Everything We Dream Can Be Real/ Все, что нам снится, может стать реальностью

      2002       К началу учебного года, когда Том возвращается к работе два раза в неделю, волнение все еще не утихает.       Да, был кратковременный страх, но логика не давала ему покоя, напоминая, что доказательств нет, что убийца не может быть известен. Но после этого не прошло и минуты, как волнение охватило его, и теперь он думает только об этом.       Это личное.       Дата убийства Скитер была для него личной. Убийца теперь нацелился на Тома.       Так же как жертвы и их убийства были личными, что бы ни имел убийца против Тома, это только для него.       На утренней встрече с преподавателями Том обнаруживает, что его мысли уплывают из головы, но он заставляет себя сосредоточиться на трех лекциях, которые будут прочитаны в этот день. Затем, в конце дня, как только закончились его рабочие часы, Грейнджер приходит на свою первую встречу в этом семестре. Светские любезности длятся едва ли десять секунд, прежде чем она начинает быстро рассказывать о всей работе, которую выполнила за время каникул.       — Конечно, я провела несколько дней, навещая семью, — Конечно. — Но я также провела неделю в Ньюпорте (Уэльс), чтобы просмотреть записи. Теперь у меня есть много статистических данных, которые нужно собрать. Но потом я также вернулась в университетский городок немного раньше, чтобы проверить микроформы библиотеки — потому что, конечно, мне нужно сопоставить данные с криминальными сводками, и я все еще пытаюсь определиться с временными рамками. Очевидно, что рамки должны быть не менее нескольких десятилетий, поскольку мы изучаем развитие молодежи, и изменения будут представлены через годы, но…       И она продолжает. Она почти не дышит. Но то, о чем она говорит, задевает ту тему, которая не выходит у Тома из головы с 31 декабря, и он принимает это к сведению.       Спустя неполный час он отсылает ее с рекомендациями по охвату и источникам информации, а также с контактными данными Музея Блэков в Лондоне и рекомендациями, если она захочет лично посетить его коллекцию криминальных реликвий. Для контекста, поскольку ее работа не может состоять только из пересказанных цифр.       Затем он перелистывает другие страницы своей записной книжки, чтобы позвонить в несколько университетов.       Если только убийца уже не владел копией этой газетной статьи — что само по себе нелепо, поскольку «Хэнглтон Геральд» вряд ли стоит использовать даже в качестве обертки для рыбы, — ему пришлось бы ее где-то найти. Том уже подозревает, что он студент, а несколько университетов владеют огромными коллекциями периодических изданий. И хотя вряд ли газета его города настолько популярна, чтобы быть в каждой библиотеке кампуса, есть шанс, что она есть в некоторых, особенно на севере. А это сужает круг возможных вариантов.       Он еще не знает, как объяснит Мишре свои выводы, поскольку не очень хочет делиться полученным сообщением. Но он всегда может придумать что-нибудь позже, если это окажется актуальным.       Через неделю он получил ответы от своих коллег из различных университетов и получил список из шести библиотек, в которых может находиться та или иная публикация за указанный период времени. И вот после того, как он убедился, что в его собственном университете нет такого экземпляра, оставшиеся зимние выходные дни он проводит в разъездах по Северной Англии.       К концу января ему удается выяснить, что в архивах Салфорда и Болтона нет этой газеты, а в Ланкастере, возможно, хранится один из номеров 1982 года. Проведя несколько выходных дней в Ливерпульском университете, он обнаружил, что у них действительно есть копия, хотя качество изображения на микрофильме не такое четкое, как на полученной им вырезке.       В конце февраля он пробирается через весь архив 1980-х гг. в Лидском университете и обнаруживает, что у них даже нет «Ханглтон Геральд», а в записях «Хаддерсфилд Геральд» значится под неправильным названием. Ему требуется немалое усилие воли, чтобы не разразиться язвительной диатрибой в адрес библиотекаря. Вместо этого он сочиняет ее в уме, и она получается довольно язвительной.       Наконец, в начале марта, когда у него остается только один вариант, прежде чем он должен будет признать, что убийца либо очень изобретателен, либо занимается накопительством, он едет в Шеффилд и проводит снежную субботу в углу библиотеки кампуса, пролистывая катушки с микрофильмами.       Как раз в тот момент, когда он думает о том, чтобы сделать перерыв на обед и, возможно, кофе, он находит очень знакомую фотографию.       Вырезка, которой ему угрожали, содержала только заголовок и статью, а копия, которую он нашел в Ливерпуле, была слишком ужасной, чтобы можно было что-то разобрать на снимке. Но вот она на экране, такая же четкая, как и в день съемки. Семейная фотография, та, которую они сделали после того, как Том сдал экзамены и отправился в Оксфорд. На ней ему было сказано, чтобы он улыбался своей очаровательной улыбкой, а отец сжал его плечо так крепко, что Том почувствовал это, но не настолько, чтобы это было видно на снимке.       