Умри, Джерри!

Сжимая пальцами ребро подоконника, Том исступлённо смотрел в окно. На улице неуклюже пикировал с неба мокрый снег и таял, не долетая до земли. С его приходом действительно всё изменилось, и даже чуточку раньше. Стало хуже. Иной раз до невыносимости. Том не мог смириться с произошедшим и не мог забыть. Всё то, что дремало на дне памяти, поступок Оскара всколыхнул, воспалил до состояния раскаленных углей, которыми набило живот и черепную коробку. Тихое хроническое воспаление психики, безмолвная агония, от которой не умереть, но и не жить. Мысли терзали неумолимо, зверски, не взирая на то, что их носитель не желал думать обо всех своих кошмарах. Том мечтал хотя бы на час забыть. Но память не желала утекать обратно за тихую грань сознания. Когда одна картинка покидала сознание, ей на смену приходила другая, воспоминания сталкивались, соединялись, раз за разом заставляя сравнивать. Слёзы, крики мольбы и запах сырости. Запах клубники и приступы смеха. Боль, от которой хотелось умереть, и грязь, от которой не отмыться. Крысы. Крысы… Темнота. Том зажмурился и снова открыл глаза. За окном ничего не изменилось: стекло со стороны улицы было всё таким же влажным, внизу темнел асфальт – такой же мокрый. И внутри тоже было темно и сыро от невыплаканных слёз обиды, которые не желали покидать душу, не жгли, но топили. Тому было всё равно на то, что, по факту, Оскар не применял к нему физического насилия и на самом деле подождал, пока он не стал готов. Плевать. Для него это было изнасилованием. Чем-то мерзким, мало чем отличающимся от того, как его разрывали по живому, ломали и топтали в грязи. Просто без крови. Вот и вся разница. И Оскара в глазах Тома ни разу не оправдывала иллюзия собственной добровольности, в которую он пытался поверить, но не смог. Чёрта с два! Шулейман накормил его наркотиками, чтобы он не смог остановиться, а теперь от этого умирал заживо. Том верил ему, а он обманул его доверие, растоптал и измазал в грязи, которой – вперемешку с кровью – на нём и так было настолько много, что впору искать сменную кожу. Как в сказке. Только вера в возможность сказки ничего не смогла изменить. Даже лучика света в царстве суровой реальности, комочка так необходимого тепла не стало. Том перестал подпускать к себе Дами, потому что она была продолжением своего хозяина, рядом с ней Том ощущал Его. И потому, что в некотором смысле она тоже была предательницей – она ведь всё видела, но никак не вмешалась, не попыталась отрезвить его, несмотря на то, что также искала в нём недостающую любовь. Глупо винить в чём-то собаку, но иначе не получалось. Его предали все, кто был рядом, те двое, которыми ограничивался для него мир. А огромному миру за окном на него было наплевать, и из-за своего равнодушия теперь он казался вовсе бутафорским. Необъятная картонка, на которой кто-то водостойкой краской нарисовал дома и небо. А самое страшное, что у него даже не было выбора. И даже сейчас ему было никуда не уйти. Дни, следующие за злополучной ночью, были выцветшими и странными, похожими на сон, от которого никак не проснуться. Не кошмар даже – лабиринт безысходности, из которого никак не найти выхода, не дождаться рассвета. Тома опутали слишком много нитей, из которых было не выпутаться, и не было ни ножниц, ни ножа, и конец было не отыскать. Он практически перестал что-либо делать по дому, а готовить прекратил вовсе, потому что на кухне вероятность столкнуться с Оскаром была наиболее велика. Когда же они всё-таки встречались, Том не смотрел на него и не обмолвился с ним ни единым словом. Шулейман на удивление не пытался заставить его работать нормально и ничего не говорил по этому поводу. Раскаялся ли в своём поступке, жалел и позволял прийти в себя? Или ему было всё равно, выполняет ли он свои обязанности – и правда, невелик прок с такого работника. В этот раз Том не пытался поверить в позитивный и светлый вариант. Он не