Часть 3
10 октября 2024 г., 18:03
2001
Поездка в Лондон заняла немного больше времени, чем хотелось бы. В Западном Йоркшире идет слабый снег, но как только он добирается до Мидлендса, снегопад усиливается, хотя, когда он приближается к окраинам города, дороги снова становятся чистыми. Так как надвигающаяся пресс-конференция не отнимает много времени, Том останавливается в Чигвелле, чтобы позавтракать, а затем едет в Скотланд-Ярд и заходит в офис Мишры вскоре после половины девятого.
Он слегка ухмыляется, заметив, что в кабинете присутствует только детектив-инспектор.
– Доброе утро, — говорит он и садится за стол, когда она, нахмурившись, поднимает глаза от папки с документами. Похоже, она не сомкнула глаз. – Поздний вечер?
Мишра застонала и бросила папку на стопку бумаг на своем столе. – День рождения сестры. Не планировала, что мне позвонят, когда я еще буду работать в этом чертовом Кресте.
Она выглядит грубой. Во всяком случае, по голосу; выглядит она более или менее собранной, несмотря на налитые кровью глаза. Том втайне задается вопросом, насколько она трезва.
– Вы говорили о чутье?
Она вздыхает, затем встает и направляется в зал заседаний.
Том не может удержаться от заинтересованного возгласа, когда в поле его зрения попадают фотографии, прикрепленные к стене. С первого взгляда непонятно, мужчина это или женщина; тело лежит в большой керамической ванне, поставленной перед стеллажом, уставленным стеклянными сосудами. На некоторых емкостях — злые красные пятна, все они пусты, кроме одной, расположенной прямо над ванной.
Внутри ванны тело, похоже, разложилось настолько, что лицо невозможно узнать, а активность насекомых… оживленная.
Он слышит, как за ним закрывается дверь.
– Мы все еще ждем результатов стоматологической экспертизы, но, судя по личным вещам в сумочке, найденной на месте преступления, жертвой, предположительно, является Рита Скитер, 51 год. Она была найдена сегодня утром в 02:15 в стекольном депо в Гринфорде.
Том оглядывается. – Предположительно, здание было закрыто в два часа ночи?
– Так и было, — соглашается Мишра. – Нам позвонили из дома неподалеку, сказали, что видели включенный свет и подумали, что это выглядит подозрительно. Только вот когда Алек заходил в тот дом, живущая там пара сказала, что не звонила.
Он чувствует угрожающую улыбку, когда понимает это. – Значит, убийца проник в дом, чтобы позвонить о преступлении? – Что ж. Это что-то новенькое.
– Верно. И если бы его не вызвали, жертву не нашли бы в течение недели. Место закрыто на праздники.
– А голос звонившего?
Пауза. – Скорее всего, мужской.
Том снова поворачивается к фотографиям, чтобы избавить ее от своего самодовольства, ведь она не так уж плоха. – Есть вердикт о вероятном времени смерти? Я полагаю, что степень разложения затрудняет его определение.
– Ширин почти уверена, что речь идет о прошлой ночи. Скорее всего, жертва была убита на месте. – Раздается звук шагов приближающейся Мишры, затем она показывает на один из снимков, на котором видна большая часть стеллажа за ванной. – Видите эту банку? В ней был язык. И рисунок брызг на стекле выглядит правильно, хотя моя команда еще проводит некоторые расчеты, чтобы убедиться в этом.
Его глаза расширяются. Если это так, если кровь была нанесена на стекло как часть… сцены, за неимением лучшего слова, а не помещена туда постфактум ради демонстрации. . . .
– Обескровливание?
Мишра колеблется, затем кивает. – Мы думаем, что да. Это будет сложнее, поскольку столько мягких тканей уже исчезло благодаря жукам, но да.
– Определен ли вид жуков? Возможно ли, что они начали свою работу до того, как она умерла?
– Это… один из вопросов, над которым мы работаем, – Она замолчала, пока они оба продолжали рассматривать фотографии. Том не хочет отвлекаться на это до конца дня.
