Вечная весна

Солнце щедро разливалось по поляне, расплавляя небо до бледно-молочного цвета. Воздух дрожал от жары, стрекозы резали тишину тонкими крыльями, а высокие травы щекотали ноги, будто умоляли: «не проходи мимо». Лето дышало в самое лицо: горячо, щедро, с запахом земляники, пыли и липкой хвои. Коля вытер лоб в третий раз за последние пять минут. Футболка прилипала к спине, будто пыталась прирости к коже, а волосы под кепкой чувствовались влажными, как будто он только что вылез из парилки. Каждое движение давалось с усилием, и всё тело хотелось опустить в прохладный водоём, или хотя бы переместить в тень. Но тени на этой поляне было немного, и большую часть времени он проводил стоя, оглядывая сестёр. Он всё время краем глаза следил, чтобы никто не полез слишком далеко в заросли, чтобы никто не споткнулся, не обжёгся крапивой, не сунул пальцы туда, где могут быть осы. Оля, как обычно, скакала по траве без оглядки, и он вздыхал каждый раз, когда она ныряла с головой в кусты. Лиза почти не вылезала из малины, и её белая футболка уже была в багровых пятнах. Аня же собирала клубнику методично, как будто это была лабораторная работа, — молча, сосредоточенно, с лёгким прищуром, аккуратно и, как и он, поглядывая на сестёр. Неудивительно: пока его нет, именно она та, кто должна поглядывать за младшими. — Ещё немного, и я расплавлюсь, — простонал он наконец, присаживаясь прямо в траву. — Ты хотя бы футболку можешь снять, — пожаловалась Аня, не поднимая глаз от куста. — И сгореть, — пробормотал он, всё же натягивая ткань обратно на плечи. — Нет, спасибо, мы уже все красные как помидоры. — Лучше быть помидором, чем варёной сосиской! — закричала Лиза, не отрываясь от сбора. Где-то в глубине кустов слышалось её возмущённое шипение. А Оля в это время уже бегала с венком на голове, который она сама наскоро сплела из одуванчиков, ромашек и какой-то странной травы, от которой чесался лоб. В ведёрке у неё клубника мирно соседствовала с сосновыми иголками и зелёными колосками. — Я нашла королевскую ягоду! — крикнула она вдруг, подняв над головой особенно крупную клубничину. — Она будет править остальными ягодами! Я назову её Клубничная Глаша! Николай покосился на неё, чуть улыбнувшись. Вот и как за ними уследишь, когда они даже ягоды собирают с сюжетом? Это не первый раз, когда она именует рандомный предмет или животное Глашей, по каким-то непонятным для него причинам. Солнце медленно клонилось к горизонту, растекаясь по небу мягким оранжевым мёдом. Легкий ветерок наконец пришёл с лесной стороны, и трава зашевелилась, зашелестела — будто тоже устала от жары. Стрекозы стали мельчать, словно исчезая в золотом мареве, и даже птицы пели ленивее, натужно, как люди под вечер воскресенья, под крики Лизы из-за взбушивавших стрекоз. — Всё, пора собираться, — сказал Коля, поднимаясь и потягиваясь, чувствуя, как позвоночник хрустит от долгого сидения. — Ну ещё чуть-чуть, — потянула Лиза, держа в руках очередной пучок малины. — Тут прямо целый клад! — Ты же сама только что вопила из-за стрекоз. Потом звери сами доедят твой клад, — отозвался он. — Оля, где твой венок? Только не говори, что ты оставила Глашу править на пне. — Глаша теперь королева поляны, — важно произнесла Оленька, выныривая из травы. — У неё там подданные: шишки, жук и гусеница. — Ммм, идеальная монархия, — хмыкнул Коля и посмеялся про себя. — Без перевыборов и революций. Аня молча подошла ближе, вытирая руки о подол платья. У неё уже было почти полное ведро клубники — самой аккуратной, без хвостиков, как на картинке. Она ничего не сказала, только посмотрела на небо и сжала губы: пора и правда. Собираться оказалось сложнее, чем прийти: Оля никак не хотела прощаться с полянкой, Лиза пыталась унести ещё пригоршню