Вечная весна

Фёдор ушёл в душ — с полотенцем, зубной щёткой, которую Коля покупал давно про запас, и заимствованной домашней футболкой Гоголя в руках. Николай остался наедине с тишиной и приятным ощущением того, что любимый человек под его крышей, в его ванной, среди его вещей. Это было странно и уютно одновременно, почти как сон. Он выдохнул, машинально поправил подушку на бывшей маминой кровати, которой уже пользовался чаще, чем своей, так как она была и больше, и удобнее. А затем включил Федин ноутбук. Сегодня Коля решил показать Феде «Интерстеллар». Сначала сомневался — Достоевский едва ли когда-нибудь смотрел фильмы про космос кроме «Звёздных войн», а тут почти три часа про космос, чёрные дыры и нелинейность времени. Но ему хотелось, чтобы Федя увидел что-то грандиозное. Что-то чувственное, философское, со звёздами, —это то, что явно тому понравится, тем более, раз ему так понравились «Звездные войны» и что-то очень чувственное. Пока фильм загружался, он взял плед, разложил подушки и устроил всё так, чтобы им было уютно вдвоём. Хотелось сделать обстановку как можно романтичнее: Коле даже стало жаль, что не подготовился раньше, он же планировал уговорить Федю всё-таки. На столе уже стояли кружки с чаем и немного печенек, шоколадок, особенно белых с кокосом: они Федины любимые. Пока тот был в душе, Коля успел быстро сбегать в магазин и накупил всё это добро, затем прибрался в комнате, которая и без того была чистой, лишь бы сделать обстановку более комфортной для своего любимого. Он оглядел всё и сел на край кровати, уткнувшись взглядом в экран, пока тот показывал первые кадры — пыльные поля, разрушающийся мир. Мысли неслись одна за другой. Эта ночёвка не должна быть их обычным свиданием. Коля хотел вложить в эту ночь что-то более важное для них. О том, насколько ужасна семья Феди, он знал давно, но подробности начали всплывать только сейчас, и Николай был намерен узнать больше. Коля вздохнул, развернул плед и лёг, положив голову на подушку. Он слышал, как тихо шумит вода, как скрипнул пол в ванной. Через несколько минут звук воды стих, послышались шаги и Фёдор появился на пороге, неуверенный, в чуть великоватой футболке и спортивных шортах, которые Коля оставил для него на краю кровати. Волосы ещё мокрые, щёки розовые от горячего пара. Он выглядел по-домашнему и почему-то трогательно-уязвимо. — Иди сюда, — он протянул руку, и Федя, довольно улыбаясь, устроился рядом, аккуратно, почти боясь помять плед. Николая это рассмешило. — Да помни этот плед, ничего страшного. — Я стараюсь быть аккуратным, — отозвался Фёдор, и в этом была какая-то старинная воспитанная грусть. Он лёг, поджав ноги, и прижался ближе, крепче обнимая его руку. На экране Купер уже вёл машину через пыльный буревей, а Коля чувствовал, как тихо дышит Федя, видел, насколько сосредоточено тот смотрел, насколько был увлечён, и это всё так умилительно для него. Чтобы Федя не делал, Николай всегда умилялся. — Как романтично и мечтательно он отзывается о космосе… — прошептал Фёдор минут через двадцать. — Он же раньше был пилотом. — напомнил ему Николай. — Ты ещё не всё видел. Там дальше будет библиотека. — Библиотека? — Ага. Только она… в чёрной дыре. Ну, потом поймёшь. Тот кивнул и лёг поближе, положив голову на плечо. Коля обнял его крепче и ближе, так близко, что чувствовал, как дышит Федя, как вздрагивают у него ресницы, когда на экране герои спорят о времени и любви. Минут через сорок фильм всё так же шёл, а Коля уже давно потерял ход повествования, думая о чём-то своём, пока не услышал всхлип. Тут же он вернулся в реальность — на ноутбуке уже повзрослевшая Мёрфи, и когда он опустил взгляд, то заметил, как его любовь с раскрытыми глазами хныкала над грустной сценой. Николай сразу приподнялся, не отпуская Фёдора из объятий. — Эй... ты чего? — прошептал он, тревожно заглядывая ему в лицо. Фёдор не пытался отвернуться, но слёзы текли по щекам бесшумно, будто он даже не чувствовал, что плачет. В глазах была какая-то глубокая, почти пугающая тоска, словно фильм действительно смог задеть его. Коля замер, не зная, что делать. Его первой мыслью было прижать Федю крепче, сказать что-нибудь — «всё хорошо», «это просто фильм», «не плачь»… Но каждое из этих слов казалось неправильным и неуместным. Он глянул как Фёдор плакал: тихо, спокойно, и так искренне. Давно он не видел, чтобы кто-то настолько проникся фильмом. Поэтому он решил не мешать. Пусть. Пусть проживёт это. Тем более, сцена действительно очень трогательная и грустная. Он мягко провёл пальцами по его плечу, не навязываясь, просто чтобы Федя чувствовал — он рядом. Да и в этот момент, несмотря на слёзы, Фёдор выглядел невероятно красиво. Таким честным, настоящим, прозрачным. Очаровательно. Коля почувствовал прилив нежности — тихой, глубокой, пронзительной. Хотелось взять и затискать Федю, даже почти агрессивно. Ну что за очаровательное создание плачет над фильмом? А ведь выглядил таким холодным. А фильм пока продолжался. Николай молчал. Он просто держал Федю, позволял ему прижаться, уткнуться в плечо, не торопил, не комментировал. Сцены сменялись: пыль, время, библиотека в чёрной