И все осветилось

** — Шаст, — серьезно начинает Сережа, и Антон морщится — просить советов у Матвиенко кажется дичью, потому что он последний человек, к которому стоит идти за советами про женщин — вот только тут речь не о женщинах, в этом-то и дело, — я тебе скажу честно и откровенно, только ты прими мои слова к сведению, окей? Раз уже речь про Арсения, и ты настолько заморочился. — Ну, — говорит Антон, ковыряя пятно на оверсайз толстовке. — Вот что мне кажется важным сказать по поводу твоих проблем с Арсением, — Сережа делает театральную паузу, научился, тварина, здорово их выдерживать, — нахуй мне не уперлись твои проблемы с Арсением. Наверное, он сейчас глазами хлопает, как тупенький олень. — Бля, Сереж. Ну и нафиг я вообще тогда начал с тобой разговаривать? — А я знаю? Трахаетесь с Арсением — чудесно. Но я-то что должен посоветовать? Помимо того, что вам надо быть осторожными и не проебать все за секунду нахер для всех нас? Все внутри словно каменеет — знакомое чувство вины сжимает вены холодными пальцами. Антон отводит взгляд. — Да не, ну, — смягчается Сережа, почуяв видно что-то, — все будет нормально, не кисни, Шаст. Я понимаю, что все это, — он мнется, подбирая слова, — нелегко. Шаст? — Зря я тебя побеспокоил, — глухо выдавливает Антон, — я просто подумал, что… Что ты его друг — а значит, может быть, можешь знать, как победить то непонятное, что образовалось между ними почти сразу. Ком из недосказанности и тревожности, который то ширился, когда Арсений вдруг ощетинивался и переставал выдавать многосложные ответы, угрюмо глядя в телефон, то вдруг уменьшался, когда он невзначай ластился к Антоновой ладони — украдкой, конечно. Но стоило Антону сделать ответное движение, морально или физически, пульсация кома начиналась по новой. Сережа смотрит исподлобья, а потом тяжело вздыхает и отпивает чай. — Ну что он там, — спрашивает он, совершив значительный глоток. Антон тоже вздыхает — как два деда, ей-богу. — Не пойму, чего ему не так, — тянет он неловко, — я бы не стал вообще про это ни с кем говорить, но ты его знаешь дольше, чем я, и… В общем, он вроде как не в настроении последнее время постоянно — как будто, ну, — Антон сглатывает, — как будто стал сомневаться в том, что все это ему надо, но вроде ничего такого не говорит, просто хмурый и раздражительный, пиздец, и я… — Ну отсоси ему, — перебивает Сережа, и даже улыбается, — это же Арсений! Он когда без секса долго, сдувается. — А? — Антон снова хлопает глазами. — Что «а»? — Да мы еще не это, — мямлит Антон. Он не привык обсуждать свои интимные дела ни с кем — не та страна, не то окружение, все вопросики решаются в гугле, в тематических тиктоках и в ответах на мейл ру, ну или нигде. Но тут он как бы сам начал все это, и приходится… открывать рот и что-то им пояснять. — Что? Серьезно? — Сережа ржет так, что уже расплескал чай на стол, — Антон, да ты охуел, — он никогда не говорит «Антон», всегда только «Шаст», поэтому Антон морщится еще сильнее, — срочно го ебать красавчика, ну это же вообще не тот вариант, чтоб сиськи мять! Ты его первый день знаешь, что ли? У Антона перед глазами — замерший Арсений, отдергивающий запястья в их прошлую встречу, когда Антон пытался их целовать — они стояли в глухом закутке у двери в туалет за углом от той, что вела в офис, забежали туда как-то спонтанно, взглянув друг на друга, и Антону показалось, что… но нет. После того утра в питерской квартире, где рот Антона краткосрочно встретился с подмаечным отделением рая, никакого повторения интима больше не случалось. Они видятся, разговаривают, бывает, что целуются, скомканно и на бегу — но Арсений никогда