– Я разговаривала с Альбусом по телефону, и он сказал, что если это тот же человек, что и остальные, то он, скорее всего, чувствует угрозу. Возможно, он чувствует себя униженным из-за репортажей Скитер, ведь именно она делала большую часть репортажей на Channel 4.
Том насмехается. – Если бы это было правдой, то вся журналистская индустрия была бы уже мертва. Альбус до сих пор не понял, что не все серийные убийцы стремятся к власти над женщинами. Это устаревшее представление.
– И именно поэтому я спрашиваю вас, — ровно ответила она. – Послушайте, я не отвергаю все, что он говорит, только потому, что вы не согласны, но в то же время мне нужно не одно мнение. Мне нужны разные идеи, потому что сейчас у нас ни хрена нет на этот кусок дерьма. Итак, что вы можете мне сказать?
Это самое прямое, что он слышал от детектива-инспектора, и он задаётся вопросом, не потому ли это, что Альбус не присутствует в комнате с ними, или она взволнована, потому что её ночной отдых был прерван.
Он оглядывает место преступления.
Оно может показаться жестоким из-за брызг крови на стекле и состояния тела, но самодовольная уверенность убийцы в том, что он нашел время сообщить о преступлении, когда оно могло остаться незамеченным достаточно долго, чтобы жуки унесли все кусочки плоти, а вместе с ними и множество улик. . . .
Том оказался прав в своих мыслях после того, как получил текстовые сообщения от Мишры. Убийца хотел, чтобы тело было найдено сегодня. Дата выбрана намеренно, еще один конкретный выбор среди других.
Он облизывает губы, когда эта мысль овладевает им.
Место тоже выбрано намеренно. Если бы не было звонка, то это место можно было бы выбрать просто потому, что его не обнаружили бы в течение нескольких дней. Но нет, что-то связанное с банками или стеклом имеет значение.
Язык словно говорит о том же, что и мозг Локхарта летом. Презрение к Скитер и к словам, которые она произносит, если тело было правильно опознано. И ее съели — отголосок того случая, который дал убийце кличку Пожиратель Смерти.
Имя, данное прессой, к которой принадлежала и Скитер. Имя, которое совсем не соответствует убийце.
– Это он, — уверенно говорит Том. – И это личное, как и другие. Возможно, что-то связанное с ее репортажем. Я не думаю, что мы увидим других представителей прессы, но если увидим, то они тоже будут личными. Баночки — это важно. И жуки были выбраны специально — не только для того, чтобы съесть тело. Жертва в 2000 году тоже была съедена, и тогда он не использовал жуков.
Его глаза еще долго блуждают по изображениям. Он хочет уловить каждую деталь, которая могла бы подсказать ему, кто этот художник.
– Выясни, что это за жуки. Я гарантирую, что они съели ее заживо.
В итоге он задерживается в Скотланд-Ярде до обеда. Он присоединяется к команде Мишры, когда они отправляются на обед, слушает их шутки и всегда находит любопытным, как люди, которые каждый день смотрят на смерть, могут так легко отвлечься от нее. Разговоры во время обеда крутятся вокруг праздничных вечеринок, планов поездок, недавних свиданий и прочей бессмысленной чепухи.
Затем он возвращается к своей машине и, сообщив инспектору о своем отъезде, направляется на север города.
По дороге Том еще раз обдумывает дело. Конечно, обдумывает. Это гораздо интереснее, чем думать о приближающемся начале семестра в университете или о том, что по возвращении домой ему, скорее всего, придется убирать снег с дорожки перед домом.
Нет, он думает о деле, в частности, о каждом из убийств, которые до сих пор связывали с этим убийцей. И он задается вопросом.
Неужели убийца становится все смелее? Возможно. Изменение частоты убийств, безусловно, указывает на значительные перемены в жизни этого человека. Что-то побудило его действовать не летом. Возможно, Том был прав, когда говорил, что он перешел в университет; хотя сейчас не лето, а каникулы, и, возможно, сейчас у него больше свободы, чем когда он учился в средней школе.
Есть и тот факт, что Мишра ничего не сказала о том, что эта жертва коррумпирована или является отбросом общества, как это было во всех первых случаях. Они снова оказались там же, где и в случае с Локхартом, — с человеком, которого нельзя объяснить мстительностью. Возможно, вместо смены школы изменился сам Локхарт, побудив убийцу перейти к более смелым целям, которые, возможно, не вызовут у него такого сочувствия со стороны общественности.