задумывался о том, почему Оскар позволяет ему прохлаждаться и не обращал на это внимания. Главное – что не трогает, остальное не имело значения. О том, что будет дальше, Том не думал. Никогда он не имел привычки заглядывать далеко в будущее, а теперь потерял даже тот ничтожный жизненный ориентир, бывший ему точкой опоры. За спиной открылась дверь, и зашедший Оскар сообщил: - Ко мне сегодня Эванес придёт. - А я здесь при чём? – Том даже не обернулся, только сильнее сжал ребро подоконника. Но за две секунды он успел подумать, сопоставить несколько фактов и прийти к ужасающему выводу. - Ты сволочь… - выдохнул Том, перестав видеть что-либо перед собой и чувствуя, как гулко забухало сердце в горле. Шулейман вопросительно выгнул бровь и скрестил руки на груди. - Интересная предъява. Только ты не имеешь права мне её кидать. - Только попробуй, - прошипел Том, развернувшись к нему, впился взглядом загнанного в угол зверя. Он говорил непонятно, но был уверен, что Оскар прекрасно понимает его. Потому что в голове сидела больная уверенность, что друг к нему в гости придёт не просто так. Оскар вновь поднял брови, тем не менее, продолжая совершенно спокойно, со свойственным себе наплевательством на всё смотреть на него, и спросил: - Ты головой часом не ударялся? Том не совсем понял, к чему этот вопрос, и это чуточку переключило. Ответил правду: - Нет. - Тогда почему ведёшь себя, как стукнутый на всю голову? Я тебе одно, ты мне другое. Ты сегодня вечером понадобишься мне в качестве прислуги, так что заканчивай болеть и немощь из себя изображать. Сомневаюсь, что у тебя до сих пор задница болит. У Тома перехватило дыхание, потому что снова так просто, безразлично о боли, отчасти даже с насмешкой. - Ты меня слышишь? – на всякий случай уточнил Шулейман, пощёлкав пальцами, что выглядело ещё большей издёвкой. - Слышу. Но я не буду вам прислуживать. - А у тебя есть выбор? Я и так позволил тебе полениться, потому что толка с тебя мало. Но с принеси-подай ты справляешься, этим сегодня и займёшься. - Нет. Я больше не хочу с тобой работать. - Если ты больше не хочешь на меня работать, то ты и не должен больше у меня жить. Честно? Честно. Нет, не честно! Для Тома это было именно так. Но в то же время понимал, что в этом споре он проиграет. Он опустил голову. Расценив этот жест и его молчание как капитуляцию, Шулейман кивнул сам себе и добавил: - То-то же. Эванес приедет к семи-восьми вечера, ты должен быть в зоне досягаемости, чтобы я тебя не дозывался по десять минут. И приведи в порядок дом. Убрать наведенный Оскаром бардак оказалось на удивление несложно. По сути, когда голова занята мыслями, нет особой разницы, что делают руки. Том даже почти не устал, хоть пришлось пройтись по всей квартире. Бросил взгляд на часы – двадцать пять минут шестого. Под ложечкой заныло. Ближе к обозначенному времени Том снова выбрался из своей комнаты. Скрепя сердце, потому что теперь всё это начало казаться невыносимым унижением, поставил на стол в гостиной бутылки и бокалы, подготовил всё. Отныне каждое слово Оскара опаляло лавой, а каждое действие по его наказу и для него ощущалось пыткой. Сделав всё, он ушёл обратно, обнял колени. «Не вспоминайте обо мне. Я не хочу вас видеть». Но о нём вспомнили уже во время первого бокала, потому что он забыл поставить пепельницу. - Иди сюда! – крик-требование Оскара вспороло тишину комнатки и ворвалось в сознание. Том зажмурился, стиснул свои плечи и через полминуты пришёл в гостиную. Остановился максимально далеко от них, у самого порога. - Я же всё сделал? Что ещё? - Пепельница где? – вопросил Шулейман, разведя рукой с подожженной сигаретой. Они оба курили, роняя пепел прямо на столик. Тяжело вздохнув, Том скользнул взглядом по комнате. Он точно помнил, что видел пепельницу где-то здесь. И да, она была в гостиной, стояла на подоконнике, но «в такой дали» парни её просто не заметили. Поставив пепельницу на край стола, Том