И все осветилось

Привет-пока, всё опять кувырком А я стою дурак-дураком © Серебряная свадьба

** Он сжимается на диване в комок, упираясь коленками себе в грудь, потому что сейчас его никто не видит, а чувство смущения — кринжа? — такое сильное, что вот-вот его раздавит. Как же, сука, неудобно. И какая пощечина. Только вот кому? Если бы это был не паспорт, а скажем, зажигалка или почти что угодно другое, Арсений бы не велел таксисту разворачиваться и возвращаться в элитный московский двор со шлагбаумом и полуспящим охранником в будке. Если бы охранник не полуспал, то позвонил бы в квартиру по своей связи с домофоном. Если бы в квартиру было позвонено от охранника, то Арсению не пришлось бы в подъезде набирать вместо номера квартиры «001» консьержки и сообщать ей, в какую он идет квартиру и кто там живет. Если бы у Антона не молчал разрядившийся айфон. Если бы они не поехали с мероприятия на одном такси, и Антон не выронил из кармана куртки дурацкий свой документ в ярко-желтой обложке. Этого бы вообще всего не произошло. Но оно произошло. Арсений посмотрел номер квартиры в печати в Антоновом паспорте, прошел весь квест с охранником и консьержкой, подобрал по номеру квартиры примерный этаж и отыскал нужную дверь, хотя именно на ней цифр никаких даже и не было. С этого он, собственно, собирался начать отчитывать Антона, потому что ну насколько можно быть безалаберным, что спустя полгода после приобретения жилья не удосужиться облегчить жизнь курьеров и гостей — да только дверь открыл не Антон. Ее открыл незнакомый парень с ежиком светлых волос, а приправой на этом блюде безумия было донесшееся из глубин квартиры, несомненно, Антоново… Арс сжимается в новый комок, мысленно плюя на степень немаскулинности этого движения. Ему растяжка позволяет, отвалите, осуждающие. Осуждающие ведь просто не слышали этого усталого, хрипловатого, до ужаса повседневного «кто там, малыш». Сука. Телефон, валяющийся рядом, жужжит. Арсений с ужасом разблокирует экран — но там всего лишь Сережа — спрашивает, не взять ли чего в магазине. Счастливчик, ходит ногами в магазины, Арсений давно изучил и освоил все способы доставки всего, в том числе алкоголя и свежих овощей с рынка, не тех, что в пластиковой упаковке, спасибо. Экран снова светится, Сережа пишет, что уже выходит из Азбуки вкуса и ждать ответов по сто лет не собирается, и Арсений понимает, что снова дернулся, как испуганное животное. Нет, так жить нельзя. Придется как-то перестать психовать и придется наладить с реальностью контакт. И с Антоном тоже контакт наладить. Нормальный, а не ту чушь, которую Арсений выпалил ему в лицо, пихая в руки принесенное — неловко, паспорт в итоге свалился куда-то на коврик в прихожей, пока растерянные, заученные до мельчайшей точки, но совершенно незнакомые теперь светлые глаза искали его взгляда. «У меня такси внизу ждет, вот, ты забыл в салоне, ну и вот, да, все — мне надо бежать». Что-то в таком духе. Немудрено, что Антон ничего ему теперь не пишет. Так его на диване и находит хозяин квартиры — ноги он, правда, опустил, все-таки затекли, но в целом он весь выглядит, как напряженная актиния. Хозяин хмыкает, фыркает и идет на кухню жарить картошку, ничего у него не спрашивая. Арсений и не ждет вопросов, все устали, все сегодня работали, да и нечего ему сказать в любом случае. Посидев еще минутку, он идет в ванную, где долго трет лицо холодной водой, с трудом вспоминая про патчи — надо бы наклеить, но лень — и ползет на кухню. Серега дожаривает картошку — с луком, солью, вкусно, мало кто так умеет — и накладывает ее обоим в тарелки. Чувствуя свою бесполезность, Арсений заглядывает в холодильник, но там обнаруживается только нарезка с красной рыбой, а настолько его желание поучаствовать в сервировке стола не распространяется. — Иди пожри, — добродушно велит Серега, — и тащи сюда рыбу, это мне. Стараясь не принюхиваться, он подцепляет золотую упаковку двумя пальцами и поспешно передает ее Сереге. Тот принимается