Снимок, сделанный за месяц до смерти отца, бабушки и дедушки. Снимок, который вставили в рамку и повесили на похоронах его семьи, не обращая внимания на то, что сам Том был еще жив, и не обращая внимания на то, что никто не любил никого из покойных настолько, чтобы приходить на службу.       Том откинулся в кресле, вчитываясь в слова заголовка, черно-белого на экране.       В то время никто даже не обратил на это внимания. Загрязненная вода тогда не была редкостью, особенно на севере, в стране угольщиков. Сейчас почти все угольные шахты закрыты, но в то время их было бесчисленное множество.       Так почему же сейчас? И, главное, как? Откуда убийца знает о нем достаточно, чтобы начать поиски?       И если Том продолжит консультировать по этому делу — а он наверняка продолжит, поскольку не собирается отступать, когда дело становится еще более интригующим, — что сделает убийца с полученной информацией?       — Ты закончил? — спрашивает голос, отвлекая его от размышлений.       Том поднимает глаза и смотрит на того, кто его прервал. Судя по темным кругам под глазами, беспорядочным волосам и небрежной одежде, это студент. У него довольно крепкий каркас, указывающий на активный образ жизни, а в глазах и челюсти — твердость, кричащая о непокорности.       — Я все еще им пользуюсь, — отвечает он, пренебрежительно отворачиваясь к настольному ридеру.       — Нет, на самом деле вы дремлете, — возражает молодой человек. — И так уже пять минут.       Том задается вопросом: вот что значит не уважать своих преподавателей? Он не знает, он никогда не сталкивался с этой проблемой. Если у него и были студенты, которым было наплевать на то, чему он их учил, то они просто не приходили на занятия. Не проявляли такой… воинственности.       Он может ответить, но может и не ответить. Он не читает здесь лекции, но, возможно, когда-нибудь прочитает, поэтому лучше не срываться на студентах. Поэтому он молчит и сосредоточенно читает статью, выведенную на дисплей.       Проходит несколько минут в тишине, и он полагает, что студент сдался, пока не слышит сзади себя нетерпеливое хмыканье.       — Не знаете, надолго ли? Тот на втором этаже сломался.       Он ждет еще минуту, затем поворачивается назад. В лице мужчины уже меньше вызывающего, но бесконечно больше усталости.       Том опускает взгляд на длинную коробку с микрофишами под мышкой, читает надпись «Ноябрь 1981 — Телеграф» и замечает, как на мгновение напрягается рука, прежде чем он снова поднимает взгляд. Снова появляется вызов.       Офисные часы были бы намного интереснее, если бы у его студентов была хотя бы половина того позвоночника, который есть у этого.       — Мои извинения, это все ваше, — спокойно говорит Том, доставая катушки с микрофильмами и убирая их в сумку. Молодой человек не садится, пока Том не соберет все свои вещи, и не отводит от него взгляда, пока тот не заходит в лифт.       Определенно, у него проблемы с доверием, думает Том, глядя, как захлопываются двери и он постепенно спускается на первый этаж. Отсутствие надежных родителей в юности или, возможно, недоверие к авторитетным людям в годы становления, размышляет он, садясь в машину несколько минут спустя и поворачивая ключ в замке зажигания.       Возможно, Том и сам подавал невербальные сигналы, учитывая то, на что он только что смотрел, когда к нему подошел студент. По его мнению, это было неосознанное отвращение к своей семье. Возможно, опасение, что один из его секретов может быть раскрыт, а затем взят в заложники.       По возвращении домой он больше не размышляет на эту тему. Он догадывается, что убийца учится в Шеффилдском университете, но кроме этого он мало что может сделать.       Остаток месяца проходит достаточно быстро. Грейнджер он почти не видит, так как она занята огромным исследованием, которое, скорее всего, не даст ему покоя до осени. В конце марта у Дилвина случается сердечный приступ, и администрация впадает в ступор, поскольку никто не понимает его несуществующую систему делопроизводства, хотя новости из больницы обнадеживают.       Затем наступают пасхальные каникулы, и Том готов провести несколько недель без людей, без поездок по снегу, без всего, что могло бы его раздражать.       Бз-бз-бз.       Сообщение приходит незадолго до двух часов ночи, на этот раз раньше, чем в прошлые разы. Том открывает глаза, мгновенно просыпается и тянется к мобильному телефону, который пикает во второй раз. T. Мишра другой Т. Мишра ожидается пресса. большое.       Если тело было найдено сегодня, то с момента последнего убийства прошло ровно три месяца. Это может быть неважно, хотя и интересно. Но этот промежуток еще меньше, чем предыдущий. T. Мишра если вы не ответите, я позвоню на ваш стационарный телефон       Он сужает глаза и набирает ответ.