ягод, не вмещающуюся в ведро, а Коля всё время оборачивался — проверяя, ничего ли не забыли. Солнце тем временем стекало по деревьям, превращая стволы в золото и удлиняя тени до пугающих размеров. Когда они наконец пошли назад по тропинке, травы шуршали под ногами, как бумага. Коля шёл последним, глядя на трёх девчонок впереди — усталых, пыльных, с запачканными руками и растрёпанными волосами, но таких живых, таких родных. Он знал, что вечером снова будет ворчать, заставлять всех мыться и вытаскивать у Оли из волос насекомых… но сейчас — просто шёл за ними, наслаждаясь моментом. Лето пахло ягодами, хвоей и счастьем. Вот только его “счастье” сейчас было далеко, и даже уже не в том городе, где они увиделись впервые. Вчера они созванивались, и тот явно был не в хорошем расположении духа. Коля волновался, но решил не зацикливаться на этом и пытался подбодрить его, отвлекая своей болтовней. Нужно обязательно позвонить ему сегодня. Двор встретил их уже вечерней мягкой прохладой. Воздух наполнился запахами нагретой земли, пыльного кирпича и чего-то вкусного: кажется, отец что-то жарил на плите или печи. По крыльцу лениво ползла кошка — Дуня, прищурившись на них, и тут же свернулась клубком в тени, всем своим видом показывая, что никто ей тут не интересен. Николай первым шагнул к двери, но остановился, обернувшись к девочкам: — Так. Ягоды на стол, а вы — в баню. — Но мы только пришли! — возмутилась Лиза, и даже топнула, но сил на каприз у неё, похоже, не осталось. Только на тонкий писк. — Тем более. С вас можно суп варить, особенно с тебя, — он ткнул в Олю, у которой в венке уже явно поселилась живность. — Баня затоплена. Ведра с ягодами поставили в тени на кухне, и Коля вяло рассортировывал, где клубника, где малина, отдельно — два кривых огурца, зачем-то прихваченных Олей. Девочки быстренько поднялись в свою комнату, потом выбежали вниз и в баню. Из-за двери донеслись радостные визги, видимо, кто-то шлёпнул кого-то веником. Или плюнул водой. Или то и другое. Николай вздохнул и всё же улыбнулся: лето, грязь, жара, ягоды, баня, и весь этот небольшой, сумасшедший, родной хаос. Он был весь тут. Но всё равно где-то под кожей зудело: тот вчерашний звонок, тот голос. Он достал телефон, посмотрел на экран. Связи не было, пока ещё нет. Но скоро появится. Надо будет обязательно написать. Или хотя бы оставить голосовое. Хоть что-то. И рассказать про баню, про Глашу-королеву и про Клубничную монархию. Когда девочки отошли в баню, он преступил к ягодам. На кухне уже была готова гречка с курицей, он машинально взял ложку, попробовал со сковороды, кивнул: сойдёт. Горячо, сочно, жирненько. Ведро с клубникой стояло ближе всех. Он присел на корточки, отбирая ту, что целее и чище, перекладывая в отдельную миску — для того, чтобы есть просто так, для варенья, может быть, и для компота. Пальцы липли от сока. Малина слегка размялась по дороге, но пахла не хуже. Он задумался, стоит ли варить варенье или просто всё заморозить, и, зевнув, сел на табурет, прикрыв глаза, а потом услышал громкие шаги. Отец громко вздохнул и присел рядом с ним, молча присоединяясь к нему. Какое-то время они молча перебирали ягоды, а затем Коля промыл несколько ягодок, положил их в рот и протянул несколько штук отцу. Тот взял, не торопясь. Пожевал, молча. Уткнулся взглядом в малиновую массу, словно она могла ответить на то, чего он не решался спросить. Коля уже почти подумал, что разговор закончится, так и не начавшись, когда отец вдруг сказал: — С Лёхой вчера говорил. Сказал, у него на стройке люди нужны. Работы — завались. Платят нормально. Я подумал, может, как школу закончишь — к нему. А то чё, в городе том болтаться? Тем более с твоей специальностью. — Я поменял свою профессию. Не хочу на переводчика