дыре… И когда экран наконец потух, а титры заиграли всё той же тревожной мелодией, Фёдор остался неподвижен, явно находясь в глубоких раздумьях. — Ну, как тебе? — с усмешкой спросил он, глядя на свою задумчивую любовь. — Невероятно. — коротко ответил Федя, и это слово, на удивление, не имело никакой эмоциональной окраски, — правда, следующие слова уже выдавали его восхищение фильмом. — Кажется, это можно назвать лучшим, что я смотрел. Это действительно что-то гениальное. Коля тихо усмехнулся, поглаживая его по спине. — Я рад, что тебе понравилось. — Мне, если честно, после этого самому захотелось астрофизику учить. — посмеялся Фёдор. — Сколько интересных концептов. А они все реальны? Нужно позже посмотреть.. После небольшого обсуждения они легли, расположившись поудобнее. Коля разъяснил ему всё, что помнил — про дилатацию времени, горизонт событий, про пятидесятую попытку Нолана объяснить любовь как измерение, про книжные полки в пятимерной реальности и про то, как безумно круто звучит «тессеракт». Фёдор слушал внимательно, с тем же выражением, с каким смотрел фильм: будто впитывал каждую мысль, примерял её к себе, своим эмоциям и жизни. Николай чувствовал себя почти учителем, так, как обычно, наверное, чувствует себя Федя, когда занимается с ним. Поменяться ролями с ним немного весело, и Коля даже чувствует себя умным, особенно когда на него так восхищённо и внимательно глядят. Николай выключил ноутбук, задвинул его в сторону и накрыл возлюбленного пледом. Фёдор устроился рядом уже спокойный, немного задумчивый, уставившись в потолок, будто ещё не до конца вернулся из той вселенной. Он молчал, и Коля не настаивал. Он встал, чтобы набрать воды и, включив свет, вышел, а когда пришёл и поставил стакан на тумбу у кровати, заметил у Фёдора три бледных полосочки ближе к плечу. Футболка задралась, и теперь шрамы стали заметны. Он замер. Мгновение, и его мозг будто провалился в бездну. Три ровные, выцветшие полоски. Не свежие, нет, старые, почти стёртые временем, но всё равно зловеще-очевидные. Не случайные царапины, не порезы от ветки — нет. Это были именно те шрамы, которые невозможно не узнать, если хоть раз видел. Сердце сжалось. Он медленно опустился обратно рядом, стараясь не выдать своего волнения. Фёдор ничего не заметил. Он всё ещё лежал спокойно, задумчиво, будто и не здесь, будто парил где-то в том холодном, далёком космосе, где время складывается в куб и любовь — якорь. Что ж, планы на ночёвку сбываются, и вот он уже узнал две новые вещи о любви его. Первое — он плачет над фильмами, и второе — тот когда-то занимался самоистязанием. На этом он не собирался останавливаться. Коля осторожно протянул руку, касаясь краёв футболки, пытаясь не потревожить Достоевского, но желание что-то сказать, что-то спросить уже не оставляло его. Федя, ощущая прикосновение, слегка повернул голову, и их взгляды встретились. В глазах его не было ни страха, ни стыда, что, наверное, должны были быть. Не встретив сопротивления, Николай задрал края футболки дальше, обнажая больше кожи возлюбленного и опустил голову к его плечу, нежно касаясь обнажённой кожи и шрамов губами. — Что это? — спросил Коля, опускаясь поцелуями ниже. Его голос был мягким, но в нём звучала невысказанная тревога. Он понимал, как по-своему глупо звучит этот вопрос. «Что это»? Очевидно. Но за этой парой слов скрывалось большее — это мнимая просьба рассказать, что произошло. Когда, как, что было причиной начать и в последствии — он надеялся — прекратить. Фёдор несколько секунд молчал, словно не знал, как ответить, или не имел желания отвечать в принципе. Он откинулся назад, прикрыв глаза, и тихо произнёс: — Это... прошло. Я так больше не делаю. Коля молчал. Он продолжал лежать рядом, всё так же обнимая, всё так же глядя на него, но внутри уже перекатывалась волна тяжёлых, пронзительных чувств. «Прошло» — значит, было. Было не раз. Было настолько, что осталось навсегда, отпечаталось. И если сейчас это кажется далёким, кто даст гарантию, что не вернётся? Да и почему он этим занимался? Ну, почему — он знал, точнее, догадывался, но подтверждение получить хотелось. Хотелось, чтобы Фёдор откровенничал с ним прямо. — Я хочу знать. — тверже сказал он, но затем смягчился. — Я просто хочу знать, чтобы понимать, что могло и может натолкнуть тебя на это. Я не буду осуждать тебя. Федя не сразу ответил. Он какое-то время лежал, подставляясь под поцелуи, потом медленно сел, подтянул ноги и обнял их, уткнувшись лбом в колени. Поза была почти детской. Коля сел рядом, молча. Ждал. Фёдор дышал неглубоко, медленно, будто собирался с силами не для рассказа, а для прыжка в ледяную воду. Он провёл пальцами по своей голени, не глядя на Колю, и заговорил хрипло, почти шёпотом. — Коль, это будет очень лично. — Хорошо, — он кивнул. Откровенность — это как раз то, чего он хотел, чего он добивался. Федя как будто бы уже закрывается, но он сейчас обязательно переубедит его открыться ему, раскрыть свою душу. — Федя, ты можешь поделиться всем со мной. Ну же.. Фёдор ещё молчал, а Николай ждал. Он не торопил, не касался, просто был рядом — как тихое тепло в комнате, где до этого было