не хочет надолго оставаться наедине, не дай боже не хочет вместе никуда ехать, а о «вместе ночевать» Антон и не заикается. Старается, в общем, держаться от всяких антоновских поползновений подальше, а Антон — а что Антон, он растерянно отступает, потому что меньше всего ему хочется давить. В общем, гонит Сережа, Арсений стесняется, Арсений не готов, Арсений никогда не спал с мужчинами — его точно не надо торопить. Точно. ** На нем какой-то старый коричневый свитер с вытянутыми рукавами — он похож одновременно на мужиков из советских фильмов в духе «над костром пролетает снежинка как огромный седой вертолет» и на что-то, что хочется сильно вдавить в себя, так, чтобы прошибло от темечка до самой головки. Арсений раздраженно одергивает ткань, сползающую на ладонь, и тянет чашку с кофе ко рту. Антон с завистью провожает край фарфора взглядом. Но — наконец-то они у Антона дома, одни. За это можно потерпеть что угодно, даже то, что Арсений явно опять не в своей тарелке. Возможно, он пришел объявить, что все было ошибкой, и прости, Антон, за то, что систематически делаю из твоей личной жизни нечто несъедобное. Да нет, не может быть такого, ведь он так расцветает, когда Антон смотрит на него, не слепой ведь Антон, и так он был податлив в Антоновых руках, когда… Арсений со стуком ставит чашку на блюдце и смотрит в окно с недовольством: — Тринадцатый этаж — слишком высоко. «Еще на что пожалуешься?» — думает Антон. — Ну, зато в окна никто не заглянет, — произносит он вслух миролюбиво. Арсений хмыкает, и Антон ждет какого-то комментария про дроны — он, в принципе, неплохо представляет логику этой нынче лохматой башки, но Арсений не озвучивает свои мысли, а кладет в рот микроскопический кусочек шоколадки, которую мусолит уже минут десять, и жует, втягивая, по своему обыкновению, щеки. Почему он всегда так их втягивает, когда кладет что-то в рот, Антон не знает, но зрелище его привычно завораживает. — Арс, — начинает он, но Арсений в эту же секунду произносит: — Вы прямо жили тут вместе? Брови сползаются — невольная реакция. Ну пусть спрашивает, имеет право, наверное, чего хмуриться? Антону просто не хочется говорить про то, что было до. — Жили, — отвечает он, тем не менее, коротко. — Долго? — еще один миникусочек шоколада отправляется в недовольный рот. — Не очень. Арсений кивает как-то скорбно и снова смотрит в окно. На бледной шее его бьется жилка, и Антон хочет его. — Арс, — снова начинает он, чувствуя себя мающимся псом. — Чего? — Скажи, чего думаешь, — просит он. Арсений долго не отвечает — пялится в окно, высматривает что-то в верхушках деревьев, хотя наверняка ведь ничего не видит. Антон ждет, борясь с желанием снимать и надевать кольца — кто-то сказал ему, что это выдает нервное напряжение, и с тех пор он стал ловить себя и прицельно тормозить заранее. — Ты так легко с ним расстался, — говорит, наконец, Арсений. Антон ожидал чего угодно, но не этого. — Чего? — Может быть, мне немного… — он явно передумывает заканчивать предложение на середине, но Антон сам считывает «страшно» в отведенном взгляде. Вместо того, чтобы успокоить, тянет разозлиться — и Антон не успевает себя в этом остановить. — Какого хрена, Арс? Потому что такой вопрос подразумевает, что Антон… — Ты думаешь, для меня это все было легко? — он не замечает, как повышает голос, но Арсений слегка вжимает голову в плечи, и приходится осечься. — Я не знаю, — отвечает Арсений, и видно, что пытается говорить нарочито жестким тоном — ох, Арс, эти иерархические игры — ну зачем они тебе сейчас? Тебя все равно выдают пальцы — вон как задрожали. — Ты поэтому трахаться не хочешь? — это