le vestibule

      Интерьер театра Опера Гарнье выглядел поистине завораживающе: грандиозная лестница, огромное фойе, украшенное живописью Бодри, Барриа и Делонейя, более двух тысяч зрительских мест. Я был искренне впечатлен, ведь ранее его доводилось видеть лишь в школьных учебниках культурологии.       Внутри здания имеется множество пересекающихся коридоров, холлов, лестничных площадок и пролетов, позволяющих передвигаться большому количеству людей, как например, сегодня в канун Рождества, а также места для общения во время антрактов. Богатый интерьер с бархатом, сусальным золотом, херувимами и нимфами, соответствует великолепию стиля необарокко.       Мне, как далеко не последнему человеку в Париже, успело прилететь с пару дюжин похвал, в разряде: "театр выглядит под стать вас — главы модного дома Дюбуа".       Я ненавидел театры. Ну не разделял я интересы своей супруги, да и времени из-за своей занятости не было попытаться полюбить их.       Но тут, единичный случай, когда я все-таки составил ей компанию и пошел на постановку — даже мое черствое сердце, обернувшись свечой пустило каплю воска-сентиментов.       Я с интересом разглядывал каждую деталь этого королевского интерьера, направляясь в концертный зал. Под руку со мной шла, слегка прихрамывая, моя супруга. По обе стороны были слуга и охранники.       Растертые, неподходящей по размеру обувью, пятки давали о себе знать, отзываясь в пасмурном настроении молодой женщины. Она пыталась отвлечься от болевых ощущений разговорами о театре, а на мое предложение донести ее до зала на руках, она ответила категорическим отказом.       — А ты знал, что у Оперы есть пункт, который запрещает продавать билеты и занимать ложу №5 второго яруса, потому что это ложа призрака? Считается, что занять ее — это повлечет за собой большие неприятности.       — Не знал. Хм... Так значит эта ложа свободна? Может нам стоит тогда ее занять?       Девушка слабо рассмеялась. Я был рад, что ей становилось немного лучше. По крайней мере — лучше ее настроению.       — У нас будет шанс увидеть призрака Оперы?       — Возможно.       Слуга взволнованно раскрыл дверь. Я пропустил свою жену вперед, войдя за ней следом. За нами проследовала охрана, и в конце, придерживая дверь, дабы избежать громкий стук, вошел слуга.       Мы расположились на центральных местах последнего ряда. К нам со спины подошел слуга.       — Месье Дюбуа, мы право сожалеем, что не смогли забронировать вам лоджию. Сами понимаете: канун Рождества, семьи чиновников с разных стран... А тут ваше внезапное решение посетить именно эту постановку.       Мой взгляд взволнованно бегал с обрюзглой, покрытой мелкой моросью пота, физиономии прислуги, на искривлённое недовольством, даже скорее остервенением, бледное личико своей жены.       Я понимал, что если сею минуту не отправлю слугу куда подальше, то с большей точностью вечер закончится неслабой пощечиной в адрес моей физиономии.       — Все в порядке, Мартин, так даже лучше. С моей супругой снова проникнемся атмосферой влюбленных бедных студентов.       — Месье Дюбуа, мне право совестно...       — Мартин. Полно, мы очень признательны, что вам удалось выкупить весь задний ряд мест за час до представления, а сейчас будьте так добры...       — Но, месье Дюбуа...       — Мартин! — я повысил голос, к чему стараюсь прибегать крайне редко, и жестом махнул к выходу, намекая слуге удалиться как можно быстрее из концертного зала.       Слуга взволнованно спохватился и, неуклюже забегав на месте, раскланялся и покинул зал.       — Ну наконец-то этот доставучий индюк свалил!       Черные, как смоль, кудри ее коротких волос длиной по скулу падали на один из глаз. Не смотря на озлобленную гримасу, лицо моей жены было по ангельски очаровательным.       Не понимал я, ну никак не мог понять, почему позволял этой суке потакать мной, позволял бесконечно тратить мои бабки на гору брендовых тряпок и штукатурки. И даже сегодня перенести свои важные дела ради какого-то шопинга и театра.       Зачем?       А в прочем, не так уж и плохо быть женатым на самой известной модели Парижа. Так что не в моем положении жаловаться.       Я наклонился и поцеловал ее, обнаженное длинным разрезом алого шелкового платья в пол, стройное колено. А после с трепетом охватил худую лодыжку, словно выпавшего из гнезда беспомощного птенца, осторожно приподняв ступню, пригубил в оголенную от лодочки часть ноги.       — Клэр, милая, прости его, он — такое же недоразумение, как и я. И как я только мог прогадать с размером туфель... Хорошо, что посыльный успел с новой парой вовремя.       Она с гневом вырвала ногу из моих рук. Лицо развернула в противоположную сторону от меня. Я успел застать тот миг эмоций ее на лице и определил, что она больше не испытывала злость ко мне. От чего вздохнул с облегчением. Клэр была той еще эгоистичной стервой, но, тем не менее, с ней было занятно играть в "любовь".       — Грид, зай, будь добр, не дари больше мне одежду и обувь. Каждый раз это заканчивается одним и тем же. Уж лучше я сама этим займусь.       — Как пожелаешь, любимая.       Я взял Клэр за руку в черной атласной перчатке своей в кроваво-алой замше и поцеловал тыльную сторону.       Все-таки ее неземная красота превратила меня из неподступной акулы бизнеса, в мягкого каблука, ровно такого, какой сейчас валялся в картонном пакете, небрежно кинутый, с алыми следами крови на внутренней стороне отделки.       Честно говоря, меня мало интересовал балет, как и все проявления искусства, ведь я уже давно все увлечения, связанные с любым видом творчества, отбросил в жертву своего бизнеса.       Все, чего мне сейчас хотелось, это отсидеть это гребаное представление и уехать в уже забронированный ресторан и провести канун Рождества с бокалом Шато Марго, в надежде, что головная боль и неприятные мысли испарятся после глотка белого сухого.       Я собрался удобно расположить голову на плече любимой, словно кот, помурлыкать ей комплиментов, ведь бедняжка и без того настрадалась за сегодня, как вдруг мое внимание привлекло нечто более занимательное, чем танцующие дивы в белоснежных, легких словно одуванчик, пачках.       Наш выкупленный последний ряд находился на некотором возвышении по сравнению с другими, так что нам в априори никто не мог загородить обзор сцены, даже если бы сильно постарался. Но на ряду перед нами... Месье в возрасте возмутился и со злобой затормошил плечо впереди сидящего темно-рыжего юноши, довольно высокого на вид.       Нетрудно было догадаться о причине недовольства пожилого мужчины. Парень, что перед ним, мало того, что был весьма высок, так еще и не удосужился снять головной убор в общественном месте.       Он не сводил взгляда со сцены, как будто боялся упустить мельчайшую деталь выступления.       Я был поражен. Ведь, если присмотреться в полумрак, добрая половина зала сидела в состоянии полудремы, а другая ответственно смотрела, или пыталась смотреть всем известное на-зубок "Лебединое озеро". И только он смотрел с каким-то... Я бы рискнул выразиться... Нездоровым интересом что-ли...       Но, кажись, парниша все-таки сдался. Он разворачивается к старику, чтобы одарить его осуждающим взглядом (не более), снимает шляпу и тут же, мигом возвращает взгляд назад к сцене. Молодой человек сложил руки крест-накрест и прислонился ими к впереди расположенной спинке посадочного места, наверняка на случай, чтобы его вновь не вздумали тревожить.       Хоть и за долю секунды, но я рассмотрел лицо парня и узнал в нем своего старого приятеля из университета — Уанслера Леруа.       Того самого, с которым изначально мы и разрабатывали совместный проект, что принес мне ошеломительный успех, тнидовой одежды из кроны заморского чуда флоры — трюфельной пальмы. Того самого, который внезапно решил передать все права на владение своей половины бизнеса мне и исчезнувшего в пучине неизвестности.       Только его конопатое лицо с нахмуренными бездонными, словно океан, аквамариновыми глазами, слегка игриво вздернутым носом и поджатой верхней губе, от чего казалось, что нижняя выставлялась немного вперед — могло выражать такую по-детски трогательную злость. Абсолютно всегда, когда он возмущался, я находил это забавным и искренне смеялся, от чего он злился еще сильнее.       Я не видел его почти три года, и с трудом сдерживал свои порывы окликнуть его. Пересилив себя, я принял решение дождаться антракта. Но время тянулось чертовски медленно. От скуки мне взбрело в голову полушепотом пристать к своей даме с безразличными вопросами.       — Клэр, вот скажи мне, какой интерес ходить на одну и ту же постановку из раза в раз? Сюжет-то не меняется. Или я чего-то не понимаю?       — Тш... Гридлер, сейчас будет выступление примы...       — Да ответила бы в двух словах...       — Ну ты же дышишь одним воздухом из раза в раз, хоть и ничего в нем не меняется?       — Ну на счет воздуха я бы поспорил... Ну так все же?       — Потом, зай, потом... Тут все ради нее и собрались...       — Важная шишка в балетном бизнесе?       — А то как же! Это сама Мишель Леруа!       В тот момент меня словно окатило ведром ледяной воды. В горле пересохло, в ушах звоном отдавался пульс, сквозь усиливающийся шум. Движения сковал паралич. Ноги стали ватными, и повезло, что я еще сидел.       — Ле... руа...       — Да-да! Знаешь ее?       Я не отвечал.       Я не мог.       Да и не знал, что мне ответить.       В голове все смешалось, а потом стремительно выстроилось в более рациональную последовательность.       — Так значит Уанси... Тогда... С ней...