Он задается вопросом, не произойдет ли следующее убийство раньше, чем летом. Потому что будет еще одно. Обязательно будет.
Близится шесть часов, когда Том въезжает в Большой Ханглтон. Небо уже совсем потемнело, солнце опустилось за горизонт, и последние лучи глубокого синего цвета быстро исчезают из оставшегося света. Он медленно едет по городу, отмечая, что, похоже, большинство улиц уже очищены от снега. Затем он выезжает на проселочную дорогу, ведущую к небольшой деревне Литтл-Хэнглтон, и замедляет ход, когда видит свой дом, одиноко стоящий на холме.
Пешеходная дорожка расчищена, чего не делают городские снегоуборочные машины, несмотря на то, что Том сказал, что заплатит за эту услугу, когда они придут чистить его дорожку, а наверху горит свет, освещая окно в его кабинет.
Пульс учащается, пока он преодолевает оставшееся расстояние. Выйдя из машины, он запирает ее за собой и подходит к входной двери с большей осторожностью, чем раньше. Явных признаков взлома двери нет, хотя он не из тех, кто прячет запасной ключ под брусчаткой, так что замок, скорее всего, взломан. Если только злоумышленник не разбил окно где-нибудь в доме, на что он очень надеется, так как это не очень хлопотно.
Том подходит к входной двери. Она распахивается, когда он поворачивает ручку.
Он долго стоит в дверях, слушая учащенное сердцебиение в ушах и ощущая зуд под кожей. Что-то внутри него жаждет этого, даже если он ненавидит, что кто-то имеет наглость входить в его дом без приглашения. И пока он стоит, перебирая в уме свои мысли и инстинктивные реакции организма, его взгляд останавливается на одной из картин, висящих в подъезде.
Справа от главной лестницы всю жизнь висел портрет его прабабушки Розалинды Риддл. Слева — портрет его бабушки, который он много лет назад заменил портретом Вильгельма Вундта.
Их поменяли местами.
Пальцы чешутся, чтобы немедленно исправить их расположение, но Том решительно отбрасывает эту мысль, медленно шагает в дом и закрывает за собой дверь. Он знает, что должен позвонить. Мобильный телефон у него в кармане. На стене кухни, в двенадцати шагах от него, висит телефон.
Он еще раз оглядывает вход, замечает поднос, где обычно оставляет ключи, который поменяли местами с блюдом, которое должно стоять в шкафу столовой. Дедушкины часы стоят на своем месте, а вот малиновый галстук, висящий на дверце шкафа, — нет.
Узкий ковер, который тянется по всей длине прихожей, должен находиться в коридоре на втором этаже.
Проходя мимо столовой, Том заглядывает в нее и замечает еще больше тронутых вещей. То же самое можно сказать и о гостиной, когда он поднимется наверх, и об одной из гостевых спален.
Дверь в кабинет открыта, как и все ящики письменного стола, все дверцы шкафов вдоль стены. Коллекция авторучек, ножей, запонок — все в беспорядке, предметы отсутствуют и, скорее всего, разбросаны по дому, как и другие вещи, которые были перевезены.
Улучив момент, чтобы взять себя в руки и не впасть в ярость, Том замечает, что на его столе, в самом центре, лежит конверт. Он манит его, и он, обойдя все перевезенные вещи, берет его в руки.
ТОМ МАРВОЛО РИДДЛ
Одного этого имени, написанного неровным шрифтом, достаточно, чтобы его пульс стал учащенным. Никто из живущих не знает этого отчества. В опубликованных материалах используется только инициал. Семья его отца сделала что-то, связанное с деньгами и влиянием, скорее всего, или, возможно, просто с их обычным неприятным характером, чтобы скрыть это имя от официальных записей, пытаясь стереть всякое существование личности его матери. Сам он узнал об этом только благодаря своим находкам, сделанным много лет спустя. Он замечает, что пальцы его дрожат, когда он вскрывает конверт, и какая-то часть его сознания необъяснимым образом вспоминает сегодняшнюю дату. Сейчас он чувствует волнение, но в то же время его переполняет жгучая ненависть. В конверте находится сложенный лист бумаги, и он извлекает его. Это черно-белая распечатка газетной вырезки двадцатилетней давности. Он перестает дышать.ТРАГЕДИЯ В ЛИТТЛ-ХЭНГЛТОНЕ
Загрязненная вода из колодца унесла 3 жизни
А под короткой статьей, которая была опубликована в то время, когда он находился в Лидсе на съемках нескольких эпизодов программы «Обратный отсчет», есть два слова, написанные неровным шрифтом.