Я буду там. Надеюсь, один.

      Он ещё минуту держит мобильный наготове, но ответа нет, и он сжимает челюсти, понимая, что тишина означает, что через несколько часов он увидит Альбуса. Затем он закрывает аппарат и поднимается, быстро собираясь и отправляясь в сторону Лондона.       Когда он прибывает на место, там уже тихо. Третий этаж пуст, если не считать желтоватого света и рокота голосов, доносящегося из кабинета Мишры. Сегодня пасхальное воскресенье, и только чуть позже шести утра. Но даже с учетом этого он удивлен, что ее команда не суетится вокруг.       Он подходит к ее двери и входит, коротко кивнув Альбусу, когда тот садится за стол. Сегодня на мужчине, похоже, бледно-голубая женская блузка. Она драпируется. Свободная. С оборками на манжетах. На ней узор из ярко-желтых ромашек. Она ужасно контрастирует с его оранжевыми бархатными брюками, но удивительно идет ему.       — Доброе утро, Том! — радостно восклицает второй мужчина.       — Альбус, — отрывисто приветствует он, прежде чем повернуться лицом к инспектору.       — Том, спасибо, что так быстро приехал, — говорит она. — Моя команда все еще на месте. Звонок поступил около часа дня. У нас пока нет фотографий, поэтому я могу рассказать вам все подробности или пригласить вас для осмотра. Район оцеплен, но как только информация об этом распространится, стервятники вылетят на улицу толпой, праздник это или нет.       Его брови поднимаются сами собой. — Значит, общественное место?       Ее лицо слегка поджалось. — Первые ступеньки здания суда. И нет, у нас до сих пор нет ни одной гребаной камеры видеонаблюдения.       Рядом с ним раздается вздох, но Том не может определить, что это — реакция на дело или на ее ругань.       Он встает. — Я присоединюсь к вам.       — Я тоже.       Лицо Тома хочет перекоситься в гримасу, но он сохраняет самообладание, ничем не выдавая своего раздражения.       Мишра ведет их на подземную парковку, и они садятся в ее седан военного цвета, чтобы она могла отвезти их в Стрэнд. По прибытии она пропускает их через полицейское оцепление, экипирует в защитное снаряжение, чтобы они не загрязнили место преступления, и ведет их в палатку криминалистов, расположенную перед главными дверями здания.       Он сразу понимает, что она имела в виду, говоря о стервятниках, когда видит эту сцену. Он узнает жертву сразу же, как только видит ее лицо; было бы странно не узнать ее, учитывая, как часто она появлялась в средствах массовой информации после скандального судебного процесса над ней все эти годы, а также рекламу, связанную с ее книжными сделками, парфюмерными линиями и всем остальным, что она сделала, чтобы заработать себе славу за прошедшие годы. Он невольно задается вопросом, навещала ли она своего мужа и деверя, ведь их посадили в тюрьму за те же жестокие преступления, по которым она вышла на свободу по формальным основаниям.       — Беллатрикс Лестрейндж, — пробормотал он. О да, стервятники будут на свободе. Голодные репортеры, бешеные фанаты — они будут там.       Мишра прочищает горло, и раздается шелест бумаги, когда она открывает свой блокнот, затем она зачитывает информацию, которую она записала. — Таксист позвонил в 01:06, сказал, что у него там назначен проезд на час дня. На данный момент мы исходим из того, что это наш парень, но моя команда собирает записи телефонных разговоров, чтобы выяснить, сможем ли мы отследить звонок, по которому его заказали. Ширин сможет приехать только во второй половине дня, так как уехала из города на выходные, но, учитывая, насколько это публичное место и количество крови на месте преступления, жертва, скорее всего, была убита в другом месте, а затем перевезена. Тело было еще теплым, когда мы приехали.       Она замолчала, а Том стал осматривать место преступления.       На лице Лестрейндж почти дикое выражение, даже если оно застыло в смерти. На ней черное коктейльное платье, совершенно неподходящее для ее возраста, хотя, если бы он был из тех, кто интересуется, он мог бы подумать, что она хорошо в нем одета. Под ней — простыня из черной ткани, рваная, такая тонкая, что почти похожа на вуаль.       На ней нет никаких явных повреждений, кроме руки, и он понимает, что имеет в виду инспектор — здесь недостаточно крови, чтобы она была порезана.       Он слегка наклоняет голову, пытаясь разобрать линии порезов на ее руке, заляпанные частично застывшей кровью.       — Надрезы выглядят так, как будто они могут образовывать буквы?       Неподалеку один из подчиненных Мишры поднимает голову со своего места, где он сидел, делая зарисовки или заметки.       — Кровь, — говорят они. — Все заглавные буквы, до самой кости.       