Умри, Джерри!

Нет, не будешь растоптан Прохожим, идущим безжалостно по головам. Боль, оставляя узоры на коже, поднимется выше в чистых глазах; Вот и всё, уничтожил тебя день декабря. Evil not alone, 30 капель©

- Эй, ты с нами ещё? Том сквозь пелену сна, заложившую уши, кое-как расслышал эти слова, ещё меньше разобрал их смысл. С трудом разлепив веки, он попытался сфокусировать мутный взгляд на лице стоящего над ним и трясущего его Оскара. Только через несколько секунд пришло ощущение тепла, и мозг, собрав данные воедино, сообразил, что ладонь парня лежит у него на плече. Шулейман убрал руку, выпрямился и добавил: - Отлично. А то я уже подумал, что ты коньки отбросил. Пятнадцать минут тебя разбудить не мог! – ярко всплеснул руками, будто обвиняя Тома в том, что он не мог проснуться, после чего скрестил их на груди. - Как видно, доза для твоего слабенького организма великовата. Том плохо понимал его, мозг еле справлялся только с тем, чтобы выхватить из всей речи отдельные слова и попытаться их обработать. Он сел, на поводу некого инстинкта прижимая одеяло к груди, хоть ещё даже не осознал, что под ним полностью обнажён. - Какая ещё доза? – голос прозвучал хрипло, надтреснуто, незнакомо. И горло от такой простой фразы запершило почти до боли. - Вчерашней, - пожал плечами Оскар. Том упёрся лбом в кулак и закрыл глаза: из головы вылетел и собственный вопрос, и ничего не объяснивший ответ на него. Нет, голова не раскалывалась – её словно раскололи, а потом неумело собрали воедино, посадив осколки на клей. Новым проснувшимся чувством стало ощущение дикой, безумной жажды, от которой язык лип к нёбу. Это отчасти объясняло то, почему он еле ворочался. Слабость чугуном застыла в венах и мышцах. Обоняние различило запах клубники. - Вставай давай, - добавил Шулейман. – Уже четыре часа дня. Даже я так долго не сплю! – он снова всплеснул руками. Том косо кивнул и через пару секунд завалился на бок, обратно на подушку. Оскар крепко выматерился, снова встал над ним: - Сядь хотя бы. Не прикидывайся немощью. - Мне плохо, - едва не простонал Том, закрыв глаза. – Почему мне так плохо? - Потому что не всем дано мешать дурь с водкой. - Какую ещё дурь? - Ты уже спрашивал. Модифицированное экстези. Полегчало? Нет, не полегчало. Том нахмурился, изо всех сил напрягая перетравленный мозг, силясь понять, какое отношение это название, которое, он знал, как-то связано с наркотиками, имеет к нему. И он вспомнил. Сначала таблетки на протянутой ладони, а потом и то, что было до и после того, как он разглядывал разноцветные кругляши, как вертел у носа ту самую таблетку с вытесненным символом – пробитым стрелой сердцем. Оказывается, слабость может отступить, когда появляется что-то более сильное. Губы зашевелились в безмолвном шоке. Том в ужасе зажал рот ладонями. Метнулся взглядом к прикроватной тумбочке, на которой стоял открытый флакончик с розовым содержимым. Клубничная смазка. Оттуда и запах, который витал в комнате, и которым пропитался он сам. Том резко сел, натянув одеяло до подбородка, вцепившись в него до побеления костяшек пальцев. И до мозга наконец-то добралось ощущение самое страшное, добивающее. Боль в промежности. Она была несравнима с той, которую без конца испытывал когда-то, слабая, тупо-ноющая. Но она была. И она вскрыла хронический, надёжно зарубцевавшийся неведомым чудом нарыв. В полость сознания, словно гной, потекли воспоминания, мешаясь между собой. Даже лица на мгновения мелькнули. И перед глазами зависла картинка того, как этой ночью, непосредственно перед началом самого ужасного, он повернул голову вбок и столкнулся взглядом с Дами. Она смотрела