слишком холодно. — Ты будешь меня осуждать. — вдруг начал он почти жалобно, не поднимая головы. — Нет, — сказал Коля сразу. Просто и твёрдо. — Никогда за то, что тебе было больно. Однако эти слова не возымели того эффекта, которого он ожидал. Вместо того, чтобы растрогаться и открыться, тот горько усмехнулся, почти нервно. — Это не просто «больно», Коль. Это... Это неправильно. Я делал это не потому что хотел причинить себе боль, не потому что я так справлялся с эмоциями, а потому что хотел, чтобы он меня услышал. — Чтобы он меня услышал, — повторил Коля тихо. Он не перебивал, не давал слову «он» повиснуть вопросом в воздухе. Он уже чувствовал, о ком речь. — Ну… ты же знаешь про Мишу... — Он чуть качнул головой, как будто для самого себя подтверждая. — Нет, ладно, я больше не хочу говорить об этом. Зря я это затеял… Последнюю часть он тихо буркнул, недовольно, но Николай всё равно всё услышал, от чего нахмурился ещё сильнее. Затеял? Что затеял? Хотя, если так подумать, он сам выбрал футболку с короткими рукавами, хотя он мог предложить что-то длиннее, если бы Федя попросил. Неужели он специально это сделал, чтобы заставить себя открыться ему, а теперь, когда момент истины настал, он пожалел? Глупый, глупый и одновременно умный Федя. Тот совсем затих. Плечи опустились чуть ниже, взгляд съехал вниз, будто в пол. Он теребил края покрывала, как будто в пальцах застряли слова, которые не решались выйти наружу. Всё его тело будто немного сжалось — не от холода, а от чего-то более личного, внутреннего. Федя выглядел так, словно в нём жило что-то нераскаянное, болезненное, и теперь оно собиралось выйти наружу, но он глядел на Гоголя так почти жалобно, словно до последнего надеялся, что, может быть, Коля скажет «не продолжай», отпустит, освободит. Однако он молчал, это было не равнодушие, а — принятие. Это стоит сделать. — Ну… — в итоге он себя пересилил. — Я наверное уже говорил о том, что в основном со мной сидел Миша, а не родители. В принципе моим воспитанием занимался он, а родители… Ну, я их боялся, и как-то Мишу любил больше. Ещё в детстве у меня не сложилось общение со своими сверстниками, да и в школу я не ходил, так что друзей у меня особо не было. Точнее, вообще не было. Мы жили возле одной церкви и туда часто ходили, но всё равно я особо ни с кем не поладил. Общался я только с братом, но он не мог проводить так много времени со мной… «Я знал», — думает про себя Николай. — Ну и… Я резался. — выдохнул он совсем тихо, словно школьник, который стыдливо и испуганно признавался, что не выучил стих. Он не поднимал взгляда. Щёки налились цветом — не от стыда, скорее, от стеснения, уязвимости. Казалось, он сжался весь, стал меньше, тише, как будто готовился к удару. А затем, этот удар настал, и Федя уже громче выкрикнул. — Но не глубоко! Коля тихонько рассмеялся, почти беззвучно. Смех не был истерическим, а искренним. Ситуация страшная, но Федино «но не глубоко» немного выбило его из колеи. Да и в целом Фёдор выглядел… до нелепого мило и почти трагично. Он выглядел смущённым, до глубины, до дрожи. Будто стоял перед кем-то с голыми руками и грудью, подставленный, но всё равно решившийся говорить. В каждом его движении читалась неуверенность — он боялся, что скажет не так, что его осудят, отвергнут, отпрянут. И всё равно продолжал. Потому что, видимо, где-то внутри надеялся — Николай не станет этим человеком. — Прости, — быстро добавил он, нежно коснувшись его руки. — Я не издеваюсь. Просто... ты такой хороший. Даже когда рассказываешь страшное, ты умудряешься звучать так, будто хочешь меня утешить. Фёдор опустил голову, чуть криво неуверенно улыбнулся. Всё же смех любимого немного разрядил ситуацию. В его глазах всё ещё была боль — свежая, горькая, но Коля уже чувствовал, что она не давит так сильно, когда его не осуждают. Достоевский вроде расслабился, хотя что-то Николаю говорило, что с его возлюбленным на самом деле что-то очень не так сейчас. И тогда он решил ещё чуть-чуть смягчить обстановку. — Насколько ты хорошенький, настолько же и глупенький. – он вздохнул устало. И что же с ним делать? Фёдор такой нежный, такой ранимый. Повод для угрызений совести имеет место быть, — конечно, отрицать это глупо, но всё же… — Ты просто был ребёнком, глупым ребёнком, что искал внимания. Это нормально: много кто резал себя для привлечения внимания, это не твоя вина… Тот не ответил. Он лежал, глядя в потолок, а потом перевёл взгляд на Колю. Глаза у него были уставшие, как после исповеди. Неудобно, непривычно, страшно. — Мне казалось, что если я сделаю что-то с собой, он заметит. — сказал Федя после паузы уже спокойнее. — Он вечно был занят. Учёба, церковь, кружки, мама, папа... Я был мелким приставучим комком. Я знал, что мешаю. И всё равно... Николай кивнул. Он не прерывал. Просто слушал, положив ладонь на его грудь, чтобы тот чувствовал: он рядом, он никуда не денется, а затем начал мягко расцеловывать его шрамы. — Он узнал. — продолжил Федя. — И стал приходить чаще. Чаще сидел со мной. Я тогда думал — сработало. Я победил. А потом… Он замолчал, прикусив губу. Его выражение лица… Ох. Ох. Неужели?... «Я не хочу снова