больше. — признался он, стараясь звучат расслабленно. Он ведь ещё не говорил отцу, что поменял предметы. — Я хочу в экономику. Мне кажется экономика более перспективной. — Хм, ты же боялся брать математику на профильный предмет. — раздумывал Василий, вспоминая их разговор зимой, когда сын твёрдо сказал, что пойдёт на переводчика. Тогда Николай был глуп, ну, точнее, думал, что он глуп, сейчас же он более уверен в себе и имеет веру, что он потянет матан. Это всё благодаря Фёдору, без него он бы никогда не взялся за это. — Да мне друг помогает с этим, он силён в этом и мы занимаемся. — пожал плечами Коля, стараясь говорить спокойно, без вызова. Но голос всё равно прозвучал чуть тише, чем он хотел. Этот разговор ему не нравился. Не нравилась тема, и то, как отец говорит об этом… — Друг, значит. Ну-ну. Это тот же, видать, из этих… городских умников? — почему он так говорит о Фёдоре? — Или такой же без дела сидит, пока мать кормит? — на этом Николая как холодной водой ошпарило. Он замер, по телу пробежала ледяная дрожь, а потом она же вспыхнула открытым пламенем. Он сам не заметил, как поднял голову и резко метнул злобный взгляд на отца. — Такой же? — негодуя, переспросил он, желая удостовериться в том, что он только что услышал. “Такой же” — это про кого? Про него? Ему не послышалось? Он сейчас серьезно? — Как все в твоём возрасте. — спокойно, но явно не мягко пояснил отец, хмурясь на его слова. Ему тоже не нравился тон собеседника. Это немного охладило Колин пыл, но лишь немного. Какой-то мерзкий осадок прошелся немотой по пальцам - это ведь она сидела на его шее, это он тащил на своем горбу пьяницу и её постоянных хахалей, это ведь… Услышать обратное утверждение было бы просто до одури мерзко… — Вот ты полгода назад с уверенностью говорил, что пойдёшь на переводчика, — продолжал отец, словно не замечая, как сын всё сильнее сжимает ладони в кулаки, — а сейчас решил, что будешь экономистом. Потом опять передумаешь. И что тогда? Опять менять предметы? А если передумаешь в универе? Что потом будешь делать? Коля стиснул челюсть. Ему никогда не доставало желания объясняться перед отцом. Всегда внутри был голос, утверждающий, что этот человек ничего не поймёт, — правда не поймёт, — но если раньше это было по принципу «он другой закалки» или «у нас не те отношения», то сейчас его от одной лишь мысли начинало выворачивать. Что за человек перед ним? Что он думает вообще? Что он думал все эти годы? Слишком быстро разговор скатился туда, где болит. Слишком… Нет, они обменялись буквально парой фраз больше, чем обычно. Это на одну реплику, на тему больше, чем всегда. Это больше стандартного вопроса со стандартным ответом в машине или за ужином буквально на толику, но этого было достаточно, чтобы задаться вопросом, знает ли он в принципе человека перед собой. — Я не передумаю. — выдохнул он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Стараясь не сказать ничего, что может хоть как-то вывести ситуацию из-под контроля ещё больше. — Я понял, что хочу, и у меня есть шанс этого добиться. — Добиваться чего? Никому не нужного диплома? — отмахнулся Василий. — Я вон тоже высшее образование получал, думал, богаче, успешнее стану, а легче кому? Потом — вот тебе, жизнь. Есть стройка и трое детей, вот тебе жизнь. Учеба-учеба, кому она сдалась, по уши в ней тонул и что с того? Работать всё равно надо. Зачем тебе это? Я тебя тут пристрою. Тебе здесь лучше, будешь с нами жить. Девочкам помогать будешь, зато с семьёй. Как аккуратно он закончил каплей здравого смысла. Николай молчал. Его ладони всё ещё были в липком соке, но он не двигался, только смотрел на отца, словно впервые по-настоящему видел человека перед собой — с осунувшимся лицом, с морщинами в уголках рта. Почему-то именно сейчас… Отец