Том хмурится. Это, несомненно, приведет к разрыву по крайней мере одной из артерий, если не обеих. Но, похоже, для этого убийцы этого недостаточно. Слово, вырезанное на руке, — это просто росчерк.       Очевидно, Альбус думает о том же, когда говорит: — Возможно, это не тот же самый подозреваемый. Хотя я согласен, что в методе есть какая-то индивидуальность, он кажется несколько прямолинейным.       Тут происходит какое-то движение, и Том оглядывается и видит, как одна из помощниц на месте преступления ведет негромкий разговор с Мишрой. Она глубокомысленно хмурится, потом кивает. Затем другой человек поворачивается к телу, и Том видит, что в руках у него щипцы, с помощью которых он медленно извлекает из-под путаницы длинных волос жертвы то, что кажется небольшим лезвием.       Узнав нож, Том на долю секунды перестает дышать.       Рядом с ним хмыкает Альбус. — Либо подозреваемый начинает ошибаться, либо перед нами совершенно другой преступник.       — Вы узнали имя, — спрашивает Том. Слова так и вертелись у него на языке, просясь наружу, но ему удается сохранять видимость спокойствия, даже продолжая смотреть на нож, которому место в шкафу в его кабинете. — Имя, указанное в списке таксистов.       Пока нож упаковывают, Мишра снова открывает свой блокнот. — Да, фамилия Гонт.

ОТСТУПИ НАЗАД

      Убийца предупредил его, и Том отправился на его поиски. Он нашел вероятный источник статьи в Шеффилде. Возможно, он даже пересекался с убийцей где-то в университетском городке. Теперь это личное — даже более личное, чем было раньше.       Теперь это опасно.       Альбус о чём-то говорит, но Том не слышит его за колотящимся сердцем. Он так и не смог навести порядок в своем доме после вторжения, поскольку продолжает находить свои вещи в самых странных местах. Он даже не понял, что пропал нож, а ведь в ретроспективе все так очевидно — в этом и был смысл беспорядка в его вещах, чтобы скрыть, что что-то было похищено. И сам нож — не просто один из коллекции. Это тот самый нож. Тот самый, который принадлежал семье его матери — жалким образчикам человечества, которыми они были. Единственная частичка той семьи, которая была у него, помимо генов и странного второго имени.       Теперь он лежит в пакете для улик, и он может только надеяться, что убийца стер с него все отпечатки пальцев.       — Это он, — говорит он, кровь все еще шумит в ушах. Он чувствует почти головокружение. Он чувствует себя таким… зрячим. Жгучая ненависть вернулась, но в то же время он не может отрицать, что это заставляет его чувствовать себя особенным.       — Правда, Том? — Альбус использует свой мягкий тон, от которого обычно щемит затылок, но сегодня он ничего не делает. Да и не может. Каждый нерв в теле Тома уже взбудоражен, половина из них побуждает его самого преследовать убийцу, а другая половина хочет протянуть руки и потребовать, чтобы тот перестал прятаться.       — Да, — твердо отвечает он. Теперь он все понял. Эта жертва была выбрана по тем же причинам, что и обычно: она сделала что-то личное для убийцы, и он забрал ее жизнь; само убийство может быть личным для нее, но искусство его совершения — для Тома. Его пульс участился еще больше.       — Да, — повторяет он. — Опять школьные каникулы. Это снова личное, хотя, как и в случае с предыдущими жертвами, Лестрейндж не была любимицей народа, с точки зрения морали. И я уверен, что она умерла не от потери крови. Если Ширин подтвердит, что это так, то я буду признателен, если вы сообщите мне об этом, чтобы я мог провести повторную оценку.       — Том, откуда берутся все эти догадки? — спросил Альбус, и теперь этот тон стал неприятен для его ушей. — Я понимаю, что тебе нравится демонстрировать свои скачки интеллекта, но неужели ты действительно видишь в фактах то, что перед тобой?       — Что, и вы полагаете, что это другой убийца, который постарался сделать так, чтобы его не было видно ни на одной камере видеонаблюдения? Это попахивает преднамеренностью, с тем же набором элементов, которые не поймет человек, незнакомый со значением этой жертвы как выбора убийцы. Стал бы другой убийца рассказывать о своем преступлении? Да, но с должным раскаянием. Но разве это похоже на раскаяние?       Том резко выдыхает, не успев поймать себя. Мишра внимательно наблюдает за ними со стороны, но он напряженно всматривается в поднятые брови Альбуса, в его терпеливое выражение лица, от которого у него чешутся ладони.       — Ширин должна обнаружить, что причина смерти не такая, как кажется. И если это так, то вы должны согласиться с тем, что с большой вероятностью это тот же самый убийца. Как вам это? — спросил он осторожным, отрывистым тоном.       