ОТСТУПИ
НАЗАД
***
1993 Утром, когда тетя Петуния, всегда поднимавшаяся первой, обнаружила Потрошителя, раздались крики. Тётя Мардж автоматически обвинила Гарри во всём, но тётя спокойно приказала ему и Дадли выйти на улицу поиграть, не стесняясь говорить через невестку. К тому времени, когда они вернулись к обеду, дядя Вернон уехал, чтобы отвезти сестру в её загородный дом. Все окна в доме были открыты, армия вентиляторов заняла все доступные электрические розетки, пытаясь проветрить помещение и избавиться от зловония. И все равно ужас от содеянного не проходил. Ощущение контроля над ситуацией не покидало Гарри на протяжении нескольких месяцев, помогая ему сосредоточиться в школе, когда в сентябре начались занятия, помогая ему действительно общаться с одноклассниками — настолько, насколько он мог, во всяком случае. Он мог дышать, может быть, не так легко, как в той, другой жизни, но достаточно. До тех пор, пока этого не стало недостаточно. 24 июня 1995 года. Он помнил эту дату так же, как помнил 18 июня 1996 года и 2 мая 1998 года. В ту субботу Гарри проснулся с ощущением пустоты. В его нутре бурлила вся горечь и ярость, которые он сдерживал в себе на протяжении двух предыдущих лет. Но его разум был притуплен, а сердце — словно камень. Он ничего не чувствовал. Это было хуже, чем апатия, решил он, когда один день сменялся другим, когда день рождения проходил и проходил, а он открывал свои подарки только потому, что это было бы усилием воли не сделать этого. Апатия — это когда все неважно, когда ему все равно. Ему было не все равно. Ему было очень не все равно. Только его забота, казалось, существовала только в том, другом мире. Седрик был мертв. Снова. Только он не умер, а может быть, он никогда и не умирал, и его смерть снова была напрасной. Гарри даже не знал, как смотреть на свои воспоминания и переживания. Воспоминания о том, другом мире, никогда не исчезали, а некоторые даже, казалось, становились всё более свежими, когда он во второй раз возвращался к датам тех событий. Когда начался семестр, он попытался снова погрузиться в спорт, но без эмоций, которые можно было бы в него влить, различные занятия стали не более чем предлогом, чтобы отвлечься от дома, и, возможно, чем-то, что поможет при дальнейшем поступлении в университет, которого он с нетерпением ждал. Академические занятия не интересовали его настолько, чтобы забыть о том, что большую часть времени он находился в тюрьме собственного разума, и о том, что он все еще слышал фантомные отголоски смеха Седрика, которые были только в его сознании, но все же присутствовали в нем достаточно, чтобы преследовать его. Оставался всего один год до того момента, когда он сможет стать одним из учеников Снейпа и оказаться во власти тирана, который бродил по коридорам его школы, развевая за спиной лабораторный халат. Той зимой среди учеников и их семей распространилась новость о том, что в следующем году Стоунволл примет учеников из Эшкрофта, государственной школы в соседнем городе Эшфорд Коммон, которая закрывается из-за нехватки средств, или асбеста, или какой-то комбинации этих двух причин. К весне, когда Гарри был на тренировке по футболу, на парковке стало довольно многолюдно, так как проходили различные собеседования. Именно в конце мая, когда Гарри бегал разминочные круги с остальными членами своей команды, его внимание привлек один конкретный претендент — человек, в котором чувство пустоты резко скручивалось, пока его грудь не сжималась от ненависти настолько, что он едва мог дышать. Даже с расстояния в двести метров он без труда определил невысокий рост, лысую голову и заостренное лицо. На этой тренировке он играл лучше, чем за весь год, настолько, что после нее тренер отозвал его в сторону, чтобы сказать: «Черт возьми, Поттер», а ненависть продолжала пылать в его жилах. Мысли о Питере Петтигрю