казался ему таким отвратительно-мерзким. Шаблонный, забитый, уставшый, и желающий всем такой же жизни. Слепой и упертый. — Я не хочу застрять здесь. Не хочу топтаться на одном месте. Я хочу увидеть большего. — проговорил он, сдерживая раздражение. — Это тебе так спокойнее, но я так жить не смогу. Особенно, если я понимаю, что у меня был шанс сделать больше. — Увидеть большего… — Василий передразнил, не зло, но с усталостью, с тяжестью, в которой чувствовались годы. — Ты думаешь, там, в городе, все такие умные и важные? Такие, как ты? Каждый второй хочет «большего». А потом — на склад, на кассу, и это если повезёт. И без семьи рядом. Один, как дурак. А тут я бы тебе работу нашёл. — Пап, я, — резко сказал Коля. — Я просто не хочу делать это, ломая себе всё. Я не хочу остаться здесь навсегда, понимаешь? Я не хочу жить как ты. Как мама. Коля понадеялся, что сможет достучаться. Что его постараются услышать, или хотя бы не подольют масла в огонь, но… — Ну и живи как хочешь. — бросил он. — Только не вздумай потом возвращаться, когда окажешься никому не нужен. Сам же потом проситься будешь, как только денег не станет. Это было как удар. Резкий, как пощечина, отдающая где-то ниже пояса. Это было не просто до тошноты отвратительно, это было смешно. Настолько бредово, что доказывать обратное будет звучать как окончательная потеря здравого смысла. Николай даже не сразу понял, до него даже сразу не дошло, что именно сказал отец. Это просто смешно, это просто абсурдно! Он медленно выпрямился, не отводя взгляда от отца. Пальцы дрожали, и не от злости — от того самого чувства, когда в тебе всё кипит и ты не можешь это остановить. Невозможно. Он никогда не считал себя вспыльчивым, но это было слишком даже для него. Он многое слышал от бухой в щи матери, когда она припоминала все существующие и нет грехи отца и его заодно. Он многое слышал, когда слонялся по улицам, пока мать трахалась с очередным больным отродьем. Он многое слышал за свою жизнь… Но слышать это от пьющей мамы, от прохожих, да даже от учителей и одноклассников было менее отвратительно, чем от отца. Человека, который вроде всегда существовал где-то недалеко, вроде сравнительно ничего плохого не сделал, но.. Его не было никогда. Вообще. — Ах, вот оно как. Главное в четырнадцать не просился, с бухающей в хлам матерью, которая тащила домой всё попавшееся под руку гнилье. Когда я пахал как проклятый, чтобы себе поесть взять, — выдохнул он, и вдруг коротко хохотнул. Как-то неровно, почти истерично. Кровь кипела внутри. — А как образование получать — так конечно, я сразу вспомню, что у меня папаша есть! Это ведь не немощного неработающего алкоголика с детства на себе тащить. Вот тогда пойму, что такое сложность! Больше он остановиться не мог. С каждым выплюнутым словом голос становился всё громче, жестче, грубее. С каждой секундой у него все больше отказывали тормоза, а отец просто молча смотрел и хмурился. Уже кажется, что у него для всего одно выражение лица. — А я ведь реально просился! Плакался, что мамка пьёт, других алкоголиков тащит домой… — на долю секунды голос потускнел. — Ты вот что сделал? — вопрос, который правда взывает к диалогу. Спокойный, с выверенной интонацией, с прекрасным осознанием того, что ответа не будет. — А? Да нихрена ты не сделал! Выкрикнул он, уже не контролируя ни силу голоса, ни дрожь в руках. Он впервые, впервые так взрывается перед отцом, впервые говорит это всё. Впервые бранится, и впервые чувствует, что на подобные мелочи ему плевать. — Спасибо, папенька, что давал денежку и забирал дважды в год, классно же устроился! А то, что я должен был пахать как лошадь, чтобы не сдохнуть, потому что на те гроши можно было прокормить разве что кошку, тебя не ебало! Не ебало тебя, что мы