тоже вырывается само собой, и получается почти злым. — Что? — нервно дергает головой Арсений, — нет, я. Я хочу, я… — Да не ври ты мне, — устало выдыхает Антон, — в этом плюс отношений между мужиками — трудно скрыть, чего тебе хочется и чего не хочется. — Я… Антох, мы говорим два разных разговора одновременно. Его глаза блестят, большие и затравленные — и такие красивые, что это нечестно, может быть, именно в своей грусти они настолько невывозимые — и Антон гребаный извращенец. Но нет, дело всего-навсего в том, что все эти эмоции — они, не смотря ни на что, предназначены ему, а не кому-то еще, даже если сейчас от них хочется уебаться со своего «слишком высокого» этажа. Антон делает глубокий вдох. Он не особо умеет разговаривать не то что два, а и один разговор даже. Но сейчас придется попытаться. — Я с ним расстался не потому, что мне легко менять людей, — говорит он тихо, — понимаешь? — Нет, — говорит Арсений, продолжая глядеть на него во все глаза. — Тут все было не так, — он неловко трет рот тыльной стороной ладони, — это просто был ты — и даже если бы до этого я жил с… не знаю… — Роналду, — подсказывает Арс. — Сука ты, Арсений. Да. Если бы я жил с Роналду. «То ты бы поманил меня пальцем, и я бы побежал», — думает он, но он не настолько сошел с ума, чтобы произносить это вслух. — Это было самое тяжелое решение за… очень долгое время. — Мне извиниться? — Не выебывайся, Арс. «Мне плохо было, тварь ты бесчувственная». Арсений тянется вдруг через весь стол и трогает его запястье. — Прости, — говорит он, а потом как-то полуложится на стол, как только он умеет, и заглядывает глазами своими дурацкими теперь снизу, как зверек, — прости, — повторяет. — Ничего, — скомкано отвечает, отмахиваясь, Антон, — ты из-за этого так загонялся? Ты думал, что все это… обычное дело? Для меня? — Я не знаю, что я думал. Как-то все… Антон ловит его за уползающие пальцы и возвращает их к себе поближе. Арс моргает, но не отводит взгляда и не отшатывается, и Антон расценивает это как хороший знак. — Я сейчас поцелую твою руку, — предупреждает он. В жизни такого не произносил, но сейчас почему-то кажется уместным. Ладонь в его руке напрягается на мгновение, но никуда не девается, и Антон прижимается губами к худому запястью. Арсений прикрывает глаза, и дыхание его учащается — видно даже через стол. — Ты меня боишься? — Нет, — сразу отвечает Арсений, открывая глаза, — конечно, нет, Антоха. Я боюсь… не знаю, всего этого, просто, как факта, если словами проговорить. Понимаешь? — Тогда давай не будем словами. — Умгум, — бормочет Арсений, — а как будем? То есть он не хочет говорить, но хочет говорить, думает Антон с нежностью. Ну конечно. Он снова целует доставшееся ему запястье, переходя с внутренней стороны на тыльную и возвращаясь обратно. Арсений судорожно переводит дыхание, и Антон зовет: — Пошли на диванчик. — На диванчик, — тянет Арсений, пытаясь сдобрить тон издевкой, но сам встает и послушно шагает в сторону комнаты — Антон кладет руку ему на поясницу, и думает, господи. Ну господи. Ну неужели. — Я боюсь, конечно… И меня бесит, что боюсь, — жалуется Арсений еле слышно, можно было бы и не уловить, пока он умащивается на диване, возится со свитером своим — но Антон слышит. — Ты же самый смелый из импровизации. — Из импровизаторов. Он тянет Арсения на себя со смешком, дергает за свитер тоже, и Арсений поднимает руки. Оставшись в одной черной футболке, со взлохмаченными наэлектризованными волосами, он заламывает брови — ему надо помочь, подхватить, он не знает, что дальше. Антон снова тянет его теперь уже совсем вплотную к себе, жмет спиной к своему животу, развернувшись