Вечная весна

— Вижу хуже, чем правым, но лучше, чем было. Наверное, стоит быть благодарным хотя бы за то, что вижу. — он беззаботно посмеялся, искренне радуясь, что зрение потихоньку возвращалось, хоть от света глаз немного жгло. Ему повезло — отрицать это было бы глупо. Ещё более повезло в том, что ему ответили взаимностью, хотя у таких ситуаций, как правило, более неприятный конец. Начиная от простого отказа, заканчивая избиением. Хотя в его случае избиения не было бы, всё-таки Достоевский на такое не способен: как морально, так и физически. — Лучше бы этого, конечно, вообще не было, но я безумно рад, что ты в порядке. Фёдор лежал рядом, держась за его руку. Они ещё не говорили об отношениях друг с другом, но неловкости Коля не чувствовал, и его потенциальный возлюбленный, кажется, тоже, судя по тому, как тот любовно клеился к нему. Разумеется, тут было всё понятно и без слов, но всё же ему хотелось услышать, что это взаимно, а они и вправду в отношениях. Хотелось спросить, что можно сделать, что дозволено, а что нет. А ещё Коле хотелось купить Феде цветов. Это было странное, но очень осознанное и искреннее желание, хоть он и понимал, что, наверное, парню получать такой подарок будет неловко, но это, опять же, стоит спрашивать у самого Феди. — А твои друзья не расстроятся из-за того, что ты просил их не приходить? — вдруг спросил он, и Николай сразу понял, что этот вопрос явно напрягал его продолжительное время. — Надеюсь, нет. Но это не совсем то, что должно волновать тебя сейчас. У нас, вообще-то, разговор был задуман. И возможность поговорить с тобой как можно раньше для меня важнее. — Это, конечно, очень мило, но, боюсь, что Саша и Ваня обидятся. — он вздохнул, предвкушая, как те будут потом глядеть на него. — Однако какое прелестное внимание уделено мне, я буду за него держаться. — А я за тебя. Так что крепче держись, у нас теперь это взаимно, понял? — Понял. — он довольно хихикнул, легко покраснев. Очаровательно. — Выходит… Мы с тобой пара? Я могу звать тебя своим парнем? — Очаровательное слово, — подхватил свою мысль Коля, хмыкнув и даже не подумав, что говорит невпопад, и даже не обратил внимания на такой важный вопрос. — Подходит тебе. Ты сам вообще довольно очаровательный, особенно когда краснеешь. Поверить не могу, что ты мой теперь. Слова эти, особенно такое пошлое и смущающее “мой”... — Ну зачем ты так, я же не выдержу… Я и так чуть ли не плавлюсь. — Значит, всё правильно делаю, — ухмыльнулся Коля, нежно потянув пальцами его руку, отводя её от лица. — Дай посмотреть на твою расплавленную рожицу. Федя позволил, открыл глаза — сливовые, сияющие, полные тихого смущения и тепла. Ему явно было и неловко, и приятно одновременно. Он не знал, что делать с таким количеством внимания, особенно такого… домашнего, почти неприлично нежного. С ним так даже брат не обращался, а сейчас от всей этой нежности челюсти сводило. — Можно тебе дарить цветы? — теперь можно было задавать более важные вопросы. — Цветы?.. Серьёзно? Какие? — Вот это уже лишнее. Сюрприз будет. Но скажу честно — я понятия не имею, какие тебе понравятся. Придётся выяснить. — Придётся, — кивнул тот, чуть дрогнув губами. — И свидание тоже придётся. Раз уж такие разговоры пошли. А скажешь кому-то?... Лично мне некому. — Я тоже промолчу. — уже серьёзнее ответил он, понимая, что это не то, чем стоит делиться. Нет, нет, этого они знать не должны: это даже хуже, чем если он признается, что реально планирует поступить в другой город и никогда не возвращаться сюда. Гомофобами в худшем смысле этого слова они не были, побить — не побьют, но предрассудки имели, и узнай они, что Коле понравился парень, да ещё и такой… Отношения изменились бы в считанные мгновения и точно не в хорошую сторону. — Понимаю… — уже грустнее