жили впроголодь, что её хахали те несчастные гроши, которые я кровью своей зарабатывал после учебы, спокойно каждый раз находили и крали! Так я с собой все деньги носил, что ты думаешь? Да они холодильник каждый раз чистили. Я кормил себя, свою бухающую мать, и с десяток её мужиков, ты где был, папаша? — Следи за языком, Николай! — гневно рявкнул отец, но тут же оказался перебит. — А то что!? — голос сорвался на крик. — Денег давать не будешь? Или руку поднять хочешь, как на маму в своё время? Или думал, я не помню ничего? Давай, пап, покажи, какой ты мужик, пока я не ушёл совсем! Может, легче станет! Он сам не заметил, как вскочил, как отодвинул от себя табурет с резким звуком, как дрожали руки, будто его трясло от холода, хотя на дворе был июль. Отец встал медленно, лицо у него перекосилось, но не от гнева, а от чего-то другого. От унижения, может быть. Но он не сделал ни шага вперёд, ни назад. Просто стоял. И молчал. Николая снова окатило холодной водой. Из прихожей показалась Аня: встревоженная, глаза, будто вот-вот заплачет. Она наверняка всё слышала и младшие, видно, тоже. Коля увидел её и замер. Пульс всё ещё стучал в висках, всё тело звенело от злости, но взгляд сестры его одним рывком отрезал от ситуации. Слишком много. Слишком громко. Слишком поздно. — Всё в порядке, Ань, — выдохнул он, запоздало попытавшись натянуть искривлённую улыбку, в которой не было ни капли правды. — Просто… повздорили немного, всё хорошо. Но Аня на это ничего не ответила. В её больших светлых глазках читался чистый страх. Может, она и слышала когда-то, как кричал отец, но впервые видела своего брата… Таким. Коля видит маленького себя. Себя, неспособного защитить родного человека и не понимающего толком, кого надо защищать. И надо ли. Слишком много было лжи, чтобы ухватиться хоть за какую-нибудь соломинку. Злость в секунду сменилась тупой виной. Он отвернулся, закусив губу, чувствуя, как внутри клокочет всё то, что не успело вырваться. Но теперь было нельзя. Не при ней. Не при них. — Извини, — сказал он уже тише. — Сейчас всё хорошо. Иди к девочкам, ладно? Скажи, что всё нормально. — Не влезай. — коротко сказал отец, от чего Аня на секунду замерла, сжимая в маленьких ручках ткань одежды. Помедлила, взгляд метнулся между ним и отцом, потом молча кивнула и ушла, оставив за собой щелчок двери. Тишина в кухне снова стала плотной, как смола. Коля не смотрел на отца. Больше не поднимал головы, старался даже не думать о том, как на него смотрят. Просто тяжело выдохнул и снова опустился на табурет. Спина откинулась к стене, но на деле он чувствовал странный прилив сил. Аня, которую он только что увидел, эти опасения только подтвердила. Двигателем этой энергии была злость и даже кое-какая обида, запрятанная в сердце на долгие годы. Он всегда относился к отношению отца к нему как к чему-то должному. Да, такой уж у него отец: оставил его с бывшей женой, что потихоньку начала спиваться. Николай это оправдал тем, что тот просто не мог содержать четырёх детей или жалел бывшую жену. Да, его отец забил на него болт, да, он не приехал даже тогда, когда узнал о травме сына, да, он всегда относился к Коле как к уже взрослому человеку… Он всегда думал, что всё в порядке, что он принял всё, пусть и понимал, что не прав. Обида всегда была и копилась в нём, он просто никогда не позволял мыслям сожрать его, никогда не ссорился с отцом настолько, чтобы припомнить ему всё это. Отец всё ещё молчал. И, может, это было даже лучше. Потому что если бы он снова начал говорить что-то про «стройку», про «работу», про «все одинаковые» — Николай бы не выдержал. Он бы снова закричал, а сейчас, наверное, не стоило этого делать. Он поднялся, подошёл к крану, открыл холодную воду и сунул руки под струю. Сок с пальцев