аккуратно вскрывать пластик ножом. За столом Арсений уставляется в свою тарелку. Аппетитные поджаристые корочки блестящей от масла картошки сейчас не вызывают в его душе решительно ничего, хотя вообще-то это всегда был способ убить очередную его диету. — Пожрал что ли без меня уже? — словарный запас усталого Матвиенко сокращается втрое, но в тоне все равно сквозит забота. Иногда Арсению хочется его тискать, как мягкую игрушку, чисто по-дружески, ничего такого… Ничего — такого. Арсений тихонько мычит, и Сережа сдвигает брови, торопливо проглатывая то, что было у него во рту: — Ну ты че? Даже если бы он собирался чем-то делиться — тут совершенно очевидно делиться ничем нельзя. Так не поступают. — Шаст живет с каким-то мужиком, — говорит его рот его голосом. — А, — тянет Сережа, — да я знаю. — В смысле? — второй раз за день мир Арсения переворачивается и дает ему граблями по ебалу, хотя он даже на них не наступал. — Ты гонишь? Вы охуели все? Сережа рассматривает его, хмурясь: — А почему ты психуешь? Арсений хватает ртом воздух, сам как рыба перед упаковкой в золото. Усилием воли берет себя в руки. Приглаживает челку, чувствуя, как трясутся пальцы. — Я не психую, — говорит он ровным, как ему кажется, тоном, — я нормально спрашиваю, охуели ли вы все. Сережа вдруг корчит гримасу и откидывается на спинку кресла, еще и махая, видимо для эффекта, рукой: — Никто не знает, кроме меня. Ну, и Стаса — это он случайно мне отправил один раз не то сообщение, и я спросил, что за дела. Отпихиваться не стал, объяснил, что… — Что объяснил? — Ну что Шастун — такой, — Сережа запинается на слове «такой», но почему-то не произносит никаких привычных им обозначений — не подходящих для интернета, но работающих в сложившихся мужских коллективах, — и что об этом не надо трепаться. — И ты?.. — И я не трепался, — спокойно кивает Сережа. — Даже мне?.. Даже… А если бы… — Арсений. Ты узнал об этом — когда, сегодня? И сколько тебе понадобилось времени, чтобы растрезвонить все мне? Час, два? Арсений замолкает. Щеки наливаются горячим, стыд расползается по шее и лопаткам, футболка липнет к телу. — Ты же знаешь, — говорит он, наконец, и выходит как-то жалко, — я ведь обычно ничего… Ну Сереж! Титулованный мистер скрытность проебал где-то корону. — Да в том-то и дело, — задумчиво тянет Сережа, — что речь о Шасте, поэтому. — Что — поэтому? — Ну не знаю, — он чешет подбородок и смотрит на свою остывающую картошку так, как будто она сейчас подскажет ему правильные слова, — учитывая ебанутых всяких… — Так мне как раз, — Арсений вдруг цепляется за это, хотя до сей секунды и думать об этом не думал, — мне как раз и надо знать в первую очередь, чтобы… ну! Чтобы знать! Если что! — Если что? — уточняет Сережа, не отрывая взгляда от картошки. Арсений судорожно обдумывает ответ. Громко пищит стиральная машина, Сережа вновь набирает полный рот еды. В голове оглушительно пусто. ** Они отыгрывают концерт как ни в чем не бывало. Так, по крайней мере, кажется Арсению. Тело его делает все, что надо, голова шутит шутки, но что-то внутри неотрывно наблюдает за Антоном, переосмысливая все, что он когда-либо о нем знал. Эти длинные руки — хватаются за мужские плечи. Шутливый тычок в бок Позу — позже достается неженской талии в более ласковом своем варианте. Прищуренный веселый взгляд — одобрительно зажигается в ответ на шутки, произнесенные низким голосом в стенах родного дома. Эти губы — остановись, Арсений — скользят по — остановись сейчас же, опомнись — по чужой щетине — черт — ладно — эти губы произносят идиотское «малыш», так по-домашнему и расслабленно, потому что не перед кем стесняться — а потом — рот такой большой же, не зря весь этот стеб и намеки — с полным комфортом накрывает — дери тебя черт, Арсений, заткнись, Арсений!.. — Арсений? — он мотает головой, рассеивая наваждение. Перед ним стоит Стас, уперев руки в бока — а больше в коридоре никого и не осталось, все умчали в гримерку умываться и переодеваться. — Ты сегодня прямо