Альбус, похоже, задумался, а затем одарил его веселой улыбкой, от которой у него заскрипели коренные зубы. — По-моему, звучит разумно. Теперь, я думаю, все дальнейшие детали можно обсудить в вашем кабинете — что скажете, Тилли?       Они возвращаются в Скотланд-Ярд.       Том остается в Лондоне до утра, отчасти ради чувства оправдания, которое непременно придет, когда патологоанатом подтвердит причину смерти, а отчасти — хотя он не хочет признаваться в этом даже самому себе — чтобы не возвращаться домой, где он не уверен, что будет в безопасности. Поэтому он ждет, пьет ужасный кофе из сомнительного автомата в коридоре от кабинета инспектора, просматривает фотографии с места преступления, как только Алек, самый полезный из команды Мишры, приедет и передаст их своему боссу.       Он вспоминает свой визит в Шеффилд. Если бы его не было в тот день, или вообще не было, произошло бы это убийство? Все было бы по-прежнему, кроме ножа и имени, на которое было заказано такси?       Сразу после полудня Мишра заглядывает в зал заседаний, чтобы сообщить, что Ширин подтвердила электротравму как причину смерти, а затем говорит, что отправляется за обедом. Он помахал ей рукой, не желая притворяться общительным, когда в голове все крутится, как сейчас.       Удар током. Почему электричество?       Возможно, это связано с преступлениями самого Лестрейнджа. Том не помнит многих подробностей, только то, что оба брата Лестрейндж были вовлечены в бандитские разборки. А может быть, это совершенно не связано, и он никогда об этом не узнает.       Незадолго до часа дня Том в последний раз бросает взгляд на фотографии, собирает пальто и отправляется в обратный путь в Йоркшир. Он размышляет, что ему делать, если убийца будет ждать его в доме. Он задается вопросом, как убийце удается расправляться с физически сильными жертвами, при этом на их телах не остается явных защитных ран.       И только когда он приближается к повороту на Большой Ханглтон, в его голове проносится мысль, что нужно свернуть на твердую обочину, пока он не разбил машину.       Ноябрь 1981 года. Именно тогда дело Лестрейнджей получило широкую огласку в средствах массовой информации. Беллатриса Лестрейндж вышла на свободу, а двое мужчин были приговорены к пожизненному заключению.       Ноябрь 1981 года. Коробка с микрофишами, которую держал в руках студент из Шеффилда, когда ругал Тома за то, что тот завладел считывающим устройством.       Он встретил его.       Он разговаривал с убийцей.

***

      1996       Уверенными движениями и со спокойной душой Гарри заменил оставшиеся в бутылке капсулы со стрихнином на те, что прописал Петтигрю, быстро осмотрел квартиру и вернулся в Литтл Уингинг.       Лето продолжалось, и смерть Петтигрю не вызвала большого резонанса, и Гарри попытался расслабиться. Но чем больше времени проходило, тем чаще он возвращался к этому вопросу.       Была ли его другая жизнь реальной?       Ведь многие знакомые лица имели объяснение, как его спящий разум мог объяснить их существование. Те, кого показывали по телевизору. Студенты, которых он иногда видел на спортивных турнирах. Даже Снейпа он смутно помнил, что видел раньше, в тех странных воспоминаниях из этой жизни, до того, как проснулся в тот день, который всё изменил — это был день открытых дверей в Стоунволле, и тётя Петуния привела их всех, хотя Гарри подозревал, что главной причиной визита было желание убедить дядю Вернона, что его Даддерам там будет совсем неплохо.       Но Петтигрю. Был ли он в новостях, когда произошло то, из-за чего он попал в Список 99? Может быть, он был учителем по совместительству и проскользнул мимо тех проверок, которые существуют для того, чтобы не допустить к преподаванию определённых типов людей? Гарри не мог с уверенностью сказать, откуда он мог его знать, и поэтому не мог не задаваться вопросом.       Эти мысли не давали покоя Гарри, когда он вернулся в школу в сентябре того года. Дадли не присоединился к нему, так как вместо того, чтобы сдавать экзамены, он, как и его отец, начинал свою блестящую карьеру, работая в Грюнингсе. А это означало, что Гарри остался в школе ещё более одиноким, поскольку его кузен изредка разговаривал с ним в коридорах или на тех нескольких уроках, которые они проводили вместе.       Было неприятно осознавать, что у него действительно никого нет.       И Гарри снова погрузился в учебу и спорт. В свободное от занятий и тренировок время он занимался в бассейне, тренируя своё тело, как он делал это много лет, будучи аврором, позволяя своему телу плавать круги, в то время как его разум продолжал думать обо всём.       