стекал в раковину. В горле всё ещё стоял тот самый ком, но теперь — уже тише. Уже слабее. — Я здесь не останусь, как бы ты этого не хотел, — сказал он, не оборачиваясь. — И я поступлю. Можешь беситься сколько хочешь, я всё сказал. Я как-то жил без твоих нравоучений до этого, и сейчас тоже смогу. — Вырос значит уже. Совсем взрослый стал, как я посмотрю. — проговорил отец, не повышая голоса, но в нём звучало что-то тяжелое, сдерживаемое, а глаза его выражали явное недовольство поведением собственного сына. — Жить как я не хочешь. Ну и ладно. Ешь тогда сам. Варенье своё сам вари. И живи, как хочешь! — Пап, я уже это делаю! — снова вспылил Коля, перебивая отца. Голос его дрогнул, но не сорвался. Он стоял с мокрыми руками, с яростью в глазах и со странным ощущением удовлетворения своими действиями. — А что же ты тогда здесь делаешь? — с нажимом произнёс Василий. "Что делаешь"? Николай понимает, что всё это время дважды в год не с отцом видеться сюда ехал, не еду чужую есть и не в чужом доме спать, а увидеть его малышек. Девочек, ещё слишком маленьких, чтобы знать, на кого можно положиться, а на кого нет. Он здесь, чтобы какое-то время обнимать их, слушать, слышать, чтобы показать им, что старший братик всегда будет рядом. Нужно ли для этого здесь жить? Нужно ли терпеть эти отвратительные утверждения в свой адрес? Поймёт ли его Аня? Простит ли она сама и младшие, которые никогда и подумать не могли, что старший брат может так кричать? — Я не понимаю, ты мне отец или кто? — резко бросил он, звучало это почти как усмешка. В этом доме ему дороги лишь сестры и далёкие воспоминания. Ничего и никого больше. — Не хочешь видеть и слышать такого непутевого сына? Да и чёрт с тобой, я уйду! Он закрыл воду, вытер руки о майку и вышел из кухни, не оглядываясь. На удивление отец ему ничего не сказал, не попытался остановить или накричать. Николай лишь вышел из комнаты, а затем и из дома, захватив только телефон. Николай вышел за калитку с тем чувством, с каким выходят из чёрствой, душной комнаты в ледяной воздух: будто каждое движение разрывает плёнку на лице, через которую наконец-то можно дышать. Над посёлком уже спустилась ночь: медленная, вязкая, с липким запахом нагретой пыли, травы и чего-то прелого. Улица тонула в полутьме, только редкие фонари подрагивали рыжим, тусклым светом. Он шёл быстро, словно убегая, но сам не знал, куда. Прошёл по знакомым дворам, мимо заросших палисадников, облезлых скамеек и обугленных мангалов, оставшихся от чьего-то старого праздника. Дворы пахли разными семьями: где-то стиралкой, где-то табаком, а где-то ссорой, где-то домашним скотом. Он сжал кулак в кармане, ногти впились в кожу. В голове всё ещё эхом отдавало: “Живи как хочешь… А что ты тогда здесь делаешь?” Будто он ему какое-то одолжение сделал, а не выполнял обязанность как родителя… Да и он давно уже сам по себе… Будто не он вытаскивал себя из болота, пока взрослые занимались чем угодно, кроме преждевременного взросления. Вдруг ему вспомнилось… Как он таким же образом, такими же агрессивеными шагами от шока и гнева уходил от той мерзкой картины, которую он увидел у себя дома и в итоге наткнулся на другую мерзкую картину… Федя с синяками, у себя дома. Тогда это его напугало и вызвало жалость, сейчас это его злит. Особенно то, что он не совсем понял, кто был виновником. Это в итоге его родители сделали? А почему он тогда отрицал, что родители поднимают на него руку? А затем сказал, что били, но это было редко, до этого никогда? Так в итоге его побили те парни, которых Коля отметелил вместе с друзьями, и потом ещё родители, или что? Мутно, но не то чтобы он обижался — тогда они не были близки, и Достоевский был колючий. Ворошить прошлое смысла не было, всё-таки те мальчики больше до