винить себя за чью-то смерть…» Это просто догадка… «Родственники считают смерть брата позорной.» Но, кажется, он начинает понимать, к чему это ведёт. — А потом он повесился. — сказал он вдруг резко, будто срывая пластырь. — У нас. Дома. …И она оказалась верной. Тем не менее, он замер, как от холодного душа. Это не было просто признанием возлюбленного, а столкновением с ответственностью, словно то было лезвие, медленно вонзавшееся между рёбер. Он почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось — сжалось так, будто сейчас треснет, и он не сможет больше удерживать лицо спокойным. Он даже пожалел, что не был достаточно серьёзен, достаточно догадлив, чтобы подготовиться к… такому. Нужно было что-то сказать. Николай вдохнул глубже, медленно. Сердце билось неровно — от боли, от жалости, от страха сказать не то. Однако он знал: молчание сейчас будет хуже любого неловкого слова, тем более для него. Он притянул Фёдора к себе ближе, аккуратно, почти почтительно, как будто тот был фарфоровым, хрупким, надбитым в тех местах, где уже не спаять. Прижал лоб к его лбу, вдохнул запах мокрых волос, кожи, ещё тёплой от подушки и признания. Он хотел говорить — спокойно, просто, без высоких фраз. — Это ужасно. — прошептал он. — И я не могу представить, как тебе было тогда. Не могу. Но, Федя... мне так хочется, чтобы ты знал: я не считаю тебя виноватым. Ни на грамм. Ты не мог знать, что так случится… — Незнание не освобождает от ответственности… — тон его был почему-то спокойным, как и лицо, хоть и было заметно, насколько ему не нравится говорить об этом. — Федя, Господи, ты был ребёнком! — Н-нет! — внезапно перебил он, переходя на крик, совсем ему не свойственный. — Год! Год назад! Николай замер. Точно. Это было год назад. В пятнадцать. Это не было каким-то далёким детством, это не было «давно», это было — вот, почти сейчас. Почти на той самой грани, где Фёдор уже был тем, кем он стал. И это делало всё только хуже. — В пятнадцать, — повторил Фёдор, прерывисто дыша, как после бега. Взмокшие глаза больше слёз не сдерживали. — Я знал, как это выглядит. Я знал, что такое давление. Я понимал, что у него сдали нервы. Я видел, как он устаёт… И всё равно… всё равно цеплялся. Кричал. Давил. Мешался. Федя громко плакал. Хотя слово «плакал» совсем не передаёт всё то, что происходило с ним на самом деле. Это был не просто плач. Это был надлом, настоящая истерика. Он захлебывался рыданиями, шумно хныкал и шмыгал носом. Щёки, обычно бледные, раскраснелись, и ему будто совсем не хватало воздуха. Это было так отлично от его аккуратного плача от фильма, словно перед ним сейчас рыдал не Достоевский, не его милый и любимый Фёдя, а его мать. От такой ассоциации внезапно пошли мурашки и стало очень неприятно, тошно. Нет. Нет, он не может так думать о Феде. Как он вообще смеет допускать мысль о подобном? Кошмар. Просто кошмар. Коля чуть сжал глаза, будто отгоняя прочь этот резкий, отвратительный образ. Ему стало дурно от самого себя — от того, что его разум хоть на миг провёл эту ужасную параллель. Это был не он. Это не то, что он чувствовал. Не то, что он хотел чувствовать. Его Федя — живой, искренний, настоящий, страдающий — не был похож ни на кого. И тем более, не был похож на неё. Он выдохнул, медленно, глубоко, прогоняя чужую тень из сознания. Вернулся к тому, что важно — к Фёдору. К тому, кто сейчас рыдал в его руках, как ребёнок, сломанный и не способный больше ничего держать в себе. Уже совсем не такой аккуратный и правильный. — Ты не виноват, — выдохнул он. — Даже если ты веришь в обратное, даже если тебя убедили — ты не виноват. Ни в чём. Федя... — он накрыл его ладони своими, согревая, заземляя. — Боль не передаётся от младшего к старшему. Это не ты. Это не ты его довёл. Однако тот всё равно не слышал. Или не мог услышать. Он плакал, уткнувшись в его плечо, рыдания то стихали, то возвращались новой волной, и в каждой были вина, злость, бессилие. Фёдор пытался говорить, но из горла вырывались только обрывки — «я знал… я знал…», «не должен был…», «он был, если бы не я…» Николай держал крепче. Уже не с трепетом, не с осторожностью, а всем телом: обвивая руками, грудью, ногами, — как щитом. Он почти прижал его к себе целиком, будто хотел впитать эту боль, растворить её в себе. — Мне жаль… — хрипло прошептал он. — Мне так жаль… Коля… мне так… так жаль… Он повторял это снова и снова, как мантру, как будто бы от этих слов ему станет лучше. И плакал он ещё долго. Истерика не утихала сразу — она откатывалась и возвращалась, волнами, как прибой. Он дрожал, сжимался, вжимался в Колю, будто тот был последним спасательным кругом. Иногда он говорил что-то бессвязное, обрывочное — отдельные слова, оборванные смыслы. Иногда просто всхлипывал и утыкался в грудь, пряча лицо, будто ему было стыдно за собственные слёзы. А Николай не отпускал. Не отстранялся, лишь молча гладил его по спине, по волосам, дышал ровно, чтобы Фёдор мог уцепиться за это дыхание. Говорить что-либо смысла не было, ибо собеседник его явно был не в состоянии внимать его словам. И только когда слёзы окончательно иссякли, истощённый, опустошённый, выжатый до предела, Фёдор