хотел уйти, но Оскар остановил его: - А вытереть? – вопросительно выгнул брови, затем взглядом указал на присыпанную серыми хлопьями крышку стола. Том сделал и это. Чтобы не подходить к ним, тянулся через стол и стоял в неудобной согнутой позе, чтобы не опускаться на колени. Впервые в жизни он матерился про себя и упрямо жёг взглядом столешницу – что угодно, только бы не видеть их лиц. А потом, когда он закончил, его не отпустили – велели сидеть при них, чтобы был под рукой, если ещё что-то понадобится. Забравшись с ногами в дальнее кресло, Том подпёр кулаком челюсть и отвернул голову. Но, к сожалению, ещё и не слышать их разговоров он не мог. - И где ты его такого отхватил? – вальяжно поинтересовался Эванес. Голос уже звучал пьяно, потому что в крови был не только алкоголь. - Не важно, - махнул рукой Оскар. - Нет-нет, делись информацией. Где взял такой интересный экземпляр, тем более совершенно не свойственный тебе? - Где взял, там больше нет. А что, и себе хочешь? - Может быть… - задумчиво протянул блондин, глянул в сторону Тома и вернулся к другу. – Но просто интересно, где вы могли познакомиться. И как он прошёл кастинг на фоне конкуренток погрудастее, если узнал как-то о том, что ты ищешь новую прислугу, и пришёл устраиваться? - добавил со смехом. - Это было стечение обстоятельств, - равнодушно пожал плечами Оскар. - Мне нужна была домработница, но было лень её искать, а он подвернулся под руку. - На улице, что ли, подобрал? - Алло! Говорю же – где взял, там больше нет! Это мой личный гребанный эксклюзив. - Я тоже хочу эксклюзив! - Эксклюзив на то и эксклюзив, что он есть только у избранных, - Оскар ухмыльнулся и медленно втянул дым, после чего затушил окурок. – И даже если я скажу, где взял его, ты там себе всё равно вариант не подберёшь, потому что я забрал лучшее из возможного. Нет, конечно, я рассчитывал изначально на другое, но всё же… - А по мне, вариант интересный: необычный и потому привлекательный, - Эванес, подперев челюсть кулаком, вновь взглянул на Тома. – Кстати, - перевёл взгляд обратно на друга, - как он? Думаю, не просто так ты его держишь, полагаю, есть у него какие-то особые способности, которые покрывают ужасную работу. - Там дело обстоит ещё хуже, чем со всем остальным. - Да? – в голосе Эванеса слышалось неверие и интерес. Он повернулся к Тому и похлопал по дивану: - Иди сюда. Том всеми силами старался не слушать их и не обращать внимания на то, что о нём говорят, как о какой-то редкой зверушке, которую нынче модно держать при себе. Но последние их фразы впились в слух стальными крюками, а обращение, последовавшее за ними, запустило электрическую, жгучую волну, прокатившуюся под кожей. - Иди сюда, - повторил блондин. Его голос звучал по-доброму, в чём-то даже ласково, ничего в его интонации не предвещало беды. Но всё в этом мире бывает обманчиво. Том сам не заметил, как встал, повинуясь той волне, что взыграла внутри. Смотрел на него в упор, напряжённо, не моргая, и проговорил: - Иди к чёрту. У Эванеса вытянулось лицо, и брови поползли от изумления вверх. Оскар же не дрогнул ни единым мускулом, будто бы чего-то подобного и ждал. - Мне показалось? – блондин вопросительно посмотрел на друга. Он действительно думал, что ослышался, настолько не мог поверить, что какая-то там прислуга может себе такое позволить. Шулейман прекрасно слышал, что Том сказал, но, словно давая возможность исправиться, как ни в чём не бывало обратился к нему: - Что ты сказал? Повтори. Том не сказал ничего другого, исправляясь и спасая своё положение, но и не повторил, просто быстро ушёл к себе в комнату. От раздирающих грудь эмоций, замешанных на беспомощности, ударил по двери кулаками, потом ногой и съехал по ней на пол, обнял себя за плечи. Даже свет не зажёг, несмотря на мрак, а когда стало не по себе, и собрался потянуться к выключателю, по позвоночнику несильно ударила дверь. Он отполз от неё, зверьком