Умри, Джерри!

Всё слишком просто, Чтобы сходу всё принять. И стоит ли задавать Столько вопросов? Ты сам это создал – Отпечатки пальцев как печать. Но ты знаешь, что всё поменять, Никогда не поздно. Evil not alone, Не сходи с ума©

Утро выдалось солнечным. Открыв глаза, Том щурился от заполняющего комнату света и несколько минут просто ленно моргал, не торопясь вставать. Перед глазами, как и обычно, были электронные часы с календарём. Том скользил сонным взглядом по их небольшому экрану, не считывая цифр, и вдруг нахмурился. Что-то было не так. Он несколько раз моргнул, крепко, до светло-алого под веками, жмурясь, и снова устремил взгляд в экран. На нём красным светилась информация о сегодняшнем дне: «10:03», «23 декабря». А вчера было девятнадцатое число. Даже ничего не думая от непонимания, Том взял часы в руку, потряс – дата не изменилась. Выключил и включил. По-прежнему двадцать третье декабря. Шутка? Том перевёл взгляд на дверь, думая о том, зачем Оскару так шутить над ним. Не смешно ведь. Не смешно, если не знать о том, что Том уже «терял» время, целые годы. «Джерри» - выстрелило в голове имя, нагоняя страха и дрожи. Том снова выключил и включил часы, затем, чувствуя, как от самого нежеланного шока накатывает паника, позвал: - Оскар? Оскар, ты дома? Прошу тебя, иди сюда! От страха забылось всё и хотелось только одного – получить подтверждение, что Джерри не было, что это всё розыгрыш, провал в памяти, или получить любое другое объяснение. Том нащупал в ящике тумбочки телефон, намереваясь позвонить Шулейману, но, разблокировав экран и опустив в него взгляд, замер; кислород заперло в лёгких. Его руки, особенно правая, были перепачканы в запёкшейся, почти чёрной крови. От ужаса и шока не получалось сделать вдох. Том не слушающимися пальцами набрал номер Оскара и прижал телефон к уху, моля про себя: «Возьми трубку. Прошу тебя, возьми трубку». «Абонент, которому вы звоните, временно недоступен», - ответил механический голос. Недоступен навсегда. Телефон выпал из онемевшей руки. Кусочки пазла сложились в жуткую, необратимую картину. Это не провал в памяти и не шутка. Просто Джерри вернулся. Просто до невыносимости. До фатальности. Том ведь не мог простить Оскару его действий, возненавидел и в запале разбитости пожелал смерти, но не смог. Но пришёл Джерри – его защита, как объясняли доктора – и избавил от обидчика и угрозы. Мёртвые никого не способны обидеть. И Оскар его не обидит больше никогда. Том выскочил из постели, едва не упав от того, что запутался в одеяле. Правая нога заныла, но, не обратив на это внимания и даже толком не почувствовав, он сбросил одеяло на пол и выбежал прочь из комнаты. - Оскар?! Он звал отчаянно, едва не со слезами, бегая из комнаты в комнату. Пульс вибрировал в висках, сердце надрывалось от стука. Но Оскара не было нигде: ни на кухне, ни в его спальне, ни в одной из ванных комнат. Ни намёка на него, даже пепельницы были пусты. Поняв, что огромная квартира попросту закончилась, Том остановился около стены, исступлённо, неверующе смотря в пол. Потом в отрешении вернулся в свою комнату, сел на пол, прислонившись спиной к кровати, и снова взял мобильный телефон. С надеждой набрал номер Оскара, но ответил ему не он, а всё тот же скрипучий механический голос. «Этого не может быть. Не может…». Том снял с тумбочки часы, вглядывался в беспощадные красные цифры с таким молящим напряжением, что микросхемам впору было перегореть. Но они были неумолимы и просто продолжали делать свою работу. 