на диване боком, целует в шею и чувствует, как Арсений ежится. — Мурашки? — Хуяшки. Целуй давай. Храбрится — молодец. Антон дышит ему в ухо, а потом, подумав, легонько его облизывает. Скосив взгляд вниз, убеждается, что соски обозначились через ткань острыми точками — все правильно. Арсений ерзает нетерпеливо. — Чувствую себя… восьмиклассницей. — Можно без таких аналогий, — морщится Антон, — растрынделся, — он накрывает правый сосок ладонью и гладит сквозь футболку мягкими движениями, — нравится так? — Мне же нельзя трындеть, — язвит, но задушенно. Нравится, значит. — Можно, — бормочет Антон ему в полюбившееся ухо, — тебе все можно, — он чувствует, как тянет внизу живота, приятно и, наконец, уместно. Член упирается Арсению куда-то в бок поясницы, и тот вдруг смеется так же судорожно, как недавно вздыхал: — Пиздец. Ты прямо хочешь меня. Чтобы не смущаться, Антон совсем вжимается ему в шею, сминая черты собственного лица о терпко пахнущую кожу — надушился, что ли, перед приходом? Что он там еще с собой сделал? Сосок под пальцами твердеет сильнее, и Антон гладит, не рискуя сжимать — кто его знает, что ему нравится. Тишину комнаты разрезает стон, но он принадлежит самому же Антону — Арсений пока притих, видно, сдерживается. Может, ему реально все надо словами, но чтобы говорил не он? — Я тебя прямо хочу, — подтверждает Антон на пробу. Все они любители работать на публику, только у Арсения с его актерством это доведено до запредельных значений, и в запредельных же значениях ему нужна похвала — а это Антон вообще не умеет. Ну, придется учиться? Только Арсений еще и такой человек, что ему надо прямо-таки поверить, что хвалят искренне, с башкой у него беды в этом смысле. Проблема на проблеме, конечно, думает Антон, снова вдыхая его запах и прижимаясь теснее. Хочется-то простого, задрать снова эту футболку, поприжиматься губами сзади и спереди, поводить по теплому носом, посмотреть, на какие движения языка будет какая реакция. И притиснуть совсем крепко. Может, разрешат потереться? Арсений ничего не отвечает, но дышать начинает шумнее. Вот так, значит, будем. Антон просовывает руки под футболку и защипывает плоский живот мягкими движениями. Арсений дергается, но никуда не сбегает, позволяет себя мять и трогать. Антон бы не подумал, что тот такая принцесса — впрочем, скорее всего, он просто стесняется трогать в ответ. Ведь и сидит спиной, как посадили. — Арс, — получается как-то хрипло, но Арсению, похоже, нравится. Он выгибается, сам подставляясь под руки Антона, и через узкое плечо Антону видно, как натягиваются его джинсы. А вот теперь можно, наверное, и там потрогать, Антон на секунду замирает — сука, Арсений Попов в своих облипочных штанах, в его квартире, да со стояком — ебануться можно. Кто бы поверил. Мысль сбивает на секунду, и он сжимает меж чужих ног чуть рассеяннее, чем собирался. Арсений мычит, наконец, что-то на человеческом, а не на партизанском. Член под ладонью приятный и оптимистично твердый, не слишком большой, не слишком маленький, хорошенький такой — ладно, это еще посмотреть надо, но у этого козла наверняка и там все предсказуемо. — Можно я… — начинает он, примериваясь расстегнуть чужую ширинку и представляя, как трудно будет сейчас Арсения из его джинсов вытряхивать, но тот вдруг отстраняется и лепечет что-то, что Антон, в целом, распознает как «нет». Он мотает башкой, силясь прийти в себя, чтобы послушать нормально. — Мне в ванную надо, — вот он, оказывается, что говорит. — Ну иди, пописай, — Антон отпускает его, откидываясь на спинку дивана, и вытирает ладони о собственные штаны. Мокровато, но, кажется, Арсений не