начал засыпать. Не потому что стало легче — просто тело больше не могло. Он осел в его руках, почти не дыша, с распухшими глазами, с зажатыми пальцами, с чужой футболкой, прилипшей к горячей от слёз щеке. Он уснул, как засыпают дети после крика, и Коля решил воспользоваться моментом покоя и заснуть вместе с ним, прижимая его к себе. Однако сон в его беспокойную голову так и не лез, и он заснул лишь ближе к рассвету. Утро было… тяжёлым. Очень. В комнате было душно. Солнце било в шторы, создавая на стене неровные тени. Голова его гудела — не от боли, а от странной, вязкой тяжести, словно он провалился в сон без дна, без начала и конца. Он открыл глаза, медленно. Первым, что он увидел, была чужая макушка. Федя всё ещё лежал рядом, но уже не спал. Он не плакал, не шевелился, не говорил. Просто лежал, глядя куда-то мимо, с таким выражением, словно ночь не закончилась, просто стала светлее. Его лицо было белым, как фарфор. Под глазами — синие тени. Губы обветрились, ресницы слиплись от высохших слёз, глаза опухшие и красные. На самом деле, он выглядел так, словно не спал вовсе. Николай не стал говорить сразу. Он только чуть подтянулся ближе и осторожно, будто пробуя воду, коснулся его руки. — Привет. — прошептал он. Ему не ответили. Выглядел он крайне подавленно. — Тебе… плохо? — Коля понимал, насколько это глупый вопрос, но что-то же надо было сказать. Фёдор чуть кивнул. — Голова болит. — Тебе воды? Он снова кивнул, еле заметно. Коля встал, словно из тумана, налил воды в стакан, вернулся. Фёдор сел, выпил глоток. Руки у него дрожали, но он старался держаться. Даже как будто выпрямился. Попытка вернуться к «нормальному», хотя бы на вид. — Извини. — тихо сказал он. Ему явно было неловко и стыдно. — За вчера. — Не извиняйся. — Коля сел рядом, мягко. — Не за что. Федя чуть опустил голову. Потом — после паузы — спросил глухо, почти боязно: — Ты ведь всё ещё хочешь быть со мной? После всего? — сказал он это так тихо, будто он сам не верил, что имеет право спросить. Он сидел с опущенными глазами, сжав стакан обеими руками, словно боялся раздавить его или — наоборот — уронить, не удержать. Он не смотрел на собеседника, очевидно, слишком смущённый. Очевидно, пожалевший своих слов. Николай тяжёло вздохнул. Какой он действительно сложный и нежный. — Ах, Феденька… — на секунду он замолчал, не зная, что сказать. Ход мыслей его любви откровенно поражал. Однако он как всегда находил слова. — Боже, как ты вообще пришёл к мысли, что я брошу тебя просто потому что ты плакал? Кажется, это действительно заставило его задуматься. На мгновение он замер, словно обрабатывая всё, что ему только что сказали, и всё, что было сказано им. Мыслительный процесс Достоевского поражал, но зато он быстро приходил в себя. Ну… вроде. Иногда. — Федя, — сказал он, чуть наклоняясь к нему и забирая из рук стакан, прежде чем тот его точно уронит. — Не смей спрашивать о таком. Даже не думай. Если ты и вправду думаешь, что вчерашнее может что-то изменить между нами, — он постарался говорить следующее твёрже. — то ты меня очень плохо знаешь. — Я просто… Я был... невыносим. — Проблемы есть, но и я не сахар. — усмехнулся Коля. — Я вот вообще маме ключицу сломал. Фёдор удивлённо поднял на него глаза, поглядывая на собеседника с каким-то недоверием и испугом. Он будто хотел уточнить, не пошутил ли Коля, ибо это было похоже больше на шутку, уж очень внезапно это вышло, да и Николай не выглядел обеспокоенным… Но и врущим не выглядел. — Что? — спросил Федя тихо, почти шёпотом. — Это как?... — А вот так. Подрался с ней. — он пожал плечами, будто говорил о чём-то, с чем давно свыкся, будто говорил не о себе вовсе. — Это было не потому что я хотел, а потому что она полезла на меня первой. В пьяном угаре. И я испугался, потому что это было впервые. Она, конечно, и до этого пила, истерила и кидалась, но тогда прям страшной была, а мне было тринадцать. Ну и я сильный, что-то вот толкнул её, и она упала неудачно. — он усмехнулся, хотя понимал, что ничего смешного в его рассказе не было, так ещё и Федя может как-то не так понять. — Она тогда визжала, как сумасшедшая, плакала. Что-то во мне щёлкнуло и до меня дошло, что я плохой сын. Фёдор сидел, не мигая. Он будто снова хотел что-то сказать, но не мог — не из страха, а из удивления. Коля, его Коля, — заботливый, упрямый, терпеливый — врезался в его восприятие новой гранью. Более тёмной, но не чуждой. Конечно, Федя знал, что Коля может покалечить, это не сюрприз, но свою мать… Это же такой ужас, и он был совсем маленьким! — Какой ужас… — прошептал он в шоке от всей этой истории. — Бывает. Да и, если честно, благо, что сломал. Не горжусь, но она после этого начала меня сторониться, и тогда количество её пьяных нападок уменьшилось. Федя выглядел ошарашенным. Он сжал одеяло на коленях, будто хотел зацепиться за что-то ощутимое. Он словно пытался в это поверить и одновременно — не мог. Тем не менее, зная мать Коли и то, что она делала ранее… — Но тебе же было тринадцать… — тихо, с трудом выговорил он. — Ты ведь был ребёнком. — Ты тоже. — Я был старше. — И все равно ребёнок. — устало вздохнул Николай, которого