ответил тот, явно задумавшись о чём-то своём, наверное, связанным с Колей. — Поцелуи же можно? — на этом вопросе Фёдор будто очнулся от своих мыслей, вскинув взгляд, и в нём сразу появилось что-то осторожное, тревожно-радостное, почти детское. Он замер на секунду, словно вопрос был одновременно подарком и вызовом, и всё внутри него закрутилось. — Можно, — сказал он едва слышно. — Если ты хочешь. Я… хочу. Но я не умею. Николай чуть склонил голову, тёпло улыбнулся и пригласил того к себе на колени. Федя сел медленно, как-то даже торжественно, будто опасался испортить волшебство момента. Перебрался к Коле, устроился у него на коленях, неуклюже обняв за шею. Ушко коснулось подбородка, нос — ключицы. От него пахло чем-то родным — может, чистыми простынями, может, просто Колей. Федя надеялся, что так пахнет его счастливое будущее. — Я волнуюсь, — прошептал он, улыбаясь широко и счастливо, словно находился в судорожном предвкушении. — А ещё у меня щёки горят, и я, кажется, дрожу. Это нормально? — Это очаровательно, — сдержанно ответил Коля, стараясь говорить мягко, не спугнуть, не сделать неловко. — Это значит, что тебе не всё равно. Мне тоже страшно. Он обвил руки вокруг Фёдора, притянул его чуть ближе, и на какое-то время оба просто сидели так — без слов, в тишине, нарушаемой только редким гудением за окном и биением двух тревожных, радостных сердец. — Можно сейчас? — прошептал Коля, чуть отстраняясь, чтобы заглянуть ему в глаза. — Или ты хочешь подождать? Он не ответил сразу, лишь медленно кивнул, и затем, собрав всю храбрость, чуть наклонился и легонько коснулся чужих губ своими. Первый поцелуй был коротким, осторожным — трепетным касанием, которое длилось меньше секунды, как проба. А потом — как будто в нём что-то щёлкнуло — Николай прикусил губу, а Федя не отстранился, а наоборот, неуверенно потянулся вновь. В этот раз поцелуй вышел дольше. Слишком настойчивый для того, кто не умеет, и в то же время слишком мягкий, чтобы быть уверенным. Он дышал неровно, прижимался ближе, и губы его двигались чуть быстрее, чем надо было бы, словно он боялся, что момент ускользнёт, если не ухватить его целиком. Коля затаил дыхание. Это было неловко, да — чересчур близко, слишком быстро, губы сталкивались неидеально, Фёдор немного дрожал, запутывался, но в этом было столько живого желания, столько растерянной страсти, что сердце сжималось. Он положил ладонь ему на щёку, притормозил, чтобы дать дыхание, и прошептал: — Полегче… Я не убегу. — Прости, — прошептал он. Фёдор захихикал в поцелуй, прерывисто вдохнул и замер, лбом прижавшись к его лбу. Щёки его горели, глаза блестели. — Я… я будто не знал, как остановиться. Тебе нравится? — Разумеется. — Коля посмеялся, коротко чмокнув того в губы. — Ты не подумай, что я тут такой ловелас, я сам только один раз целовася, да и то — в шестом классе. Тебе, наверное, неловко, но ты привыкнешь… — Привыкнуть к тебе?.. — голос Феди стал чуть дрожащим. — Как же я к тебе привыкну, если ты каждый раз заставляешь меня чувствовать всё заново? Будто я впервые вижу тебя, впервые общаюсь. Николай хотел что-то ответить, но замолчал. Это было слишком сильно, слишком искренне. Вместо слов он снова потянулся к нему и на этот раз поцеловал чуть увереннее. Медленно. С вниманием, с осторожностью, поглубже. Фёдор только сильнее уткнулся в него, расслабился, и в этот момент казалось, будто всё вокруг стало на свои места. — И всё-таки, — сказал он чуть позже, уткнувшись лбом в его плечо, — ты мне нравишься больше, чем я успеваю осознавать. Это пугает, но это приятно. Я чувствую себя так, словно могу двигать небеса. Фёдор снова рассмеялся. Уже который раз за день. А ведь раньше он ходил угрюмый и грустный, а теперь… благодаря Коле, он ярко улыбается и глупо хихикает. Благодаря ему.