из-за этого стушевался — ну мало ли что там у него случилось в организме? В ванной включается вода, и Антон пару секунд размышляет над тем, что почти никогда не слышал от Арсения никаких физиологических звуков, так что, возможно, он единорог или все-таки женщина. Стесняется, что ли — они с пацанами уже не раз стебались над этим фактом, но теперь это как бы… в большей степени стало делом Антона? Он вспоминает нахальную морду Попова, когда тот впадает в режим «подкатывание» к очередной ничего не подозревающей и млеющей, и качает головой. Каким образом все это уживается в одном человеке, непонятно. С Антоном ведь он сейчас почти робок. Еще непонятнее, что делать со своим напряженным членом — хочется себя погладить, но как-то неохота растрачиваться на соло-выступления, когда вот-вот уже выйдет… Или не вот-вот? — Арс, — кричит он, и в ту же секунду включается еще больше воды — что он там делает? А, погодите… Нет, ну… Антон перемещается к двери и скребется в нее, опять как пес, только теперь у него другие вопросы. — Арсений, — перекрикивает он водные потоки, — ты чем считаешь, мы сейчас будем заниматься? Арсений отвечает, но Антон уже давно заметил, что стал самую чуточку глуховат (права была мама насчет наушников — теперь на сцене иногда приходится уточнять выкрики из зала), и он не понимает, что тот говорит. Вроде бы, там что-то то ли про жопу, то ли про попу, в сущности, это одно и то же, если он не матерится, конечно. — Арсений, вылезай, — Антон призывает все высшие силы к себе в помощь. — Да подожди ты, — тот звучит раздраженно. Антон решает не нарываться и возвращается к себе на диван. Ну и что он там делает, интересно, в ванной? То есть можно себе примерно представить — что, и это в равной мере неловко и возбуждающе. Но просто так сидеть все-таки скучно, и Антон тянется к телефону. «Завтра в четырнадцать не придет он, отбой», деловые сообщения от очень делового Стаса, который наверняка уже придумывает им какое-то занятие вместо отмененной встречи. «Антош, я записала тебе голосовое, послушай, там про тетю Люду, они ждут, что ты скажешь», так, ну это какой-то геморрой от мамы, где отказать родственникам наверняка не получится. Потом. «У вас новые комментарии», ну а соцсети можно полистать, хотя… В сущности, все самое интересное уже находится у него дома, ничего лучше он все равно там не найдет. Музычку, что ли, какую врубить? Может, Арса это расслабит? Антон тыкает в подборку треков без слов, не слишком энергичных и резких, трахаться на скорость тут никто не собирается. Хотя что собирается этот ненормальный, одному богу известно. Антон чуток расслабляется, впуская в себя музыку, и рука как-то сама собой оказывается все-таки на члене, причем нахально пролезает под резинку, как привыкла действовать, находясь в этой точке квартиры. Он представляет себе Арсения — ему много не надо — такого всячески пластичного и ловкого, мокрого, с приятными покатостями мышц на плечах и еще более приятными покатостями ниже пояса. Он прикрывает глаза и заставляет себя не торопиться. Вода стихает, и дверь, наконец, распахивается. Антон поспешно вынимает руку из штанов, потому что не уверен, что Арсений готов к столь откровенной гейской порнухе — но, окинув того взглядом, приходит к выводу, что к такой гейской порнухе он и сам, возможно, не готов, потому что этот засранец голый. Держит себя за член, прикрывая, но это погоды не делает. Как бы глупо это ни было, но он слегка давится слюнями, приходится даже кашлянуть, а Арсений — Арсений замирает, прилипнув взглядом к головке, оставшейся торчать из-под резинки Антоновых штанов, и говорит: — Может, не надо? Антон