этот разговор сильно тревожил. Почему Федя не может принять, что он не виноват? Прямо как когда он получил свой шрам… Точнее, поэтому он и не мог принять того, что он не виноват в его травме. Коля схватил тонкие кисти руки возлюбленного и крепче сжал их. — Фёдор, я очень тебя люблю. Очень и очень сильно, несмотря на всё, что ты там о себе напридумывал. Я не изменю своего мнения о тебе, даже если ты целых десять часов будешь убеждать меня о том, что ты довёл своего брата. Я не откажусь от тебя, даже если ты будешь плакать и истерить. Лицо Фёдора выражало глубокое непонимание. Будто ему не просто сказали что-то важное, а обрушили лавину. Медленно он поднял глаза, полные чего-то нового: ни облегчения, ни радости — а растерянности. Настолько он выглядел жалобно, что это было почти страшно. Страшно, что Фёдор творит с Николаем. Он не знал, что делать с этими чувствами к этому человеку. Будто они не могли уместиться в его голове. — Почему? — прошептал он, а затем выдохнул. — Я не знаю, как жить с тем, что я вот так… просто… — Потому что люблю, — ответил Коля просто, почти грубо. Как будто это было что-то элементарное, фундаментальное, а затем попытался пошутить: — Да и ничего знать тебе не стоит. Живи пока что просто со мной. А дальше — как пойдёт. Ему не ответили. Он закрыл глаза, уткнулся лбом в сжатые Колины пальцы и затаился. Только дыхание — короткое, поверхностное. Его трясло, но уже не от слёз. Как хрупко это всё. Как бережно теперь нужно касаться Феди — слов, тел, мыслей. Внезапно в дверь постучали. Федя вздрогнул в кольце его объятий, но Николай его не отпускал и сам не подходил к двери. Отвечать не хотелось, и он надеялся, что послышалось. Однако в дверь постучали активнее, так, как сделал бы Саша. Пришлось любимого отпустить, поцеловав в лобик и попросив его не выходить. С тяжелым вздохом Коля встал с кровати и лениво поплелся к двери, которую открыл с недовольным выражением лица — слишком недовольным для встречи с другом — и тенью усталости, всё ещё стоявшей на его плечах после ночи. В проёме, как и ожидалось, стоял взъерошенный Саша, с перекошенной от непонимания физиономией. Он явно был озадачен таким недружелюбным выражением лица лучшего друга, и Николай изменил выражение лица на более нейтральное, как только понял, что наделал. — Эу, Коль… — Прости, мне кошмары снились, и я… Что-то вообще не мог уснуть. — отмазка нашлась само собой и очень быстро, что была свойствннно ему. Уж что-что, но врать он умел всегда, особенно когда нужно было что-то скрыть от таких внимательных друзей. — Злой просто ужас, аж кулаками махать хочется. Сашка удивлённо приподнял брови, но, кажется, поверил. Его выражение лица приняло более обеспокоенный вид. — Тебе просто снились кошмары, или кто-то другой мешал тебе спать? — украдкой спросил, глядя Коле прямо в глаза. С тех пор, как он соврал ему с Ваней про то, как он получил травму глаза, те начали переживать за Колю и больше наведываться к нему, расспрашивать его, не было ли никаких злых маминых любовников, преследующих его. Однако таким вопросом он поверг его в ступор, учитывая то, насколько на деле он был прав. — Что? Нет-нет. Просто сон беспокойный. — Ага... Ну ладно. — протянул он. — Я просто подумал, может, погуляем? На улице солнце, вроде как лето наконец вспомнило, что оно лето. Думал, может, вас с Ваней собрать. — Сегодня не получится. — перебил Николай мягко, но резко. И тут же добавил, чтобы не звучало слишком грубо: — У меня бошка трещит, как будто я бетон грыз. Правда, Саш, давай потом? Можешь с Ваней наедине, я не обижусь. Саша помолчал. Прищурился. Почесал затылок, затем бросил взгляд куда-то ниже, словно разглядывая что-то. — Ну… ладно, конечно. Просто ты какой-то... Не такой ты обычно. — Я просто устал и из-за этого очень раздражен. — голос Коли стал чуть мягче, да и звучал он более устало — всё же, действительно мало спал. — Прости, агрюсь на всё подряд. Я вообще пытался уснуть, пока ты не постучал. — Угу. — он кивнул, но в его взгляде было что-то… подозрительное. — Ну, если что — пиши. — Обязательно. — он слегка улыбнулся, но это была скорее формальность. — И… спасибо, что зашёл. — Да не за что. — Пушкин пожал плечами, уже отступая от порога. — Отдыхай. Когда дверь закрылась, Коля медленно прислонился к ней лбом и выдохнул. Глухо, тяжело. Саша не дурак. Он мог что-то заподозрить… Не про Федю, нет, но… про то, что происходит что-то личное и непростое. И теперь будет ходить кругами, носом шевелить. Ну, пусть. Пока не лезет — и то слава богу. Он вернулся в комнату. Федя всё ещё сидел на кровати, притихший, точно статуэтка. Он повернул голову к Коле, встретился с ним взглядом — сдержанным, внимательным, обеспокоенный. — Ты опять соврал… — А что мне нужно было сделать? — устало выдохнул он. Ни в коем случае нельзя было пускать Сашу к Феде, а бросить второго в таком состоянии нельзя, да и он банально не хотел. — Бросать тебя я не хотел, а пускать Сашку нельзя было: просёк бы сразу, что ты на ночь остался и потом сразу всё Ваньке доложил бы. Это было бы странно, так ещё ты.. В таком положении. — Действительно… — запоздало ответил Фёдор, даже как-то