Он закончил бы экзамены. Он не пойдёт в правоохранительные органы, потому что не сможет снова стать новичком, как и не сможет снова справиться с бюрократическим дерьмом — тем более, находясь в самом низу субординации. Нет, вместо этого он решил заняться журналистикой. Журналистика расследований, чтобы по-прежнему наслаждаться острыми ощущениями от поиска зацепок и разгадывания тайн, но на своих собственных условиях.       И если это позволит ему не посещать занятия Снейпа, то и это будет не хуже.       Это решение привело его к тому, что он стал присоединяться к Дурслям, когда они смотрели вечерние новости, и читать «Ежедневная почта» по утрам после того, как дядя Вернон заканчивал с ней работать — пока не был вынужден признать, что она так же бесполезна, как и «Ежедневный Пророк», если не хуже. Поэтому однажды субботним утром, когда и дядя, и кузен были вне дома и занимались тем, что Гарри было совершенно неинтересно, он поговорил с тётей.       — Тётя Петуния, не могли бы мы подписаться на несколько других газет? — спросил он, покончив с завтраком и ковыряясь в крошках, оставшихся на тарелке. — Я с удовольствием заплачу за это из своих карманных денег.       Наступила пауза, когда она оттирала столешницу — никогда не бывает слишком рано начинать уборку. Затем она повернулась к нему лицом, положив капающую губку в раковину.       — Какие? — Она слегка нахмурилась, как бы не зная, стоит ли беспокоиться из-за этой просьбы.       — «Телеграф»? И, может быть, «Таймс»?       Напряжение на ее лице ослабло, хотя она посмотрела на него необычным взглядом. — Возможно. Значит, ты действительно интересуешься новостями?       Гарри пожал плечами. — Да. Думаю, если я поступлю на факультет журналистики, то не помешает быть в курсе текущих событий.       Она поджала губы и окинула его пристальным взглядом, который, казалось, длился целую минуту. Затем она шагнула вперед и взяла его тарелку, после чего отвернулась, занявшись ее мытьем в раковине.       — Твоя мама иногда писала. Для журналов, заметь, а не для газет.       Гарри почувствовал, что его желудок опустился на дно. — Журналы? — выдавил он из себя.       — Академические работы. Она… — Раздался громкий стук, и руки перестали двигаться, так как тётя Петуния, казалось, упёрлась в прилавок. — Она едва закончила школу, но уже успела заявить о себе в своей области. Электротехника. Она даже запатентовала некоторые свои работы.       Послышался звук разбрызгиваемой воды, когда тарелку ополаскивали, но как только звуки прекратились, тетя не обернулась.       Гарри посмотрел на свои руки и увидел, что они дрожат. Он сжал их и опустил на колени, всё ещё ясно вспоминая голос её тени в конце, когда он был в лесу с одними лишь Дарами и желанием умереть.       Рядом с ним раздался тихий звук — это тётя Петуния присоединилась к нему за столом.       — Гарри, — В её голосе не было никаких интонаций, но когда он поднял взгляд, то увидел, что напряжение в её лице вернулось в десятикратном размере. — Если в этом году ты получишь те же оценки, что и на экзаменах, я поговорю с Верноном о помощи в оплате обучения. Если же…       Глаза тети Петунии внезапно стали очень блестящими, и Гарри сглотнул, отводя взгляд.       — Мне бы хотелось думать, что Лили гордилась бы тобой, — сказала она через мгновение. Затем, после невыносимого молчания, она поднялась и вышла из кухни.       Через минуту Гарри услышал, как она громко сморкается в туалете.       Он встал и вышел в сад, желая ощутить прохладный ноябрьский воздух на своем перегретом лице. Закрыв за собой дверь, он прислонился к кирпичной стене дома и, зарывшись пальцами в джемпер, обхватил себя руками, сосредоточившись на дыхании.       Он снова закрутился, он чувствовал это. Он снова почти ничего не знал о своих родителях. Он снова не знал, как относиться к внезапно полученной информации о них. И несмотря на то, что тетя показала себя вполне приличной, он все равно не чувствовал себя уверенно, спрашивая ее о маме или папе.       Гарри нужно было отвлечься.       Вскоре в дом стали чаще привозить газеты, и, если не считать несколько суровых взглядов дяди Вернона, он мог спокойно их собирать. Только через несколько недель Гарри заметил, что его карманные деньги на самом деле не уменьшились, и почувствовал, что мир стал еще больше нарушать равновесие.       А в январе, когда он смотрел вечерние новости, мир словно перевернулся с ног на голову.

. …жестокий экономический кризис в Албании…

. . правительственные здания подожжены в результате краха инвестиционных схем, охвативших страну…

. . многотысячные беспорядки в Тиране. . .