смотрит на него, судорожно соображая: это то «нет», которое правда — нет, или то «нет» которое «мне страшно, помоги», или это вообще не «нет» — в общем, ничерта не понятно, поэтому он на всякий случай встает и пытается Арсения обнять. Тот не отстраняется — жмется к нему, голый, мокрый, и какой-то несчастный вдруг. — Ну ты чего, дурачье? — Я хочу, ну, трахаться. — Я тут для этого, — заверяет Антон с облегчением. — Но мне кажется, вдруг что-то, — он что, покраснел? Но улыбается при этом, — только не смейся. — Ничего смешного не происходит, — снова заверяет Антон, хотя не сказать, что он прямо не лукавит. — Ну я, короче, не умею? — жалобно выпаливает, наконец, Арсений, и Антон сводит губы гузкой, чтобы не заржать и не треснуть одновременно, — но я все вымыл. И утром, и сейчас еще раз. Антон отводит его от себя на расстояние в локоть и ловит его взгляд. Тот не выглядит совсем уж размотанным — очевидно, ему и самому смешно — слава богу. — Арс, — выговорить получается не сразу, но Антон с собой справляется, — я, знаешь, очень рассчитывал, что можно будет тебе подрочить. На этом все, — вариант Сережи он решает даже не озвучивать, потому что сейчас кажется, что и это может быть чересчур. — А в жопу ты не хочешь, что ли? — опасливо уточняет Арсений. Уловка двадцать два, и что ему на это, простите, отвечать? Антон кусает губы, рассматривая его лицо. Оно какое-то бледное. — Ты что белый такой? — Белый? Не знаю… Не ел с утра. — Почему? — изумляется Антон, а потом догоняет — почему. То есть те полтора квадратика шоколадки — это все, что этот дуралей посмел засунуть в свой организм в преддверии страшных сексов. Охуеть не встать. — Арсений, — говорит он, безнадежно мотая головой, — пойдем чаю сладкого попьешь. И в полотенце завернись пока. — Я не пью сладкий. — А я не спрашиваю. Может, это и лишнее, Арсений хмурится, но Антон раздосадован тоже — ну за кого Арс его держит, что за перформансы? Он ведет его на кухню, прихватив по дороге полотенце из ванной, ставит в очередной раз чайник и отыскивает в шкафчике какое-то полузасохшее печенье с джемом. — Ешь давай. ** — Так ты говоришь, поменялся директор в театре? — переспрашивает Антон, — а старого уволили, или он сам? — Арсений доедает четвертое печенье, запивает чаем — несладким — упрямец, и внезапно смотрит на Антона в упор: — Я хочу теперь сам тебя потрогать. Сменили тему, получается. Как жаль, как жаль. Антон улыбается и приглашающе раскидывает руки: — Давай. — Нет, пойдем на… диванчик, — хихикает Арсений. Сахар в крови явно пошел ему на пользу. Кормить и ебать по расписанию, думает Антон, а еще думает, что едва ли когда-либо осмелится озвучить подобные шуточки вслух. По крайней мере, не до кормежки, это однозначно. Антон садится на диван, и Арсений сразу вскарабкивается ему на колени — от былой неуверенности не осталось и следа, полотенце куда-то теряется, привычный нахальный прищур возвращается на свое законное место. Острые ресницы отбрасывают тени на скулы, губа закушена — зовите фотографов, а еще лучше сделайте гифок, это все нужно видеть в движении. Антон сжимает голую поясницу, но Арсений тянет вверх Антонову футболку с огромными рукавами, и заставляет теперь уже его вскинуть руки. Достигнув цели, он сам кладет теплые ладони Антону на грудь, изучающе глядя вниз. Впору бы застесняться, но Арсений смотрит так, как всегда смотрит на Антона — он бы не смог сказать, как именно, но взгляд такой, что даже не хочется выпрямиться, сглаживая складки на животе. И так понятно, что все хорошо. — А тебе нравится, ну, когда соски трогают? — Ага, — отвечает Антон, дыша через рот. — Я раньше только сам себе