никакой был, случилось что-то? Арсений чувствует, как загорается в нем гнев — он устал, он запутался и он возмущен. Почему возмущен, он не знает, но это совершенно точно так. «Что там по личной жизни у Шастуна», — рвется из него, и он почти позволяет ему, — «когда устроим ликбез, Шеминов», — Арсений представляет, как взлетят у Стаса брови и как бросится он поправлять кепку, но из двери за его спиной вдруг показывается тот самый Шастун, окидывает их обоих нечитаемым взглядом и зовет: — Арс, ну давай заходи уже, — как будто они без него не переоденутся. Арс сдувается сразу, и снова возвращается тот дурацкий стыд — ну вот какого хрена в жопу дает Шастун, а стыдно ему? Или не он дает? Как это у них устроено? Мысли уровня детсад, да и, честно говоря, не это интересно Арсению. Ему интересно, как он мог оказаться таким феерическим дураком. ** Выясняется, что ни Сережи, ни Поза в гримерке нет — странно. — Арс, — говорит Антон мягким своим голосом, и пальцы его вцепляются в шнурки очередной розовой толстовки. Это Антон, все тот же самый Антон, что трепетно обнимал Иру, танцуя с ней медляки в рассыпающейся блестками полутьме, что вытирал рукавом пивные усы, что рубился в плойку, дрыгая ногами и матерясь, что путался в названиях цветов и что играл по редким выходным в футбол… что, блять, ездил на чемпионаты этого самого долбаного футбола (это ведь все — из списка нормальностей, так? Арсений не то что шарит). А еще это тот же Шаст, что шутил вместе со всеми гейские шуточки (ну, наконец, это слово мысленно произнесено), тот же, что меньше всех реагировал на шипперские приколы, что не цензурил эфиры и что по-пацански, просто, по запросу — читал вслух фанфики, разъяснял за арты, принимал без обид чужие издевки. Шаст, что снимался на одном диванчике со всем спектром лиц сомнительной ориентации, какие только есть в русском шоубизнесе, хихикал, позволял себя трогать за коленки и плечи, всем своим обликом ясно давая все-таки понять, что к нему самому все это совершенно неприменимо. — Ну, — деревянный Арсений чувствует себя… деревянным. Антон кусает губу, отводит взгляд, вздыхает. И именно эта нерешительность почему-то придает Арсению сил. — Ну ты, конечно, жук, — говорит он сипло. Тон не совсем естественный, но Антон все равно сразу вскидывает благодарно взгляд — он выше, поэтому сильно вскидывать не приходится. Зрачки фокусируются на Арсении — и на мгновение он куда-то проваливается. — Арс, — снова выдыхает, тем временем, Антон, — ты ведь никому… — Нет, — мотает он головой, чувствуя вдруг, как ее простреливает вроде как болью, но вроде бы и нет — может быть, стоит пошутить? Сказать какую-нибудь пошлость? Это бы разрядило обстановку? — Видишь, оказалось — не ты самый скрытный, — пытается улыбнуться Антон. В дверь снаружи что-то стукается, и в помещение влетает Поз. Арсений делает шаг назад, и рука Антона, которая, оказывается, висела где-то на полпути к нему, падает обратно. — А вы тут что? — подозрительно спрашивает Поз. — Замышляете что-то? — Да, — приходится прокашляться, и Арсений начинает заново, — думаем, как избавиться от вас, наконец, и побить все рейтинги дуэтом. — Ясно, — Поз не комментирует плохую шутку, а отыскивает свой забытый телефон и двигает обратно к двери, — пока, писюны, — дверь за ним захлопывается, и они вновь остаются вдвоем. Арсений думает о том, что он — старше, а еще о том, что у него есть разные друзья, вообще-то, и такие тоже, что ж его разъебало-то так? — Шаст, — говорит он, мысленно надевая подходящий по возрасту костюм, пусть и маскарадный, — все хорошо. Я маленько охуел, но ты же понимаешь — не потому, что что-то там… Считай, это было шоковое состояние, сейчас уже порядок, — он тянется хлопнуть его по плечу, но у них всегда было странновато с тактильностью, Антона как мягкую игрушку тискать не хотелось. Рука нелепо зависает в пространстве между ними, как минуту назад зависала рука Антона. Лицо Антона вдруг плавится — вечная мультяшка, никакой возраст это не убивает — и он произносит что-то, чего Арсений не спрашивал, и Арсений кивает, как такса на приборной панели, кажется, даже отвечает что-то, а потом входит Стас, и Арсений прощается со всеми и едет на вокзал. Четыре часа в сапсане пролетают как секунда, он невидящим взглядом пялится в окно своего вагона первого класса, где кроме него нет ни души, и в голове только вертятся слова, которые почему-то полоснули его, словно бритвой. «Он очень хороший… и мне бы хотелось, чтобы нам с ним жилось проще — но уж есть как есть, Арс, спасибо, что не стал раздувать из этого ничего такого». «Он очень хороший». «Нам с ним». Проводница вежливо просит его выйти из давно остановившегося поезда, и он молча слушается. ** Арсений всегда был терпеливым, что бы там ни казалось на первый взгляд. Умел пережидать, когда кричит отец, умел замирать, пока перестанет бушевать самый страшный препод на факультете, и потом — шеф в театральном. Умел успокаивать Алену, умел долго укачивать на руках мучающуюся животом Кьяру. Во многих ситуациях стоит ведь просто отпустить нетерпение и затаиться, и все налаживается — неизбежно — само. Но все, что он знал о себе, за сутки стало будто бы не про него, отложилось на дальнюю полку, для других времен. Он психует, как персонажи в подростковых наивных текстах — он читал парочку — психует часами напролет. Весь день. А так в реальной жизни не бывает, только не из-за такой ерунды. В чем, собственно, ерунда заключается, он боится произносить даже мысленно. Но он ничего не стал бы делать, он в этом уверен. Да и что он может сделать? Он осторожно пробует представить: он едет обратно в Москву, добирается до того двора со шлагбаумом, поднимается на тринадцатый этаж, и… И что, блять? «Если бы я знал раньше», — произносят вдруг беззвучно его губы, и он пугается так, что приходится сесть. Сердце колотится, по краям зрения темнеет. Сейчас бы инсульт схватить, думает он, вот это было бы достойное завершение этюда. Купить что ли, реально, тонометр. Пригодится, похоже. Потому что реальность ужасающая. Вот он, Арсений — красавчик с цифрой четыре в возрасте, с холодеющими запястьями, в мыслях которого — в мыслях которого большой уютный теплый Антон не уронил тогда свою руку, а положил ему на бок и слегка сжал пальцы. Сука. Телефон жужжит — но на этот раз он не вздрагивает, потому что в нем кончилась, кажется, способность пугаться, он уже напуган так сильно, насколько это вообще возможно. Это не сообщение — это звонок. Имя на экране кажется логичным, потому что мир сошел с ума еще два дня назад, и все в любом случае уже катится по пизде. — Арс, — говорит Антон на том конце несуществующего провода, — ты тут? — его голос звучит так неуверенно, что Арсению хочется подхватить его, как всегда, когда Антон теряется — за кулисами, на сцене, за игровым столом — как же все просто. Как же он раньше не понимал. — Да, — отвечает он коротко — горло пережимает. Антон дышит в трубку, ну то есть, это Антон, поэтому он в трубку сопит. — Мне показалось, что… ох, сука, — Арсений солидарен с этой эмоцией, — как-то мы по-уебански попрощались. Ты, вроде, сказать что-то хотел, но там Стас пришел, и… — Не. Все в порядке, Антох, — его голос даже ему самому кажется чужим. Сопение становится взволнованным: — Ты уверен, что это все… ну, ничего не поменяет? Арсений откидывается на подушку и закрывает глаза. Давай, муза, пришли мне шутку. — Я просто оскорблен — раз ты по мужикам — что ты не выбрал самого красивого из импровизации. — Из импровизаторов. Арсений зажмуривается еще сильнее. — Из всего белого света, не считая Роналду. — Только если он в шортах. — Хорошо, я надену шорты тоже. — Что? — спрашивает Антон, и Арсений кусает себя за щеку изнутри так, что искры в зажмуренных глазах сыплются. — Извини. — Я к тебе не полезу, — говорит вдруг Антон каким-то другим тоном, тихим и почти бесцветным, будто концерт окончен и все силы высосаны, — ты не думай, шутки там, не шутки. — Я… — как это остановить? Звонок можно поставить на