. . . Квиринус Квиррелл, директор компании Njerëz, прибыл сегодня в Великобританию одним из последних рейсов из этой страны. …

      Репортаж продолжался, но Гарри только и мог, что смотреть на изображение бледного человека в углу экрана, пока имя эхом отдавалось в его сознании.       Квиррелл. Человек, которого он убил в детстве. Человек, который неоднократно пытался убить его.       Квиррелл. Человек, которого Гарри совершенно точно не должен был знать в этой жизни.       Это… …было реальным. Должно быть. Всё это, другая жизнь, которая была вырвана — хотя почему, он так и не понял.       И тогда он подумал — немного серьезнее, чем раньше, — что, возможно, это был сон, и он находится в палате Януса Тики в больнице Святого Мунго, запертый в коме.       Последующие недели приносили все больше новостей о продолжающемся конфликте в Албании, несмотря на нападения на прессу и цензуру, введенную в начале марта. И через все это Гарри узнал о финансовых пирамидах, которые стоили людям их сбережений и привели к тому, что страна погрузилась в анархию.       Узнал он и о Квиррелле, который, судя по всему, был британским подданным и, если верить репортажам, являлся ключевой фигурой, стоявшей за крупнейшей фирмой-пирамидой, виновной в кризисе.       Всю оставшуюся зиму и весну, когда он плавал круги, он думал о Квиррелле, о его руках, обхвативших горло Гарри, когда его лицо горело, об отброшенном фиолетовом тюрбане и криках: «УБЕЙ ЕГО!».       И к концу учебного года он понял, что нужно действовать.       Ни для кого не было секретом, где остановился Квиррелл; хотя репортажи BBC из Албании возобновились, ажиотаж вокруг пребывания этого человека в Дорчестере утих к концу апреля, а когда наступило лето, он всё ещё жил там. Как только закончились занятия в школе и у Гарри появилась свобода, он стал знакомиться с окрестностями и привычками этого человека, как это делал годом ранее Петтигрю, хотя, учитывая совершенно другое окружение, он старался не превращаться в узнаваемое пятно.       Он узнал, что Квиррелл практически не покидает отель, а если и покидает, то только в сопровождении двух телохранителей и водителя.       Он узнал, что Квиррелл был болен и регулярно посещал больницу.       Он узнал, что больница Принцессы Грейс недавно перешла в собственность нового владельца, и поэтому охрана практически ограничивалась журналом регистрации посетителей у входа.       Выяснив, что Квиррелл посещает больницу по вторникам в одиннадцать часов, Гарри занялся приготовлениями и отправился в путь в середине августа.       Проскользнуть мимо стойки регистрации, зарегистрировавшись как Питер Петтигрю, было достаточно просто, даже не потребовалось предъявлять заготовленное фальшивое удостоверение личности. Затем он направился в гематологическое крыло на втором этаже, нашёл комнату, в которой через двадцать минут должен был находиться Квиррелл, и вошёл в неё, когда стало ясно, что никто не обращает на него внимания.       Быстрый взгляд в окно подтвердил, что комната выходит на небольшую автостоянку, и, надев перчатки, он убедился, что окну ничто не мешает закрыться. День был пасмурный, и на соседних зданиях не было видно камер видеонаблюдения, так что был шанс, что все это не совсем безрассудно.       Гарри оглядел комнату, обратив внимание на таблицу, которая уже лежала в лотке у двери. Быстрое пролистывание показало, что он пропустил некоторую информацию: сегодня будет назначено тестирование, а следующий визит — переливание крови.       Он простоял так, наверное, еще минут пять, заново оценивая свои планы.       Если в палате с Квирреллом будет находиться хирург, то ему придётся уйти и вернуться на следующей неделе. Но даже когда он приходил к такому выводу, в голове возникали другие идеи, связывающие эту реальность с другой, ищущие и находящие другой способ связать это с тем, что было раньше.       Гарри в последний раз взглянул на таблицу, убедился, что это обычная комната Квиррелла, и вышел.       Через неделю он вернулся в больницу Принцессы Грейс немного раньше. Он снова зарегистрировался как Петтигрю, но на этот раз в палате присутствовал сотрудник, который проверил его личность. Но без всяких проблем его пропустили в приемную, где он просидел всего несколько минут, после чего воспользовался возможностью снова выскользнуть.       Найти хранилище с регулируемой температурой на первом этаже оказалось до смешного просто. Потребовалось чуть больше времени, чтобы получить доступ, и ещё больше, чтобы найти пакет с кровью, на котором было написано имя Квиррелла, и поменять её на несовместимую с ним группу крови.       