него не притронуться, а если и притронуться, Николай снова побьёт их, а с родителями он ничего не может поделать. Лишь поддерживать и обещать, что заберёт его у родителей. А вообще… Он сейчас позвонит ему. Коля схватил телефон и быстренько нашёл его контакт. Послышались гудки и он с нетерпением ожидал, когда ему ответят. Феденька сейчас тоже не должен быть в городе, поэтому он мог быть занят, чего Коля и боялся. Однако трубку взяли и послышался спокойный голос Фёдора. — Коленька? — Да, любовь моя? — глупо ответил он, не сразу догнав, что это он вообще-то позвонил ему и это он должен отвечать на этот вопрос. От радости, — уж очень хотелось услышать его голос, поговорить с ним и нажаловаться на свои проблемы с отцом. — Я это… Просто хотел поговорить с тобой. — Почему? — его голос звучал немного обеспокоенно. — Не в смысле, что ты не можешь звонить мне, нет, просто мне кажется, что-то случилось… — Хах, — всё он понял, догадался, конечно же. — Да, ты прав. Я с отцом поругался… Вот. Сильно поругался, — он посмеялся. — Даже из дома ушёл, вот… На самом деле, я хотел уйти домой. Ну… домой-домой. К тебе, хотя тебя, наверное, там не будет. — Неужели так сильно поругался? Из-за чего вообще поругались? — Он хочет, чтобы я после школы работал у него, вместо того, чтобы идти в универ, — проговорил Коля, стараясь сдержать эмоции, но всё равно голос дрогнул. — Типа, чё там мне ловить, с моей специальностью и всё такое. Говорит, у Лёхи на стройке люди нужны. А я ему сказал, что хочу поступать на экономику, что у меня всё продумано, я готовлюсь... А он будто специально начал давить… Наговорил всякого там… Что высшее образование вообще ничего не даёт, что не получится у меня в большой город… Что лучше рядом с семьёй, помогать буду, вон, работу он мне найдёт. Да и вообще, вспомнил, что я его сын и решил.. Ну, начал он мне нотации читать, а я вспылил, но потому что он сам начал давить. На другом конце провода повисла короткая, но наполненная тишина. Николай уже понимал, что это значит — Фёдор переваривает. Привычка у него такая: не торопился с ответом, чтобы не обидеть, не сказать чего лишнего. Или, наоборот, чтобы сказать точнее. — И ты… сейчас где? — наконец спросил Федя. Голос стал тише, осторожнее. — Гуляю по посёлку, — Николай усмехнулся. — Всё, как в старые-добрые. Ночь, темно, собака вдалеке лает… Тошнит от этого всего. Хотелось просто сбежать. К тебе. — Но и меня там не будет… — Знаю. Фёдор снова замолчал, и в тишине будто слышалось, как он что-то прокручивает в голове. А Коля просто шёл вперёд, не разбирая дороги, ловя себя на мысли, что всё равно не собирается возвращаться — не сегодня. Он серьёзно думал о том, что хочет домой, намного-намного раньше своего срока. — Спорить с отцом… Это смело. — наконец сказал он. — Я бы на такое не решился… Ты молодец. — Не знаю, как это может быть "молодец", если я Аню напугал, — Коля потёр лоб, вспоминая испуганное лицо сестры. — Оля и Лиза, наверное, тоже в слезах. А я как идиот кричу, будто не понимаю, что в доме младшие. Не знаю, что на меня нашло. Проговаривая ссору вслух, до него вдруг доходит, насколько глупо и нелепо это все звучало. Сейчас он даже показался себе действительно глупым юнцом, и, возможно, даже точка зрения отца и верна, может действительно так было бы лучше… Не только для него. Однако Достоевский его вернулся в реальность. — Какой ужас, Коля, — вдруг выпалил Федя, голос его звучал… Испуганно и даже грустно. — Ты... Ты звучишь прямо как он… — вздохнул он, и у Коли неприятно кольнуло в груди. Он сказал что-то, что триггернуло его? — Тебе всего семнадцать лет, пожалуйста, не бери так много ответственности на себя. Твои сестры — это в первую очередь ответственность твоего отца, не тебя. Он первый, кто должен был