так по-человечески и после этого ушла. - Как ты мог? – севшим голосом спросил Том, до рези в глазах уставившись на Оскара. Тот удивился: - Что за претензия? - Как ты мог… - словно не слыша его, повторил Том, в неверии качая головой. – Ты же знаешь, что со мной произошло? Как ты мог так со мной поступить?! – сорвался на истерический крик. Он подскочил на колени и принялся колотить Шулеймана кулаками по плечам, груди. Тот лёгким движением отшвырнул его от себя на середину кровати. - Руки не распускай, я тебе уже говорил об этом. Потому что если я подниму на тебя руку в ответ, могу и шею свернуть. - Как ты мог? – всё твердил Том. – Ты же всё знаешь. Ты сам лечил меня! - В том, что ты когда-то нашёл себе приключения на задницу, я не виноват, к тому же, жизнь продолжается. А я тебя не насиловал. Всё было по обоюдному согласию, так что претензий ко мне быть не может. И тебе, между прочим, всё понравилось. В отличие от меня. Потому что ты самым наглым образом отрубился, кончив, а я некрофилией не страдаю. Том закрыл ладонями лицо, чувствуя, как выгорает всё внутри. А Оскар после короткой паузы, внимательно поразглядывав его, продолжил: - Могу рассказать, как всё было, если вдруг не помнишь. Честно сказать, ты меня удивил. Оказывается, не такой уж ты и деревянный, а можешь ого как стонать, прогибаться и просить ещё. Хотя делать всё равно ничего не умеешь. Поверх налипшей грязи и истерического жара словно обдали холодной водой, но она не отмыла, а напротив. Том поднял к нему взгляд. - Нужно было на камеру снять, чтобы ты сам посмотрел, но можешь и на слово поверить. А то заладил – меня изнасиловали, меня изнасиловали… Да, изнасиловали, и что? Это же не повод на всю жизнь отказываться от секса? Том сжал кулаки, сдавил челюсти. Врезать, врезать, как же хотелось ему врезать! Но он не решился. Руки расслабились и безвольными плетьми легли на покрывало. - И кстати, - вспомнил Оскар, - не залёживайся, тебе ещё завтрак готовить, я тоже не так давно проснулся. - Что? - А что тебя удивляет? Думал, что то, что мы переспали, что-то меняет? Нет. Ты по-прежнему мой никудышный домработник. Я и раньше с прислугой спал, когда была хорошенькая. Так что вытри сопли и берись за дело. - Ты сволочь… - За языком следи. А то когда не надо, он у тебя больно хорошо работает. Тома замкнуло. Он схватил первое, что попалось под руку – полную пепельницу и швырнул в спину уходящему парню. Промахнулся. Хрустальная вазочка врезалась в дверь, окурки удручающим конфетти рассыпались по полу, очень символично усыпав пеплом всё то светлое, что Тому удалось вокруг себя возвести [в чём удалось себя убедить]. - Нервы тебе лечить надо, - спокойно ответил Оскар, обернувшись к нему. – И уберёшь всё. Он вышел из комнаты, а Том упал на бок, зажмурился, что было сил, скрипя зубами от всего того, что рвало в клочья изнутри. А ещё эта боль… Да, слабая, но всё равно ощутимая. Подтверждающая, что всё это было на самом деле, что всё не бред: его, Оскара, да чей угодно! Открывая глаза, Том видел всё ту же комнату, которую наблюдал ночью, но другими глазами, и снова жмурился до белых всполохов. Раз за разом. Бесполезно. И не забыть. Не выдрать из себя картинки воспоминаний и ощущения, всё ещё блуждающие на коже злобными призраками. От запаха клубники тошнило, выворачивало, сдавливало лёгкие до невозможности сделать новый вдох. Том точно знал, что отныне возненавидит эту ягоду и в жизни больше не возьмёт её в рот. Осторожно, чтобы не тревожить ноющее – из-за души – тело, он перевернулся на живот и уткнулся лицом в подушку, чтобы задушить витающий в воздухе аромат. Но она пахла парфюмом Оскара и всё