***

Федя немного потёр новенький ожог, который он получил из-за небрежного обращения со сковородкой. Ожог не был сильно болючим, но было неприятно. Щипало. Коля же, заметив такой конфуз, решил взять на себя ту часть готовки. Фёдор явно никогда не готовил: это было заметно не только по его неловким движениям, но и по заинтересованному взгляду, который он кидал на каждое действие Коли. Тепличный ребёнок, а он сейчас действительно походил на ребёнка, что решил помочь маме с ужином. Одни заляпанные края его лёгкой кофточки уже чего стоили. С тех пор, как они признались друг другу, стали парой, Коля с Федей стали проводить много и много времени друг с другом. Николай отказывался разлучаться с ним и занятия, которые планировались идти два-три часа, растягивались едва ли на весь день. И, естественно, занимались они не только подготовкой к экзамену, но и прочими вещами, которыми, вроде, занимаются парочки? Им это в новинку, оба мало понимали и время от времени останавливали себя на половине, но в итоге всё равно отходили от учебников и кочевали на кровать, диван, просто на пол… Они могли лежать в обнимку, пока Федор не тюкал Колю в нос и не говорил, что написанные в плане задачи надо бы решить. Коля четко помнит момент, Когда Федор впервые первым проявил инициативу и оторвал его от очередной теоремы — просто накрыл ладонь с ручкой своей и нежно поцеловал, шёпотом пробормотав, что отдыхать тоже нужно. Они гуляли, говорили обо всем на свете, Федор играл Коле, когда они забредали в музыкальную школу, и даже дал несколько уроков, как в тех самых дешёвых романах, но для Коли не было ничего лучше. За то время, проведённое с Достоевским, он, разумеется, узнает всё больше и больше о нём. Некоторые факты бывают милыми: к примеру, он однажды поделился тем, что в детстве боялся темноты, поэтому до десяти лет спал вместе со старшим братом, хотя у него и была отдельная комната, и что брат его ужасно храпел во сне. Феде нравится спать в обнимку с кем-то или хотя бы обнимать что-то. Это казалось Коле милым, и он уже представлял, как он будет лежать с ним в их квартире, обнимая, чтобы Федя чувствовал себя в безопасности и любви. Некоторые открытия о нём бывают странными и, в кои-то веки, даже тревожными: как тогда, когда он рассказал Коле, что дома можно смотреть лишь определенные фильмы и читать определённые книги. Нельзя смотреть боевики, ужастики, фильмы, где говорят про непристойные вещи, с книгами тоже самое, хотя родители были более благосклонны к литературе, и книг разрешалось больше, чем фильмов. Запреты Фёдор не нарушал, так как боялся наказания, да и сам не сильно горел желанием смотреть, как он выразился, “про кровь и похоть”. Его любимыми фильмами оказались “Титаник” и “Спеши любить”, что показалось бы Николаю смешным, если бы не мысль, что, возможно, из-за запретов у Фёдора в принципе не было много выбора в кино. Фантастику, фэнтези, триллеры, детективы он тоже не много повидал, поэтому Коля принял решение, что теперь он просто обязан навязать свой вкус в кино дорогому возлюбленнему. В итоге, в копилку любимых фильмов добавились ещё и “Звёздные войны”, которые для Феди стали самым настоящим открытием, ибо тот ранее с космической оперой знаком не был. Некоторые же открытия были просто ужасными. Беды ничего не предвещало, Коля просто предложил ему пообедать, ну или хотя бы перекусить, на что ему заявили, что есть не хочется, хотя не ели они долго. Тогда Гоголь возмутился, что любовь его мало ест, и стоило бы закинуть в желудок хотя бы бутербродик или просто попить чай с пряниками, да и как он может быть не голоден? Фёдор же сам сказал, что не завтракал, а занимаются они уже долго, Коля сам уже голоден, хотя позавтракал перед приходом друга. Тогда Федя сказал то, о чём Николай ещё думал достаточно долго. — Я как-то слабо ощущаю голод. Это, наверное, из-за того, что давным давно, когда я был маленьким, родители в качестве наказания не кормили меня. А потом я как-то привык и иногда даже сам злоупотребляю этим. В плане… Могу не есть в знак протеста, а с моим недугом голодовки пугают родителей ещё больше. — Фёдор хихикнул, будто злорадствует тем, что использует старое наказание родителей против них. Это шокировало его даже больше, чем сам факт подобного наказания. Отношение Феди к этому было более пугающим, ибо после парочки вопросов он понял, что друга его не смущает такого рода наказание. “Не бьют же”. Родители Феди всё больше и больше пугали его, а тот факт, что Достоевский, вообще-то, всё время находился на домашнем обучении, делало всё ещё более тревожным, ибо это значило, что тот даже в школе скрыться не смог бы. Ну, хотя бы музыкалка была, и он, наверное, мог бы спрятаться в церкви. — Федь, они