23.12. Том швырнул часы об пол и закрыл лицо ладонями, не плача, но хрипло всхлипывая так, что болело в груди. «Не может быть…». В нос заполз сладковато-металлический запах крови, сохранившийся в тёмно-бардовых корках и разводах на коже. «А вдруг это кровь Оскара?». По пищеводу ударил рвотный позыв. Том отдёрнул руки от лица. Захотелось отрубить себе кисти, перепачканные в самом страшном грехе. Он убил. Убил. Лишил человека жизни. И от крови на руках уже никогда не отмыться, хоть облейся растворителем, потому что она останется на совести и в душе. Он убил Оскара, того единственного, кто не остался к нему равнодушен. - Прошу тебя, прости… - проскулил Том, вновь согнувшись, упёршись лбом в колени. Его трясло. Его ломало так, что, казалось, не было и нет ничего страшнее. Нет ничего страшнее, чем когда душа бьётся в агонии от того, чего уже не исправить, и расползается на куски. Как бы Оскар ни поступал с ним, это не имело никакого значения. И всё вдруг начало видеться в совершенно другом свете и восприниматься иначе. Да, Оскар фактически принудил его к сексу, которого он так боится, накормил таблетками и переспал. Но он же, чёрт побери, не изнасиловал его! Не причинил боли! А даже если бы так, он бы всё равно не заслужил этим смерти. Ничем бы не заслужил. Всё вдруг стало таким незначительным по сравнению с тем, какую реальность представило новое, обманчиво светлое утро. - Пусть это окажется неправдой… Пусть… Но всё было правдой, иначе не складывалось и себя, увы, обмануть не получалось. Он больше не имел права называться нормальным и пытаться себя таковым считать. За три дня Джерри уничтожил его веру в то, что он сможет жить обычной жизнью. Том зажмурился что было сил, сжал челюсти до боли, сквозь стиснутые зубы поскуливая от того, что рвало изнутри, выедало, травило. Никогда он не помышлял, что подумает так и почувствует, но сейчас бы он отдал жизнь за то, чтобы Оскар был жив. Лучше умереть, чем быть убийцей. Джерри – исчадие ада. Но кровь всё равно на его, Тома, руках. И его будут за это судить. Он убил человека. Ещё одного. Оборвал жизнь своими руками и чужой головой, но это – болезнь с крысиным именем – не оправдание. Это не оправдывало его даже в собственных глазах. Он убийца. И рано или поздно о его жутком деянии узнают и справедливо накажут. Закроют теперь уже до конца дней в больнице или посадят в тюрьму. И он вынужден будет до последнего вздоха помнить о том, что сделал, не имея возможности забыться и убежать. От этих мыслей Том почувствовал, как сердце медленно опускается куда-то вниз и там сжимается, затихает, а после оно сорвалось в болезненно гулкий вальс: медленно, ровно, как метроном. Он не простит себя и его не простят. И никогда не позволят забыть, куда бы он ни попал – ни в больнице, ни в тюрьме. Том зажал ладонью рот, сгорая изнутри, погибая, роняя жгучие слёзы. И вдруг в пропитанной светом тишине прозвучал дверной звонок. Дыхание оборвалось, сердце начало биться тихо и быстро-быстро. Он поднял взгляд к дверному проёму. Вот и всё, за ним пришли. Звонок протяжно, настойчиво повторился. Том подорвался с места, заметался в охватившей сознание и тело панике. Он не хотел в тюрьму, он не хотел жить за решёткой и до глубокой старости помнить, он не мог представить, как будет смотреть на суде в глаза отцу Оскара. Кинувшись к кровати, Том сорвал с неё простыню и принялся отчаянно дёргать, пытаясь порвать. Счёт шёл на секунды. Треск наконец поддавшейся дорогой ткани смешался с гулом в ушах. Он потянул за разрыв, отрывая от простыни ленту, почти ничего не видя из-за пелены слёз. - Что ты делаешь?! Том подскочил на месте и развернулся на голос, во все глаза, безумным от истерики, шока и неверия взглядом впившись в стоящего на пороге Оскара. - Ты мне квартиру решил порушить? – добавил тот, подошёл и, бегло оглядев разорванную простынь и нахмурившись, добавил: - Не понял? Ты что, повеситься собирался? Том не отвечал, не моргал, только подбородок мелко дрожал. Не веря своим глазам и не разбирая смысла его претензий, он шагнул к Оскару, коснулся плеча, затем провёл ладонью по щеке, скользя взглядом по лицу и заглядывая в глаза так, словно видел что-то совершенно диковинное, необъяснимое. Оскар даже замолчал от такого необычного поведения, затем перехватил его запястье и опустил. - Что с тобой такое? Что за беспричинный приступ нежности и любви? - Оскар, ты жив… У Шулеймана в изумлении брови дрогнули вверх, затем он окинул его скептическим взглядом и ответил: - Вот это поворот… Ты запасы мои нашёл, что тебя так переклинило? - Какие