той же клубникой. Хотелось перестать дышать на год. Хотелось не двигаться больше никогда, заснуть и переждать это страшное время. Том свернулся в клубочек, обняв себя поперёк живота, подтянул колени к груди. В голове помимо воли всё мелькали картинки прошлого и едва прошедшего, упорно цепляющегося за настоящий момент, продолжающегося. Не забыть. Он прокручивал в голове последний разговор с Оскаром, отчаянно ища ответ на вопрос – как он мог так с ним поступить? За что? А фоновое сознание упорно сталкивало прошлое с настоящим, сравнивало. Кровь и слёзы против стонов. Хруст вывернутых суставов против того, как сам выгибался навстречу. Боль против удовольствия. Том предпочёл бы сойти с ума только ради того, чтобы перестать об этом думать. Но мысли упрямо продолжали виться, сталкиваться, мириться между собой, подталкивая своего носителя к тому, что действия Оскара по отношению к нему не были преступлением, и насаждая тем самым успокоение. Не верилось, да пришлось поверить. Было и было. Нужно просто попытаться забыть. Наконец-то Том выбрался из постели, но когда встал на ноги и сделал шаг, боль на мгновение прострелила обжигающей стрелой, выбивая из глаз свет и взрывая веру в то, что можно жить и после того, что произошло этой ночью. Не потому, что боль была невыносимо сильной – потому, что он помнил, насколько сильной она может быть, и как тело может ощущаться сплошной рваной раной. Том осел на пол, сложился в невозможной позе и спрятал лицо в переплетенных на коленях руках. Грудь рвало, дыхание превратилось в дрожь. Только через час Том более или менее пришёл в себя. Даже не попробовав собрать с пола свою одежду, он завернулся в одеяло и вышел в коридор, желая скрыться в своей комнате. Но через пару метров едва не столкнулся с вышедшим из-за угла Оскаром. Он отвёл взгляд, сжимая одеяло на груди. Стыдно не было, но смотреть на Шулеймана не хотелось. Потому что Том ему, чёрт побери, верил! Верил, доверял и со всей своей глупейшей наивностью был уверен, что он не причинит ему вреда, не тронет! Но Оскар предал его доверие и растоптал так, что теперь было не вздохнуть. Это было, как если бы человека, чудом вставшего после остановки сердца, кто-то пырнул ножом в спину. - Молодец, - расслабленно проговорил Оскар, скрестив руки на груди. – Я как раз шёл сказать, чтобы ты уже выметался из моей комнаты. - Уже ухожу. «И из дома твоего тоже» - хотел бы добавить Том, подумал в мыслях, но понимал – куда ему идти? - Ага, здорово. И одеяло верни на место, - Шулейман кивнул в сторону своей спальни. - Я сейчас оденусь, и заберёшь. - Нет, - как-то даже весело ответил парень, крутанув головой. – Сейчас. Он оказался ловчее успевшего только отскочить Тома, одеяло победным трофеем перешло к нему в руки, на губах заиграла улыбка. Том отвернулся, до побеления пальцев вцепившись в собственные плечи, ощущая прикосновение прохладного воздуха к голой коже, и бросился прочь. Хлопнул дверью ближней ванной комнаты, замотался в два полотенца, хоть никто его уже не видел. Его трясло. Пульс вибрировал у горла и гудел в ушах. В голове звенел смех Оскара, прилетевший в спину во время бегства. От жажды свербело в горле, казалось, вот-вот оно потрескается изнутри. И это ощущение уволакивало в прошлое, топило, крало свет. Грязь проступала на коже, облепляла. Его растоптали. Четыре выпавших из жизни года назад. Сегодня ночью. И только что. Словно в полусне, на негнущихся ногах Том подошёл к раковине, выбросил в неё зубную щётку и, наполнив стаканчик из-под неё водой, залпом, с невыносимой жадностью выпил. Потом ещё и ещё, десять стаканов подряд, пока желудок не переполнился до боли.