растерянно. — Хотя это всё равно странно. Он лёг на постель, всё ещё выглядя уставшим после вчерашнего. Всё произошло так внезапно и стремительно, что Николаю казалось, что Достоевский банально не открывался никому длительное время, а точнее, не открывал никому… Эту проблему. Вот и сам от себя такой яркой вспышки эмоции не ожидал, и та выжала из него все силы. Интересно, жалеет ли он об этом? Коля уже собрался спросить у него напрямую, но Достоевский подал голос первым: — Голова болит — сказал он вновь, но в этот раз более жалобно. Коля рассмеялся. — Такие откровения явно даются твоей головушке тяжко. — усмехнулся Коля, присаживаясь к нему на кровать и бережно касаясь лба, будто проверяя температуру. — Надо было чай тебе заварить, с ромашкой или ещё какой-нибудь бабушкиной гадостью. Может, и не так бы гудела. Фёдор поморщился, но глаза не закрыл. Только посмотрел на него снизу вверх — немного обиженно, немного устало. — Я, может, хотел поплакать спокойно и забыться, а не… истерику устроить. Я вчера… — он запнулся, и в голосе зазвенело напряжение. — Я не знаю, что со мной было. — Эмоции, — просто ответил Николай. — У людей они бывают. Даже у таких интеллигентных и закрытых, как ты. — Я не интеллигентный… — Сейчас не об этом. Он снова дотронулся до его руки. Погладил запястье пальцем — лёгким, почти невесомым движением, как будто проверяя: цел ли ты, жив ли. — Мне, может, и было страшно, — признался он. — Но я всё равно рад, что ты рассказал. Не потому что «доверие» и «любовь», а потому что теперь мне хотя бы понятно, с чем ты живёшь. А значит, и что тебе надо. Или не надо. Фёдор вздохнул, коротко. Его всё ещё мутило от собственной уязвимости. Но рядом с Колей это было… не так ужасно. Мягко, даже когда больно. Даже когда стыдно. — Ты говорил, что был избалован братом… — задумчиво спросил он, не подумав, что тот, возможно, не хотел бы говорить о брате снова. — Я в целом был воспитан им. Но он действительно был добр ко мне, и позволял мне больше, чем родители позволили бы. — голос Феди был тихим, немного сдавленным, будто каждое слово проходило сквозь какую-то внутреннюю вату. — Я был для него… не знаю… чем-то вроде ответственности. Или любимой обузы. Или и тем, и другим. Он никогда не жаловался, а я не заметил… — А ты не должен был. — Коля склонился ближе, его голос был мягким, но уверенным. — Знаешь, что делают дети, когда им хорошо с кем-то? Они лезут. Хватаются. Висят на шее. Это нормально. Он же не отталкивал тебя? — Нет. — почти прошептал Фёдор. — Никогда. Даже когда было видно, что устал… Он всё равно сидел рядом. Даже когда молчал. — Значит, любил. Федя снова замолчал. Тихо, будто под тяжестью тех слов. Затем коротко кивнул. И впервые за утро, совсем чуть-чуть улыбнулся. Не от счастья, не от шутки, просто от приятных воспоминаний. Короткая, грустная, но честная улыбка. — Он всегда приносил мне сладостей, а родители не разрешали мне сладкого особо, но я любил. — В его интонации было нечто странное — смесь тепла и острого, почти нестерпимого сожаления. — Он покупал мне сырки, шоколадки… Тайком. Прятал в кармане куртки или за книжками, а потом шептал мне, чтоб не болтал. А ещё он помогал мне с домашкой, ну… Давал списывать. Прикрывал перед родителями. Он отвернулся, глядя куда-то в угол комнаты, словно воображая там другой, прошлый день: брата, карман, сладость. Простое, счастливое. — Мне казалось тогда, что это… — он замялся, чуть криво улыбаясь. — Что это и есть любовь. Николай смотрел на него, слушал внимательно, не перебивая. И в какой-то момент вдруг осознал — впервые так ясно, будто кто-то чётко сформулировал это за него: Фёдор не просто человек, которого он любит. Он — человек, за которого он теперь отвечает. Это не было обязанностью, чувством долга — скорее, пониманием. И эта мысль не пугала Колю. Она не казалась тяжёлой, непосильной ношей. Наоборот — она ложилась на плечи ровно, как будто ему её шили по мерке. Не «я должен», а «я хочу». Хочу быть рядом, хочу знать, где болит, хочу подставлять плечо в нужный момент — не потому что Федя слабее. А потому что он важен и уязвимее. Нет, он Федю не отпустит. Тому будет тяжело и больно. — Когда он умер… — голос Фёдора сорвался на вздохе. Он словно опомнился. — Не хочу вспоминать… Переживал очень тяжёло. Родителям пришлось давать взятки учителям, чтобы мой аттестат не пострадал. Это не было сложно, все вошли в моё положение, но всё же… Было ужасно. Те долгие месяцы как в тумане… —... будто бы существуешь, а не живёшь, — договорил за него Николай, всё так же не отпуская его руки. — А потом, под давлением родственников, что осуждали самоубийство твоего брата, вы приехали сюда… — …да, — подтвердил Фёдор. Его голос звучал глухо и будто издалека. Глаза блестели так, словно он вновь расплачется. — Как будто это поможет. Сменить обстановку, «начать заново», «не думать». Укрыться от злых слов и осуждающих взглядов. По началу я это место ненавидел… Ну, ты знаешь. Я часто думал о самоубийстве, может, тоже как брат. Не видел жизни дальше, а потом как-то появился ты и вроде ничего такого не делал, но всё равно что-то поменялось… Благодаря тебе жизнь не ощущается