паузу? Арсений сейчас нахуй умрет. Антон молчит несколько секунд, будто услышал его мысли, а потом добавляет еще тише: — У меня уже отболело, Арсений. Не тревожься. Вот каково это, оказывается. Не билось у него сердце раньше. В смысле — не разбивалось. Вот она какая, эта боль. — Совет да любовь, Антоха, — в ушах шумит, как когда ракушку слушаешь, — я рад за тебя. За вас с… малышом. — Арсений, — слышно, что встревожился еще сильнее, — ты чего? Надо положить трубку. А потом пойти в ванную и, видимо, посмотреть в зеркало, где на лбу будет написано «проебал», и утопиться. — Арсений, — Антон всегда настойчивый, когда другого пути нет. Совсем как Арсений. А ведь Арсению все равно топиться — можно уж тогда и спросить. — Совсем отболело, Антох? Минуту, наверное, в трубке ничего не происходит. — Ты охуел, Арс? — спрашивает Антон совершенно другим голосом. Злым. Арсений не успевает ответить — в трубке раздаются гудки. ** Он выходит на пробежку на следующий день, в понедельник, и бежит, не останавливаясь, две своих нормы. Вечером назначены три деловых встречи, и он почти не остается наедине со своей головой. Во вторник побегать он не успевает, целый день репетиция в театре. Которую он, кажется, проебывает бездарно, но что уж тут. В среду он выходит на побережье раньше, чем привык, и снова бежит, намеренно ускоряясь сильнее, чем стоит, пока колени не отзываются глухой болью. Вечером должна быть фотосессия, но он ее отменяет, потому что он, конечно, не утопился, но, в целом, вряд ли сейчас внешне и внутренне сильно отличается от тех, кто да. Вместо этого он включает ютуб и весь день бессмысленно смотрит сам не знает на что. В четверг он встает не очень рано, но успевает заказать еду и приготовить завтрак, когда Антон звонит в его домофон. Арсений видит его в камере — в отличие от Шастуна, у него все в порядке с оборудованием безопасности и доступности своего жилища. Это не мешает его легким не работать, а сердцу не биться, пока Антон поднимается на его этаж на лифте. Ну, или так кажется. Наверное, это анатомически невозможно. Или если он все-таки утопленник — тогда… На этой мысли приходится повернуть задвижку и поднять взгляд на угрюмо замершего в проеме Антона, позвонившего в звонок резко, как полицейский. — Да я уже понял, что ты поднимаешься, чего трезвонишь, — бормочет Арсений. Антон входит в коридор и, не глядя, захлопывает за собой дверь. Его сумка падает на арсеньевские кроссовки. — Чего такой смелый, — продолжает бубнить себе под нос Арсений. Что там по сердцу и легким? Зря все-таки не купил тонометр? — Я пиздец какой несмелый, Арсений, — говорит Антон, и как был, в куртке, делает шаг к нему, — но ты не ответил мне на вопрос, — его взгляд почти невозможно выдерживать, но Арсений честно пытается. В животе что-то скручивается. — Охуел ли я? Это вроде по классике за риторический считается… — Арсений, ты… — А че Арсений? — взрывается он. — Ты вот какого-то хрена мне тогда позвонил, — они ругаются? Они мирятся? Что происходит? Но колючки не должны пропадать даром, а нападение — лучшая, как известно, защита, — вопросы стал задавать дурацкие. Так что не корчи теперь из себя… Антон прижимает его прямо к вешалке с куртками, и воздух кончается. — Ты охуел? — ласково спрашивает он. — Да, — Арсений оглушен его запахом и теплом. Тонкие пальцы сжимают бок так, как хотелось. — Можно тогда я… Арсению бы спросить — но Антон никогда бы не приехал, если бы не решил уже там все вопросы. Не тот человек. — Меня теперь будешь малышом звать? — уточняет он все-таки, не без яда. — Ну, если захочешь, — растерянно тянет Антон, замирая на полпути к его губам. Арсений представляет себе — ему хватает и секунды. — Я подумаю, — врет он. Он уже подумал. Позже, когда Антон нацеловывает его живот, разлегшись в его кровати, как у себя дома, задрав ему до ушей футболку и приговаривая что-то ужасающе нежное, Арсений думает, что вред кринжа, так-то, сильно преувеличен. Иногда без кринжа просто не обойтись — и слава богу.