поглотили его. Они заставляли его выкладываться на полную катушку на экзаменах, и какая-то маленькая часть его сознания понимала, что он хотел бы, чтобы о нем думали как о тихом, трудолюбивом ученике, если кому-то в будущем придет в голову обратить на него внимание. Они заставляли его тратить значительное количество времени на то, чтобы решить, чем именно он хочет заниматься после 11-го класса, что он хочет изучать в шестом классе, что он захочет делать после этого, когда реальность будет воспринимать его как взрослого человека. Они заставляли его набраться терпения и ждать, не получит ли Петтигрю должность в Стоунволле на следующий год. Этого не произошло, хотя Гарри слышал, как это имя вскользь произносили некоторые представители администрации школы, когда он зашёл туда однажды в начале семестра, чтобы исправить ошибку в расписании. На работу его не взяли, но сотрудники по-прежнему мрачно бормотали о «Списке 99» и о том, что любой человек из этого списка не должен иметь права выходить на свободу, а тем более проходить собеседование при приёме на работу в школу. Гарри не знал, что такое «Список 99», поскольку к тому времени, как он вошёл в состав группы по связям с магглами в Аврорате — если те годы вообще были реальными, — он уже не существовал, но что-то в том, как говорили взрослые, вызывало ледяную дрожь по позвоночнику. И он знал — знал, что Петтигрю и в этой жизни был ужасным человеком. В тот год он был осторожен, даже когда искал адрес Петтигрю, даже когда ездил на поезде в Хаунслоу по случайным вечерам и выходным, чтобы увидеться с подружкой, которую он придумал, когда тетя Петуния удивилась, почему он вдруг стал вести светскую жизнь. Он был осторожен, продолжая сосредоточиваться на своей школьной работе, изучая привычки Петтигрю, его встречи, его покупки. Он был осторожен, размышляя о том, действительно ли он собирается довести до конца свои мысли, продиктованные той ненавистью, которая питала всё, начиная с того, как он просыпался каждое утро, и заканчивая тем, что он не мог вынести мысли о еде. А потом наступило 18 июня 1996 года, и горе по Сириусу вернулось, как никогда ранее. Гарри был осторожен, выходя на улицу тёплым июльским вечером, якобы собираясь в кино в Эшфорде с «Джинни», но на самом деле совершая последнее путешествие в Хаунслоу, пользуясь тем, что Дурсли уехали навестить тётю Мардж, и они не успеют заметить его позднего возвращения. Два билета на «День Независимости» лежали у него в кармане, корешки были порваны, так как он заглянул в кинотеатр достаточно давно, чтобы там осталась запись о его присутствии, но он не ожидал, что кто-то будет искать его в Спелторне. Когда он добрался до муниципальной квартиры, то легко проскользнул внутрь: на взлом некачественного замка ушло всего двадцать секунд. Петтигрю, как и ожидалось, не было дома — он работал в ночную смену на бензоколонке в нескольких милях от дома, поэтому Гарри не спешил натягивать капюшон на волосы, закрывать лицо медицинской маской и надевать латексные перчатки. Найдя укромное местечко возле железнодорожной станции, он уже обмотал подошвы своих кроссовок плотной упаковочной лентой: она не только маскировала протектор, но и не позволяла бродячим кусочкам, которые он принес с собой из Литтл-Уингинга или Эшфорда, проникать в квартиру. Затем он прошел в ванную комнату мужчины с ее мерцающим желтым светом и темной плесенью и взял из-под раковины бутылочку с лекарством. Капсулы, находившиеся внутри и приготовленные им, немного отличались по размеру, и он нахмурился, рассматривая их рядом. Капсулы для измерения кровяного давления Петтигрю были чуть шире и короче, чем те, которые Гарри изготовил с помощью стрихнина. Несколько долгих минут он смотрел на них, борясь с собой, размышляя, не слишком ли велик риск, не заметит ли человек и не поймёт ли он, что что-то не