запасы? - Порошок, колёса… Разное. Что брал? - Ничего не брал, - Том чуть мотнул головой, всё ещё не сводя с него глаз, затем потянулся к нему и обнял, расплывшись в улыбке, хоть по щекам по-прежнему текли слёзы. – Оскар, ты жив. Как же я рад тебя видеть… Я так испугался… И плевать на всё, что было, на все некрасивые слова Оскара и поступки. Том уже простил его. Главное, что он жив. Но радость и облегчение треснули и разлетелись на тысячи осколков, когда в голову пришла мысль: «Если это была не кровь Оскара, то чья?». - Где Дами? – отпрянув от него, испуганно спросил Том. - Там она, спит в коридоре. Дами! Собака прибежала и ощетинилась у порога, смотря на Тома, но после, принюхавшись к чему-то неуловимому в воздухе, успокоилась. Признала. «Оскар жив. С Дами всё в порядке, - оглушённо от пережитого ужаса думал Том. – Но чья тогда это кровь? Чья?». Шулейман схватил его за руку, подняв к себе ладонью, вырвав из плена жутких мыслей, и вздохнул: - Господи, как же можно быть таким бедовым? Как ты умудрился себе так руку изувечить? Не понимая, что он имеет в виду, Том перевёл взгляд к своей ладони. И правда, на ней красовался глубокий порез, заходящий на запястье, которого он от шока просто не заметил. Вот откуда кровь. Получается, Джерри не было? Но куда тогда исчезли несколько дней? - Оскар, как я порезался? – уже более осмысленно спросил Том. - Откуда я знаю? – удивился Шулейман. – Меня три дня дома не было. Я же говорил девятнадцатого вечером, что уезжаю к папе, просто задержался дольше запланированного. - Тебя три дня не было дома? Да, теперь, успокоившись, Том начал вспоминать их последний разговор перед тем, как вдруг наступил сегодняшний день. - Да. Ты что, не заметил? – вопросил в ответ Оскар. Том покачал головой, затем сконфуженно ответил: - В смысле, заметил. - Ты странно себя ведёшь. В чём дело? – Шулейман сощурился, впился взглядом в глаза. Том отвёл взгляд и пробормотал: - Мне кошмар приснился. И я не понял, что это сон… - Да? – в голосе Оскара звучало неверие, оно же читалось в глазах. Том кивнул, не поднимая взгляда, отступил к кровати и шикнул от боли в ноге, рефлекторно хватаясь за больное место. - Что там у тебя? – Шулейман уже говорил без смешливости, требовательно, но не грубо, шагнул к нему. - Ничего. Нога болит. - А почему болит? Том неопределённо передёрнул плечами, ведь причины боли он и сам не знал. К горлу вновь начала подступать паника. Теперь он боялся того, что Оскар узнает о «визите» Джерри. Или что это было. - Штаны снимай, - скомандовал Шулейман, прежде чем он успел хотя бы для себя придумать возможную причину боли. Не зная, что ещё делать, Том повиновался и медленно спустил штаны. Оскар вопросительно повёл бровью, смотря ему куда-то повыше колена, и спросил: - Что с ногой? Том тоже опустил взгляд к бинтовой повязке на бедре, которой он точно не делал. Голову готов был дать на отсечение, что не делал. Он развязал тугой узелок и размотал бинты, только после этого, когда всё и так было видно, ответив: - Меня Дами укусила, - удивление, которое он испытал, увидев глубокий, рваный след от мощных челюстей, не скрылось в голосе. Продолжая смотреть на укус, Оскар кивнул: - Понятно, - и ушёл. Дами убежала за ним. А Том сел на кровать, так и сжимая в ладони отрез бинта и отрешённым взглядом смотря на дверь. Он не помнил, что происходило в прошедшие три дня. Он не помнил, как вспорол руку. Не помнил, как Дами нападала на него, и как он бинтовал рану (он даже не умел этого делать). И Дами в первые секунды очень странно на него отреагировала, будто до этого видела кого-то не того. Объяснением всему этому могло быть только одно, самое неутешительное – Джерри был здесь. Том лёг на бок, подтянув колени к животу и прижимая к груди бинт. «Господи, пусть я ошибаюсь…». И если Джерри был здесь, то как он так сильно порезался? Что делал с ножом? «Он зарезал своих жертв» - всплыли в памяти слова докторов центра. Том изо всех сил зажмурился, отчаянно не желая верить в то, что чудовище, поселившееся в нём, воскресло.