трогал, — сообщает, зачем-то, Арсений, и Антон стонет, — это что, сексуально звучит? Удивляется еще, смотрите-ка на него. Конечно, не у него же в голове жаркий красавчик в ночи трогает себя между ног и за соски попеременно. — Я ваще не знаю, что я делаю, Антох, — продолжает тот, — но я прям давно сюда хотел. — На колени ко мне? — Умгум. Ладони Арсения оглаживают его грудь, бицепсы, щекочут соски самыми кончиками пальцев. Он умеет быть ласковым, и это удивляет — Антон не рассчитывал, или даже, скорее, просто не думал, что так тоже будет. Он гладит Арсения по пояснице в ответ, потом, осмелев, обхватывает ладонью его член — первое прикосновение самое страшное — но Арсений одобрительно стонет и прогибается, подставляясь ближе. Никого настолько гибкого у Антона в руках точно никогда не было, и он прижимается губами к Арсовой ключице, одновременно давя левой ладонью сильнее на его крестец — Арс выгибается еще резче, и ощущение живого сильного тела под руками распаляет уже совсем всерьез. Антон тяжело дышит, колечки волос липнут ко лбу, их бы убрать — Арсений, словно слыша его мысли, проходит по контуру его лица пальцами, а потом касается нижней губы, оттопыривая ее и заглядывая ему в глаза. — Антон, — впервые за долгое время это не «Шаст» и не «Антоха», и Антон коротко целует его пальцы, — что теперь? Антон гладит его член не спеша, знакомясь, перебирая длинными пальцами головку и уздечку на подъеме. Арсений сжимает бедра, стискивая Антона горячими своими ногами, и снова закусывает губу. — А что ты хочешь? Обычно Арсений прекрасно знает, чего он хочет, и та нерешительность, с которой он сейчас смотрит вниз на собственный член, мелькающий в широкой ладони Антона, заставляет его еще раз чмокнуть Арсения теперь уже в губы. — Ну, я помылся… — Шоколадную медальку дать? — Попробуй только пошути про… — Ладно, ладно, — Антон чуть пересаживается, заставляя Арсения частично перенести вес на колени, — можно я достану член тоже? — Я сам, — безапелляционно заявляет Арсений и лезет к нему в штаны, — ого. Чего «ого» Антон не знает, но предпочитает не уточнять — ого так ого. Он еще раз приподнимается, стаскивая штаны пониже с задницы, чтобы ничего не давило, и аккуратно соприкасает их члены друг с другом. — Выглядит просто пиздец, — комментирует Арсений. Он обхватывает головки двумя пальцами и коротко ахает, сам себя, видимо, удивляя, — сука, вот это… — Такого у тебя точно не было, — пытается шутить Антон. Снизу электричеством расползается удовольствие, и начинает неудержимо хотеться двигаться. — Нет, — у Арсения сил на шутки, видно, уже не осталось. И да, конечно ничего такого у него не было — что напоминает Антону о другом затронутом вопросе. — Ты с чего вообще решил, что я тебя трахать буду? — В смысле, — Антон мягко убирает руку Арсения и сам принимается массировать головки мякотью ладони, — бля, Шаст, ну… — В смысле — чего ты попу свою намывал целые сутки? Почему не наоборот? Арсений мило теряется, краснеет, наконец, полностью — приятно посмотреть. — Ну, мне Серега сказал. — Чего-о, — изумляется Антон, — ты пиздишь! — Он, так, намекнул, что ты только, — Арсений задыхается, толкаясь вперед бедрами совсем уже непроизвольно, — только сверху, и я… — Арс, — смеяться сил нет, но он фыркает, потому что Матвиенко знает ровное нихуя, — он, небось, сказал что-то типа «давно пора было тебя выебать», а ты и повелся. Судя по звуку, который издает Арсений, Антон попал в точку. Десять лет общения, как-никак — он и Матвиенко знает, как облупленного. — А что, пиздеж? — убито спрашивает Арсений, собираясь, как может, учитывая, что он истекает смазкой, — все не так? — Ты мне вот