снизу смотря на Оскара. Тот сложил руки на груди и поинтересовался: - И что это было, Котомыш? Не дожидаясь ответа, он пребольно схватил Тома за ухо и оглушительно-звучно повторил: - Что это было?! - Отпусти! На глаза навернулись невольные слёзы от боли, Том принялся бить его по руке, потом вцепился в неё, пытаясь убрать от себя, но Оскар по-прежнему был намного сильнее. Около лица оказалось его запястье, и Том, даже не думая, что делает, со всей силы укусил за него. Шулейман рефлекторно отдёрнул руку и ударил в ответ – наотмашь по лицу. Том упал на пол, прижал через пару мгновений, которые приходил в себя, ладонь к пульсирующим от удара губам, затем отнял её. В чашу бледной ладони сорвалась багровая капля крови. - Шутки шутить со мной решил? Окей, я тоже пошучу! Том не разобрал смысла предупредительного окрика, потому что Оскар слишком быстро приблизился, а после и вовсе схватил его за волосы и потащил куда-то. - Нет! Яркий свет гостиной ударил по глазам. Оскар швырнул его на пол перед диваном и бросил другу: - Хотел попробовать лично? Вперёд, разрешаю! Том сидел на пятках, оцепенев, не поднимая взгляда и дыша от шока настолько тихо и поверхностно, что грудная клетка совсем не двигалась. - Вот это у тебя методы воздействия, - отозвался Эванес. Он склонился вперёд и поднял лицо Тома за подбородок, стараясь не испачкаться в крови, струйкой вытекающей из разбитой губы, и бегло, с видом искушенного знатока оценивая ущерб. Том отвёл взгляд максимально в сторону, а он всё равно бегал, зрачки дрожали. Том не шевелился. От всплеска воинственности не осталось и следа – её место заняло ледяное пепелище, которое вот-вот должно было залить алым цветом боли и ужаса. Он всё понимал, но даже не пытался сопротивляться и спастись. На подкорке паразитом сидела выученная беспомощность – что пытаться дать отпор бесполезно, всё равно ты слишком слаб, всё равно с тобой сделают то, что захотят, вывернув руки и ноги, как шарнирной кукле, и причинив ещё больше боли. Том впервые в жизни почувствовал, как болит сердце – не в переносном смысле, а в прямом. В том смысле, как умирают от страха. Их было двое, и каждый из них был минимум вдвое сильнее его. Сопротивление бесполезно. А когда-то их было четверо, и каждый из них… Блондин что-то сказал ему, улыбаясь расслабленно, мягко, погладил большим пальцем по щеке. Высшая степень напряжения. И психика просто не выдержала. Глаза закатились, и Том свалился без чувств на бок. - Не понял? – проговорил Эванес, так и зависнув с протянутой рукой, повернул голову к Оскару. - Чёрт, - выругался тот, - кажется, перестарался. Он перевернул Тома на спину, похлопал по щекам, проверил пульс и добавил: - В обморок упал. Эванес чуть кивнул, сминая пальцами фильтр сигареты, затем закурил, даже не думая помочь, задумчиво наблюдая и цепляясь слишком заинтересованным взглядом за бледное лицо Тома. - А знаешь, так даже лучше, - проговорил он. – Я в последнее время подумываю о том, чтобы трахнуть кого-то во сне или отключке. - Я его тупо припугнуть хотел, потому что он боится секса как огня, кто ж знал, что он в обморок грохнется. – Оскар нахмурился, снова похлопал Тома по щекам и вернулся к товарищу: - И как психиатр могу тебе сказать, что желание поиметь бесчувственное тело не есть вариант нормы. - То есть облом? – недовольно поинтересовался блондин. – Оскар… - Руки прибери! – повысил голос Шулейман. – Говорю же – прикол всё! - Да ладно тебе, он даже не узнает, раз ты так печёшься о его душевном равновесии. - Поверь мне, у него в голове такая шиза, что он надумает себе, даже если ничего на самом деле не будет. Оскар, подхватив Тома подмышки, приподнял его, намереваясь отнести в спальню, но, подумав пару секунд, бросил: - Чёрт с ним, пусть здесь лежит. Сложив его в кресло, Оскар вернулся к распитию. И почему-то никого не насторожило, что Том не пришёл в себя до того момента, пока они ближе к утру не закончили вечер.