Затем он направился в смотровую комнату Квиррелла, устроился в маленьком туалете и стал ждать.       Снова услышать голос своего старого профессора было гораздо тревожнее, чем он ожидал. Он и двух слов не сказал журналистам, когда они набросились на него возле гостиницы, но здесь, в комнате, где их разделяла лишь тонкая стена и около десяти футов, он словно снова оказался в Хогвартсе.       – Что значит, вы ничего не нашли? — прохрипел он, фальшивая запинка времен его преподавательской деятельности отсутствовала, хотя голос звучал слабо.       – Один из образцов ещё обрабатывается, мистер Квиррелл, — ответил хирург. – Вам, конечно, сообщат, как только мы получим результаты.       – Не надо меня опекать. Вы опять ничего не найдете и отправите меня обратно сюда для проведения новых анализов.       – Мистер Квиррелл…       – Нет, хватит, — огрызнулся мужчина, затем начал влажно кашлять. Через полминуты приступ закончился, и он добавил: – Просто начните переливание и уходите.       Следующие несколько минут мы слушали, как хирург двигался и время от времени давал Квирреллу странные указания. Наконец она сказала: – Вот вы и пришли. Я вернусь, чтобы проверить вас.       – Да, да.       Раздался звук шагов, затем дверь с тихим щелчком закрылась.       Гарри проверил часы. Почти 11:15.       Квиррелл сидел на кровати с книгой на коленях, но, похоже, даже не пытался её читать: голова его откинулась на подушки, глаза были закрыты, пальцы одной руки лежали на открытых страницах книги, а другая лежала на боку.       И хотя Гарри видел его бесчисленное количество раз, он в очередной раз поразился тому, насколько хрупким выглядел этот человек. Его кожа была не более чем папиросной бумагой, обтягивающей кости, а руки были суставчатыми, веретенообразными, словно он не ел уже несколько месяцев.       Гарри продолжал рассматривать истощённый вид Квиррелла, в то время как его мысли были направлены на самоанализ. Чувствовал ли он себя виноватым? Когда его взгляд переместился на пакет с кровью, на жидкость, содержащую яд, на человека, который вот-вот умрёт, он задумался.       В конце концов он снова посмотрел на часы, отметив, что простоял с этой единственной мыслью почти четверть часа. И он не чувствовал за собой никакой вины.       Просто эта реальность не казалась ему настолько реальной, чтобы он мог найти в ней чувство вины.       Когда Квиррелл так и не сдвинулся с места, Гарри надел перчатки и маску и подошёл ближе. Сначала он подошёл к двери в коридор и медленно, осторожно, бесшумно повернул замок. Затем он достал из кармана тонкий фиолетовый отрез шёлка, несколько раз обмотал его вокруг рук, пока между ними не осталась полоска длиной около фута, и подошёл к мужчине.       В тот момент, когда он склонился над ним, глаза Квиррелла в тревоге распахнулись. – Что…       Гарри закрыл рот Квиррелла рукой, заглушая его восклицание, и бросил взгляд на дверь, надеясь, что звук не был услышан телохранителями мужчины. Костлявые пальцы вцепились в его руки, но они были слишком слабы, чтобы ослабить хватку, и тем не менее Гарри работал быстро, обматывая ткань вокруг шеи Квиррелла один раз, потом два, потом третий раз для надежности.       Затем Гарри освободил его рот и потянул.       В горле Квиррелла раздался приятный хруст, когда ткань перекрыла ему дыхательные пути, сдавив гортань. Руки Квиррелла рвались за ткань, а глаза были выпучены, в них читались паника и страх, как и в тот момент, когда он превратился в пепел.       Затем его ноги начали брыкаться, и Гарри быстро забрался на кровать, чтобы прижать их своим весом, не желая, чтобы шум привёл к появлению свидетелей.       Борьба закончилась довольно быстро.       Гарри так и остался лежать, приковав взгляд к кардиомонитору, чувствуя, как вращение, занимавшее его сознание в течение нескольких месяцев, замедляется, замирает и в конце концов останавливается, когда последний остаток жизни Квиррелла ускользает.       Он посмотрел на застывшее лицо мужчины и, отпустив фиолетовую ткань, поднялся с кровати.       Его рука нащупала в кармане пачку сигарет и зажигалку, но он оставил их там, решив, что ему не нужно повторять ожоги той, другой жизни; если бы он знал, что у него будет больше времени, возможно, он бы и продолжил эту идею, но он не хотел задерживаться слишком долго. Вместо этого он достал принесенное с собой ручное зеркало и разбил его вдребезги, оставив осколки разбросанными по телу.       Всё было сделано. Квиррелл был мёртв, как и положено, а Гарри всё ещё не чувствовал себя виноватым.       Но мир встал на свои места, перевернувшись с января.       Гарри снова мог дышать.