подумать о них, но также он должен был думать о тебе. Но он этого не сделал. Твоё… Недовольство абсолютно оправдано и ты имеешь право чувствовать себя так! Пожалуйста, не вздумай обвинять себя за проявление чувств и за то, что один раз позволил себе не подумать о сёстрах! Он резко остановился. Его лицо будто обдало ветром — хотя воздух стоял тёплый, липкий, ночной. Слова Феди застали его врасплох. Они были прямыми, как стрела, и попали точно в то место, которое он прятал даже от самого себя. Он… Не думал о таком. Он и вправду никогда не думал, что берёт слишком много на себя, оно как-то само… Было. Однако Фёдор прав, он, кажется, действительно берет то, чего не должен брать на себя. Неудивительно, почему тот напрягся, Коля наверняка этим и спровоцировал неприятные ассоциации. Даже обидно за него стало. — Ты… — выдохнул он, — ты правда так думаешь? Прости… Тебе, наверное, неприятно было это слышать. — Я переживаю за тебя, — признался Фёдор, выдохнув устало. — Я не хочу, чтобы ты хоронил себя. Не ущемляй себя из-за того, чего твои родители не сделали. И вообще построй свою жизнь, и только потом берись за сестёр… Сначала ты, хорошо? Пожалуйста?... Он говорил спокойно, но в этих словах чувствовалось что-то почти отчаянное. Ясно было, что схожесть ситуации, пусть и ему не казались их ситуации схожими, но Фёдора это явно триггерило. Бедненький… — Хорошо, но… — он выдохнул, прокручивая слова его возлюбленного. Как бы да, но… Но это не то, что кажется ему правильным. Не в плане, что это морально плохо или что он не согласен с Фединым мнением, просто это сложно. Сложно взять и прямо сейчас пересмотреть свои принципы и действовать не в соответствии с ними после стольких лет… — Я подумаю. Сейчас мне нужно думать, что делать сейчас. Я не хочу домой. Я, наверное, драматизирую, но оставаться не хочу. — Тогда возвращайся домой пораньше. Я как раз послезавтра приеду. Коля на эти слова улыбнулся, хотя поводов для улыбки было мало. Он как бы с отцом поссорился, да и впервые так серьёзно, но слова любимого и его нежный голос как-то освещали его думы. Хотя обдумать всё и надо было… — Коль? — Да, я здесь, не бросай трубку. — Я не собирался… — на заднем фоне послышались какие-то звуки, шорохи, но Федя, видимо, просто менял положение. Шаги, звон кружек и бурление чайника. — Я погулять хочу, так что не бросай трубку, — сказал он и прошёл дальше, чуть дальше по посёлку, в темноту. Страха не было, он эту местность знал прекрасно, так что без какого-либо дискомфорта шагал по жутким полям, которые вполне могли сойти за хорошую локацию для какого-нибудь фильма ужасов. Девочки его боятся ночью здесь гулять, но он-то мальчик, причём ещё и не маленький и не слабенький, вряд ли кто-то на него полезет. Правда, ночь он всё равно здесь провести не сможет. Нужно прийти домой и делать хотя бы до семи часов — примерно в это время начинает ходить первый автобус, и то пешочком идти. Хотя может он и драматизирует? Это лишь одна ссора, а он уже ломается и хочет уехать. С другой стороны, Феденька же просил ставить себя на первое место, и ему действительно неприятно с отцом, хотя причин на это… Было как бы много, но до этого он не сильно думал об этом. Как-то заглушал Коля свои обиды, а эта ссора почему-то вскрыла все раны и он впервые подумал о том, что не горит желанием общаться с отцом. Всё-таки отец его — человек очень и очень мерзкий, и тупой, но как-то об этом не думалось. Хотя… Он взял в жёны шестнадцатилетку, настругал ей детей, оставил сына с ней, понимая, что жена забухивается. Ну просто мразь… И почему он так принимал его раньше? Нужно что-то с этим делать. Однако он пока не уверен, что конкретно… Во всяком случае, у него почти вся ночь на раздумья, если он захочет, да и возлюбленный на созвоне.