так, но потом, стиснув зубы, высыпал таблетки в маленький пакетик и заменил их фальшивыми. Он слишком много думал. А если это не сработает, значит, надо быть осторожнее. Более терпеливым. Заменив бутылку под раковиной, Гарри выскользнул тем же путём, каким вошёл, и затаился в ожидании, зная, что утренняя смена сменяется в пять часов и что возвращение Петтигрю домой не займёт много времени. Когда наступило шесть часов, и он уже не видел движения сквозь заляпанные никотином окна квартиры, он вернулся в дом. Тело Петтигрю неподвижно лежало на кровати, глаза были расширены от тревоги, руки и ноги были зажаты по бокам. Его челюсти были сомкнуты, а когда он увидел стоящего в дверях Гарри, то издал влажный булькающий стон, его глаза ещё больше расширились, когда его шея резко выгнулась назад, а спина скрючилась. Что-то в его неконтролируемых движениях, когда его тело реагировало на отравление, напомнило Гарри проклятие Круциатус. Когда он несколько минут неподвижно наблюдал за происходящим, это вызвало почти ностальгические чувства. Если он будет ждать, у Петтигрю может наступить остановка дыхания. Или, в зависимости от того, сколько капсул он принял, может наступить смерть мозга. Гарри подумал, хватит ли этого. Сможет ли это компенсировать те жизни, которые он забрал в том, другом существовании, и те, на которые он навсегда повлиял в этом. Гарри сжал челюсти и отступил от двери, а затем прошёл на кухню, выбрал из блока ножей самый большой клинок и принёс его в спальню. Хотя он отсутствовал меньше минуты, дыхание Петтигрю становилось всё более затруднённым. Понимая, что времени у него осталось мало, Гарри подошёл ближе и протянул руку, чтобы прижать правую руку Петтигрю к кровати, в то время как остальная часть его туловища продолжала извиваться в дёрганых движениях. – Эта рука убила тебя однажды, — пробормотал Гарри, его голос был слегка приглушен маской, — и она убьет тебя снова. Гарри изо всех сил опустил нож на запястье Петтигрю, зная, что у него нет ни малейшей надежды прорезать кость, но всё же желая — нет, требуя, чтобы нож вонзился как можно глубже. Тут же брызнула кровь, отлетев от Гарри и перекинувшись на кровать и часть стены, и прежде чем полностью отойти, Гарри взял вторую руку мужчины и сжал его жесткие пальцы на рукоятке ножа, затем отпустил их и стал наблюдать, как они продолжают крепко сжимать нож из-за продолжающегося действия стрихнина. Гарри вернулся в дверной проем и смотрел, как из раны льется все больше и больше крови, слушал, как придушенный стон боли переходит в хныканье, как прекращается тонкое дыхание. Он ждал, пока неконтролируемые мышечные спазмы замедлятся, а затем прекратятся. Когда бледно-голубые глаза остались открытыми и стеклянными, Гарри с содроганием выпустил воздух, а вместе с ним — ненависть, напряжение, пустоту и всё то ужасное, что наполняло его с конца июня прошлого года. Он уже лишал жизни. Ему было одиннадцать лет, когда он намеренно убил Квиррелла, подпалив ему лицо голыми руками. Он убивал Волдеморта снова и снова, пока его не осенило. Он не был чужд убийству; порой ему казалось, что именно убийство определило его взрослую жизнь. Убив Волдеморта в последний раз, он почувствовал непонятное чувство вины. Сожаление о том, что это заняло так много времени и так много людей погибло. И томительная мысль о том, что когда-то Волдеморт не был чудовищем, он был человеком. Мальчиком. Осознание того, что Гарри с самого рождения был предназначен убивать или быть убитым, и поэтому с него сняли все моральные проступки, связанные с убийством, — странный двойной стандарт, который будет вызывать у него тихое негодование на протяжении всей его взрослой жизни. Теперь ничего подобного не было. Была только свобода. Возможность дышать. Знание того, что он сможет продолжить свой день. Он снова почувствовал себя хозяином положения.