так безнадежно, как она ощущалась в начале года. «Благодаря тебе» Благодаря ему. Осознание собственной значимости так тепло разлилось по телу, что Коля едва не усмехнулся — не от насмешки, а от чего-то щемяще-простого. «Благодаря тебе». Эта фраза была, может, самой важной из всего, что Фёдор когда-либо ему говорил. Потому что она не звучала как признание в любви, не как крик о помощи, а как факт. Тихий, неуверенный, но настоящий. Как признание. Он почувствовал, как внутри что-то сдвинулось. Не гордость, не самодовольство — просто понимание, что он на месте. Что рядом с этим человеком он делает не просто «хорошо», а правильно. Что его любовь — не только чувство, но и действие. Всё то, что спасает, когда ничто другое уже не может. Он настолько кому-то нужен… — Однако иногда мне кажется, что в тебе я нашёл замену брату и от этой мысли я себя чувствую так ужасно… — этими словами, он мгновенно уничтожил тот божественный флёр собственной значимости. Нет, разумеется, Николая тревожило не то, что его возлюбленный ругает себя за то, что нашёл опору. Коля чуть наклонил голову, глядя на него спокойно. Ни злости, ни укора — только сочувствие и тёплое, очень человеческое понимание. — А мне, знаешь, не кажется это ужасным, — сказал он тихо. — Да, может, в начале ты и искал его во мне. Может, даже сейчас иногда ищешь. Но если я что-то и понял за всё это время, так это то, что любовь вообще редко приходит из ничего. Это нормально, тем более, ты же сам говорил, что брат заменял тебе всякое общение. У тебя просто нет выбора не искать ему замену, потому что он заменял тебе всё. Фёдор замер. Он слушал, но, кажется, всё ещё не верил, что эти слова — в его адрес, с такой чуткостью и без осуждения. Ни обвинения, ни колкости. Только понимание. — Это не значит, что ты меня не любишь по-настоящему, — продолжил Коля, мягко, но твёрдо. — Это значит, что ты умеешь любить. Просто так вышло, что первому ты отдал всё, что было, и когда потерял — образ пустоты остался в форме именно его. Ты же не сам выбираешь, как тоскует сердце. Федя вдруг закрыл лицо ладонями, медленно — будто стыдясь того, как нестерпимо защемило в груди. — Прости, — прошептал он. — За всё это… За то, что я путаюсь. Что я не знаю, как. Что, может, ты заслуживаешь большего… — Мне не нужно «больше», — перебил Николай, не позволяя Фёдору увязнуть в привычной воронке самобичевания. Он сказал это ровно, спокойно, с такой уверенностью, которая не требовала доказательств. — Мне нужен ты. Последняя фраза эхом пробежалась по стенам и отдалась мурашками. — Не важно какой: счастливый, спокойный, грустный или окончательно сломленный, — я буду рядом, — Коля сам не знал, как сформулировал эту мысль. Он долго пытался, подбирал слова, искал выражения и сейчас просто надеется, что его услышат. — Я очень хочу быть рядом. Ты представить себе не можешь, как сильно я хочу, чтобы ты позволил мне просто быть рядом с тобой. С любым тобой. Федор впервые со вчерашнего вечера смотрел на него, не отрываясь. Глаза опухшие, всё ещё красные, мешки — просто ужас, Коля правда думает, что тот сейчас похож на маленькую пандочку, и из красных глазок этой самой маленькой пандочки вновь текут слезы. Только другие. Вчера он кричал, а теперь улыбается. Только уголками губ, но это лучшее, что Николай мог себе представить. Он хотел было погладить его по щеке и вновь сказать, что все позади, что жизнь продолжается, что раны скоро перестанут кровоточить, но Федя его опередил — просто обхватил руками, повалил на кровать и уткнулся носом в грудь, шмыгая. Коля положил руку ему на макушку и зарылся пальцами в запутанные волосы. Он просто хочет, чтобы Федор был счастлив. В голову просочилась мысль, что он сделает ради этого всё: будет устраивать эти вечера хоть десятки лет подряд, говорить, расспрашивать, успокаивать, понимать и принимать столько, сколько будет нужно. Не важно уже, что скажут друзья или семья… Он нашёл свое место. В этом месте трудно, но необычайно тепло. Непонятно, сколько они так лежали, но в какой-то момент Федя выровнял дыхание и поднял голос. — Я не знаю, мне просто… — немного запинался, говорил прерывисто, но тем не менее, в словах этих сквозила та самая честность. — Страшно? Прости, я не должен этого говорить, просто… — Ничего, — Коля стал поглаживать голову в такт дыхания. — Всё хорошо, наверное… Я бы тоже испугался и не поверил. Федя аж подскочил. — Я верю тебе! — оперся руками о Колин живот. — Больше всех верю! Может, также, как верил когда-то ему… Но я никогда не слышал таких слов. Это… Как учить иностранный язык? Знаешь, что правда, но… — Нужно привыкнуть? — Угу. И вернулся в прежнюю позу — просто лег сверху и немного приобнял руками. Коля мельком улыбнулся — точно нужно хорошо откармливать, совсем уж пушинка. Теперь воздух не душит, а стены не давят. По крайней мере, не так, как это было вчера — да и не только вчера. — Мы никуда не спешим, привыкай, сколько хочется. Я подожду. — Чувство такое, будто я тебя назад тяну. — Неа. Да даже если и так, тянуться назад рядом с тобой уже своего рода счастье. Быть с тобой — уже счастье. Такая глупая и наивная мысль пронеслась у него в голове.