же у тебя горят… — несчастные оладьи уже потихоньку становились угольными. — Мне кажется, их нужно подержать ещё немного, ведь они сырые изнутри… — Ну, если ты хочешь есть уголь — пожалуйста, — Коля быстро стянул сковороду с плиты и начал соскребать подгоревшие оладьи на тарелку. — Но я тебе их жрать не дам. Фёдор смущённо потёр затылок, наблюдая за тем, как Гоголь методично выкидывает сильно подгоревшие куски в раковину. — Чтобы оладьи приготовились и при этом не сгорели, нужно просто жарить их на слабом огне. — Прости, мне жаль, я не знал, — ему явно было стыдно, но Николай не желал давить на него или как-то его стыдить. — Ладно-ладно, не тушуйся так… — Коля кинул взгляд на покрасневшую костяшку на заспятье Феди. И как он так умудрился обжечься? — Иди лучше промой ожог холодной водой, я сам дожарю… Достоевский с грустным видом отошёл к раковине. Оставшиеся оладьи он дожарил как надо и вскипятил чайник. Фёдор послушно стоял у раковины, сунув обожжённую руку под холодную воду, иногда украдкой косясь на Коленьку, который ловко орудовал на кухне. Было что-то совершенно домашнее в этом всём: запах теста, шипение сковороды, тихий свист чайника. И это немного успокаивало. Когда Коля накрыл на стол, Федя всё ещё мялся около раковины, глядя на своё покрасневшее запястье. Он осторожно облил ожог холодной водой, но, видно, не столько из-за боли, сколько из-за какой-то внутренней тяжести, которая сковала его после разговора. Николай, бросив быстрый взгляд на него, тихо вздохнул и подошёл сзади. — Садись уже, — мягко сказал он, тронув его за плечо. Коля поставил на стол тарелку с румяными оладьями, положил рядом сгущёнку и варенье в маленьких мисочках. — Всё готово. Он молча налил им обоим чай, выбрав для Феди кружку со смешным рисунком — ту самую, из которой он однажды уже пил — и жестом подозвал его. Фёдор послушно опустился на стул, неловко теребя край рукава, пока ещё не прикасаясь к чаю и оладьям. Оба принялись есть, совсем молча, что было нормально для них и совсем не приносило какого-либо дискомфорта или неловкости. Когда всё было съедено, Коля убрал посуду и, не спрашивая разрешения, подошёл к Феде и мягко обнял его сзади, прижавшись щекой к его плечу. — Может, ты останешься на ночь? — этот вопрос задавался уже очень много раз. Уж очень сильно хотелось ему, чтобы тот остался с ним на ночь, в одной кровати. Ночь — это время для откровений, а Коле много чего хотелось выведать у возлюбленного. Фёдор немного замялся. Вообще, тому было сложно отказывать любимому, и эта черта нравилась и не нравилась Николаю одновременно. — Ну же. — продолжил напирать он, надеясь, что тот всё же останется. Удобнее, чем сейчас, момента не было, так что он не желал упускать его. — Твоих родителей же нет, нет момента удобнее… — Коль, но если узнают… — Так не узнают, — быстро перебил Коля, чуть наклонившись к нему, в голосе — тёплое уговаривание, а в глазах — молчаливая мольба. Достоевский всё ещё колебался, словно внутри него боролись сразу несколько страхов и одно очень хрупкое желание. Он опустил глаза, уставился на собственные пальцы, нервно перебирая край рукава как всегда, когда не знал, что делать. — Но я же совсем не готов… Совсем ничего не взял с собой. — тихо заметил он. — Это совсем не важно, я всё устрою тебе. — Коля уверенно улыбнулся Феде, будто пытаясь передать ему хоть немного своей уверенности, лишь бы тот остался. Он потянулся, чуть тронул Фёдора за локоть, призывая поднять на него взгляд. Когда Достоевский всё же поднял глаза, в них плескалась такая доверчивая растерянность, что Николай сжал его ладонь в своей. — Я тебе всё дам. И одежду, и кровать, и даже щётку! У меня есть лишняя. — Я, ну… — Фёдор еле заметно улыбнулся, уголками губ, как будто улыбка росла через тяжесть в груди. Эта забота, тихая и ненавязчивая, тронула его куда глубже, чем он мог выразить словами. Было боязно, но очень хотелось остаться с любимым. Сама мысль об этом безумно радовала Федю. Он будет рядом с Колей, в одной постели, в тишине, под мерное дыхание друг друга, возможно, даже обнимаясь. Всё это звучало так желанно, что отказываться было сложно. — Ну хорошо. Я останусь… Николай, словно сдерживая внутри бурю радости, аккуратно сжал его пальцы. На этот раз Федя не отпрянул — наоборот, шагнул ближе, словно сам искал прикосновений. В этом было что-то трогательное, почти детское — та искренность, с которой он протягивал себя, несмотря на весь свой страх ослушаться родителей. Они продолжали пить чай с оладьями — их ужином, планируя, как они проведут эту ночь. Коля сделает всё, чтобы Феде было хорошо, комфортно, весело, и он опять посмотрел что-то интересное, и чтобы они пооткровенничали и много-много целовались.