Хоритенский треугольник

— Папа? Малис просунул голову в дверь и заглянул в рабочий кабинет отца. Тихо, никого нет. Но странное чувство не покидало его, что здесь совсем недавно был Лестат Эш и та, о ком Малис Эш не переставал думать ни днем, ни ночью. Засыпал, а перед глазами взор с поволокой, открывал глаза — все те же ореховые наивные глаза виделись. Хотелось срываться и мчаться к ней, чтобы схватить в охапку и залюбить до смерти. Еще и по ночам снилась… Каждую ночь… — Папа? — Малис снова позвал, уже громче, но ответа не последовало. Рабочий кабинет отца, наполненный днем гулом телефонных звонков и шелестом бумаг, ответил звенящей тишиной. Отблеск ночного светила, пробиваясь сквозь крохотную щель в тяжелых портьерах, высвечивал пылинки, кружащиеся в неподвижном воздухе. На огромном дубовом столе, днем, как правило, заваленном документами, сейчас лежала лишь забытая одинокая авторучка — чёрная, как волосы самого Лестата Эша или его, Малиса, собственные. Малис ощутил тошнотворный приступ дежавю… Одиночество и ненужности никому. А еще как будто кто-то совсем недавно был здесь и нарочно оставил свой след, аромат мяты и трав, отчего запах старой кожи и изысканного табака, всегда присутствующий в кабинете ректора, сегодня казался насыщеннее, а поэтому и более резким. Но зачем ей быть здесь? Осторожно ступая, чтобы не прогнать ни тишину, не развеять запахи, Малис подошёл к столу, осторожно коснулся его теплой поверхности. Его пальцы заскользили по гладкой, отполированной древесине. Вечно холодный Лестат Эш любил изделия из дерева, которые впитали, как он считал тепло солнца. Малис попытался представить, как отец сидит за этим столом, а его длинные пальцы грациозно перебирают бумаги, изредка он прикасается к своему стакану с тридцатилетним виски. Малис даже прикрыл глаза, пытаясь восстановить в своей памяти именно эту картину, но вместо желаемого увидел вдруг мягкий свет от камина, блеск ореховых глаз, призрачную улыбку, загадочную, манящую… Ее улыбку… Телефон звякнул смс-кой, Малис едва взглянул на заставку… И накатило… Вот маленькая эльфийка входит к нему в комнату. Смущенно улыбаясь, останавливается прямо у двери. За эту улыбку Малис готов был кинуть весь мир к ногам Тиамиры, его Мирэ. Вот только девушка в основном бывала серьезна или чем-то озабочена — мало что могло ее развеселить... Затем эльфийка скидывает с себя костюмчик нелепого фиолетового оттенка, остается в рубашке маечке и трусиках. Он уже понял, что она не носит бюстгальтер, — просто не на что было надевать. Малис давно подумывал, чтобы провести девушку по магазинам, дабы одеть по своему вкусу. Но пока что удалось только вкусно накормить. Откуда у студентки, да еще и лесной эльфийки, деньги? А ему, Малису Эшу, тратить их не на что и не на кого. Жильем в университете обеспечен. Не такое богатое, как у отца, но все же отдельное, хорошо меблированное помещение теперь уже на факультете физической магии мог себе позволить. Мало ли когда и кого ему захочется привести к себе. Но вот только почему-то, кроме Мирэ, никого не хотелось. Смешно, но и в драку кинулся, когда кто-то глупо пошутил про нее. В лоб получил, но зато и поцелуй удалось сорвать с губ той, о ком грезил… Дальше Малис раздевал бы сам Тиамиру, оттягивая как можно дольше тот момент, когда слился бы с ней и телом, и душой. Почему-то он верил, что это обязательно произойдет. Мирэ обязана… Нет, ему Мирэ ничего не обязана… И не должна… Малис просто безумно желал, чтобы эльфийка его полюбила всей душой и тогда только отдала ему свое тело. Только ему… Сердце сжалось от боли. Дар матери позволял добиться эльфийку хоть сейчас, она бы бегала хвостиком за ним по университету. Но и пример матери стоял перед глазами — нелюбимая жена, нелюбимый сын. И отец отдельно от них с матерью с вечно холодным презрительным взглядом… Как Малис мечтал изменить этот взгляд. Пусть бы отец его ненавидел, но только не холод во взоре и презрение. Что только он ни делал. В детстве, когда матери не стало, подбрасывал отцу лягушек в его любимые напитки. Взгляд Лестата Эша сразу менялся, едва он брал в руки бутылку любимого вина или коньяка. Напитки и те любил, но не сына. Обнаружив несчастное пьяное земноводное, холодно выбрасывал его, а сына одаривал очередным презрительным взглядом. Когда подрос, «шалости» Малиса стали более изысканными, а потом и извращенными. Чего только стоил поджог лаборатории. От смертоубийства его спас случай. Хотя… Ничего не происходит в этом мире случайно. Малис безумно желал, чтобы любовницу отца, вышедшую по нужде, что-нибудь или что-нибудь задержало — убивать вампирессу он передумал. Скорее, не желал вовсе. Остановить взрыв сам уже не смог — создал сильнейшее заклятие разрушения, не умел тогда силы контролировать… А вот вампирессу задержал сам самым страстным поцелуем, на какой был способен, прямо перед дверями лаборатории — пригодился матушкин дар. И снова в глазах отца прочитал только презрение — ничего больше. Данной ему властью ректор отчислил его. Дал ровно год на восстановление разваленной части башни. Обошлось Малису это недешево — большую часть матушкиного наследства пришлось потратить. Но выматывало его совсем другое, не ревность, не жажда отеческой любви, а плохое владение эманацией силы. Надо было быстрее все доделать и вернуться к обучению пусть и с наказанием — стать вечным «пациентом» у недотеп-медиков. Но проучился Малис после восстановления недолго. Не смог простить отцу ласкового взгляда, каким тот одаривал своих молодых преподавательниц. Какая-то из них всяко должна была скоро стать новой любовницей. Чуточку настойчивости, немного магии и — любовница отца нашлась и… сдалась. Малису не составило большого труда даже стать похожим на отца — прическа, манера одеваться, духи. Их можно было даже перепутать при беглом взгляде… Но брал он не только внешними атрибутами, но и задором, и молодостью, и щедростью подарков. Малис имел отцовскую глупую любовницу, как хотел, когда хотел, но чаще всего перед тем, как ту вызывал к себе Лестат Эш. Будто в насмешку… Умом Малис понимал, что долго продолжаться это не могло, но ничего поделать с собой тоже не мог. Заигрался, как понял он потом… В итоге молодая преподавательница сдалась первой и признался во всем Лестату Эшу. Не под силу ей оказалось быть любовницей двух вампиров — отца с сыном. Выбрала бы сразу одно из них, может, удалось бы избежать наказания. — Дура, — фыркнул Малис вслух, вспомнив ту несчастную. Он уселся в одно из кресел перед потухшим камином. Отцу даже летом бывало холодно, и он непременно требовал разводить огонь в тех помещениях, где находился в настоящий момент — будь то рабочий кабинет, спальня или любая другая комната. По этим следам искать его было проще простого. А он думал магия. В итоге пострадали оба — и Малис, и любовница. Малис, понятное дело, за компанию, а не только за соблазнение. Отец в гневе лишил его магической силы, прятав ту где-то среди дьюаров в лабораторном практикуме. Теперь эманацию силы в микроскопических дозах потребляли все, кому ни лень. Думал, что и дара матери лишить, чтобы не пользовался он, Малис, всеобщей любовью и обожанием. Но не получилось. Неподвластно ему оказалось то, что досталось сыну по наследству от матери. Лестат Эш сам развалил вторично ту же самую башню с несчастной лабораторией, чтобы был формальный повод снова отчислить сына. Но теперь уже на пять лет за подобное повторное правонарушение… Дурочка же преподавательница пострадала сильнее… Наученный горьким опытом, Лестат Эш заключил с новой любовницей магический договор. Подстраховался, так сказать, от измен. И где эта любовница теперь? Доходили до Малиса слухи, пока он развлекался в столице, что преподавательницу отец тоже лишил магических сил, обвинил в чем-то и сослал на каторгу. Тяжело быть любовницей ректора, а главное, весьма опасное это занятие. Так как он, Малис Эш не дремлет. Хотя… теперь любовницы отца его занимали мало, разобраться бы своими сердечными делами… Малис собрался уходить, скоро отбой — переходы раньше не закрывали на ночь, но за пять лет, что он отсутствовал, многое могло измениться. Теперь вот за критику преподавателей могли исключить из университета, а те даже в середине учебного процесса уволиться не могли, несмотря на то что их изводили студенты. Он поднялся с кресла, и неожиданно глаз выхватил огненный отблеск. Малис перевел взгляд на камин, потом на стол отца — оттуда шел странный свет, не из камина. Он выдвинул ящик… Ну конечно же, еще один магический договор, только почему-то небрежно брошенный. Разбираемый любопытством, кто на этот раз попался на удочку его отца, Малис вернулся в кресло, устроился удобнее, чтобы прочитать чужой договор и не пропустить в нем ни одного слова, ни одной буковки. — Эта еще глупее! — расхохотался в голос Малис. — Подумать только — холодное сердце ей захотелось и восстановление. Ну прямо как мне. А взамен… Это вполне предсказуемо, — Малис снова рассмеялся. — И кого же так дерзко надул папенька? Холодное сердце, подумать только… Обычное внушение… На большее Лестат Эш не способен, — уж кого-кого, а отца и его способности он изучил вдоль и поперек. — Небольшой толпе в замкнутом пространстве мог внушить все, что угодно. Именно поэтому студенты его слушали с открытыми ртами. Только действовало внушение недолго. А меня так и совсем мимо обходило… Он дочитал до конца и… не веря своим глазам, уставился на подписи сторон. Не может быть! Мирэ выглядела такой наивной, такой милой, от нее веяло чистотой и непорочностью. Для чего отец берег ее? Или это только кажимость? Ложь от начала до конца? — Притворливый щенок! Каким ты станешь, когда в шерсти проступит седина? — вскричал Малис, цитируя классика и отбрасывая листки от себя в сторону, словно они жгли руки, не давали дышать. Но потом быстро собрал их, засунул назад в стол и побежал по переходам. План, как всегда, созрел неожиданно…