что скажи, — Антон обхватывает его член в кулак, забивая пока что на себя, и начиная тереть уже всерьез, — тебе понравилось себя там трогать? — Лучше бы это был ты, — щетинится Арсений, и Антон знает, что это он так отмахивается от неудобных вопросов, но Антона дважды просить не надо. Черпанув смазки со столь удачно мокрого чужого члена, он обхватывает Арсения и без предупреждения трет сзади меж его ягодиц, не проникая. Тот охает и вцепляется обеими руками ему в плечи. — Хорошо? — Да, — сдается Арсений, и все, он готовенький, податливый и отличный весь. У Антона ноют собственные яйца, но он концентрирует внимание на круговых движениях подушечки пальца и на плотном обхвате спереди. Арсений скулит — надо бы пойти взять нормальной смазки. Надо — значит надо. Антон ссаживает его с себя, подтягивает штаны и почти наощупь добирается до спальни. К счастью, флакон находится быстро, и он возвращается спустя буквально десять секунд — к Арсению, разметанному голышом по его дивану, с торчащим розовым членом и совершенно безумными глазами. Антону хочется поставить его на четвереньки, но вроде не в той они еще степени близости, нужен пока контакт взглядов хотя бы частичный. Стянув доставшие уже штаны, он прилегает сбоку, тянет Арсения к себе спиной на грудь, как в самом начале, так, чтобы тот мог задрать башку и смотреть на него, если ему захочется, и вновь возвращается к облюбованным местам на его теле. Выдавливает смазку на обе ладони, отшвыривает флакон, и принимается за дело, ероша волосы на макушке Арса горячим дыханием. Арсений дергается, вьется от его движений — Антон знает, это ведь как себе, только лучше, и угол другой, и ловко сразу и сзади, и спереди, и прижали к тому же — кайф. — Кайф? — уточняет он, сам потираясь украдкой о вспотевшее бедро. — Охуенно, — стонет Арсений, — откуда ты так… бляяя, вот так, вот так, — Антон усиливает движения, проникая внутрь на фалангу и безжалостно двигая другим кулаком вверх-вниз, — Арсений поет что-то уже совсем нечленораздельное, прежде чем забиться в его руках и кончить. — Молодец, — мажет губами Антон ему куда-то в затылок, — малыш. Молодец. Сейчас может прилететь — но не прилетает, взмыленный Арс разворачивается в его руках и неловко целует его в губы. Антон улыбается, Арсений тоже улыбается, прямо в поцелуй — офигенно. — Засрали… диванчик. — Угу. — Давай я тебе тоже. Антон хочет отказаться, а потом думает — а почему, собственно? — Давай, — он расставляет ноги пошире, не имея представления, что Арс сейчас сделает. — У меня сейчас сил нет сосать, — предупреждает тот, — и умений тоже пока ноль, — Антон фыркает: — Надо же, а Матвиенко считал, что только минет спасает мир, — он умалчивает, что сосать предлагалось не Арсению. — Тоже его слушаешь, — с неудовольствием констатирует Арс, закидывая для удобства одну ногу на бедра Антону и обхватывая его член, — нам надо с этим завязывать. Рука его меньше, чем у Антона, но он явно прекрасно знает, что делает — опыт с мужиками не нужен, чтобы понимать, как им дрочить. Он такой сосредоточенный и такой нежно-разморенный одновременно, что Антону хватает буквально десятка движений гладких пальцев — дело не столько в нажиме и скорости, сколько в том, что он пялится на Арсения с полуоткрытым ртом. Впрочем, тут ничего нового. — Я еще не решил, что я думаю по поводу всяких там словечек, — говорит Арсений позже, когда они уже вытерли салфетками диван и натянули одежду — Антон свои штаны, а Арсений его майку. — Сладенький мой, — говорит Антон, уворачиваясь от немедленно прилетающего ему тычка, — мы все обязательно подробно протестируем. Дай только передохнуть немного. Fin