Раны, что не лечатся временем

Юй Цзыюань чувствовала сквозь сон противную боль в затёкших мышцах, что с каждой секундой лишь сильнее тянула её в реальность. Приоткрыв глаза, и осознав, что начался очередной день, который она бы с удовольствием бы отказалась встречать, Хозяйка Пристани Лотоса приподнялась и медленно потянулась. Кажется, вчера она заснула, сидя прямо у кровати Вэй Усяня. Снова ощутив в плечах боль от неудобной позы, в которой она уснула, Юй Цзыюань разогнала ци по телу, что принесло явное облегчение. Вчера она много всего наговорила Вэй Усяню. Настолько много всего, что не хотелось вспоминать, а только благодарить богов, что он всё равно не услышал ни слова. Юй Цзыюань поднялась на ноги, ещё раз потянулась и посмотрела на лежащего без движения ученика. Она не могла сказать, что ненавидит его, скорее, её раздражают собственные чувства к нему, но она никогда не могла представить, что тот попытается отнять собственную жизнь. Впервые в голове её появилась мысль о том, как сильно могут ранить её слова. Неужели это действительно её вина? Мадам Юй, утопая в своих мыслях вышла из комнаты Вэй Усяня, и, бросив слугам, что завтракать будет у себя, направилась в покои. С мужем они уже давно жили в разных. А ведь когда-то она так старалась наладить их отношения. Да, она ненавидела этот брак, да, ей было всего шестнадцать, но она так надеялась, что они смогут стать настоящей семьёй. Но Цзян Фэнмяню было плевать, он носился с названными братом и сестрой, не желая слышать о невесте. Мать говорила ей, что это нормально, что он всего лишь мальчишка, что девушки взрослеют раньше и должны быть мудрее, но она никогда не сможет простить Цзян Фэнмяня за то, через что ей пришлось пройти. Только прибыв в Пристань Лотоса, она уже столкнулась с косыми взглядами и перешёптываниями, о том, что совсем не годится на роль Хозяйки Пристани Лотоса, все пророчили это место Цаньсэ Саньчжень, что уже успела покорить всю пристань своим вольным нравом. Она была пропитана духом Цзян, в отличие от Юй Цзыюань. Все вокруг считали, что становление Цаньсэ Госпожой Цзян лишь дело времени, даже не смотря на то, что она уже стала Наследнику Цзян присяжной сестрой, потому приезд Третьей Госпожи Юй был не по нраву всем. Нет, никто не говорил ей это в лицо, слуги шептались, но были обходительны и не позволяли себе неуважения, однако же она видела их взгляды, она знала, что никто здесь не был на её стороне. А тогда ещё Наследник Цзян будто и не видел ничего, лишь сломя голову мчался к новым приключениям вместе с Цаньсэ и Чанцзэ. Матушка говорила, что им нужно время, что Фэнмянь подрастёт и поймёт, насколько прекрасная женщина стоит рядом с ним, хоть позже так и произошло, но нужно дать ему наиграться…. После первой брачной ночи, которая сама по себе стала безумным испытанием для Юй Цзыюань, она (к своему великому страху) понесла ребёнка. Беременность была по-настоящему ужасна. Никогда гордая заклинательница Мэйшан Юй не чувствовала себя такой слабой и беспомощной. Ребёнок всё время тянул её ци, её постоянно мутило и стоило ей только увидеть Фэнмяня, как она начинала рыдать, даже не понимая почему, потому она проводила дни в своих покоях или в саду Госпожи, обычаи не позволяли ей даже выйти на охоту с Иньчжу и Цзиньчжу, и она была готова проклясть небеса за то, что родилась женщиной. Есть Юнмэнскую кухню становилось всё сложнее, а боли в животе после каждой трапезы становились всё сильнее. Тело постоянно было тяжёлым, а порою она не могла даже заставить себя встать по утрам с постели. В первые месяцы была робкая надежда, что вот теперь, когда она несёт его ребёнка под сердцем, Цзян Фэнмянь станет проводить с ней хоть немного больше времени, ведь теперь она не просто жена, она мать наследника, но Фэнмянь продолжал бегать на ночные охоты с Вэй Чанцзэ и Цансэ Саньжень, будто её никогда и не было в его жизни. И будучи слабой, как никогда, покинутой собственным мужем, она начала выгрызать собственный авторитет в Пристани Лотоса, словно коршун, в честь которого ей дали имя, хоть ей и казалось, что она трепыхается хуже бумажного змея. Теперь все стали шептаться о том, насколько она жестока и строга, о том, что сам их брак был заключён лишь из-за её давления, настолько ужасной женщиной она была, зато больше никто не смел шептаться о том, что она не достойна зваться будущей хозяйкой Пристани Лотоса. Тогдашнему Главе Цзян было вовсе не до наследника с женой, он пропадал в покоях больной жены, медленно увядая вместе с ней. Всё, что было у Цзыюань, она отвоёвывала сама упорным трудом. Роды были не менее ужасным событием. Она помнит только адскую боль и противно липнущее к телу нательное бельё, а ещё помнит, что в тот вечер Фэнмянь снова был на охоте с Вэй Чанзэ и Цаньсэ. Это было последним ударом. Стоило ребёнку появиться на свет, как весь её мир рухнул. Девочка. Это звучало хуже любого приговора. Она прошла через всё это ради девочки. Если бы на свет появился наследник, она хотя бы знала, что исполнила свою роль. Но она родила девочку. Она выгнала повитуху со слугами, даже не подержав ребёнка на руках. Ей нужно было побыть одной. В тот день в ней что-то сломалось. А через несколько дней умерла Хозяйка Пристани Лотоса. Фэнмянь был безутешен, а Юй Цзыюань даже не пыталась облегчить его боль, она возненавидела его. А ещё в тот день она возненавидела свою жизнь. Именно тогда всё вокруг окончательно лишилось красок. Спустя неделю она решилась увидеться с дочерью, которой Глава Цзян дал имя Янли. Девочка была совсем крохотной, но Цзыюань до сих пор не могла осознать, что сама её родила. Из-за этого существа она столько страдала, это существо она растила в своём теле. Всё ещё девочка. Младенец потянулся и схватился за свисающую в колыбель прядь волос матери. Наверное, она должна была чувствовать умиление или любовь к этому существу, но она видела перед собой лишь эти ужасные девять месяцев, от которых её тело до сих пор не оправилось. Да, она возобновила тренировки и начала возвращаться в форму, однако сам факт того, что ей приходилось это делать, вызывал невероятную бурю чувств, — злость, обиду, раздражение, — и она, не выдержав, резко выдернула свою прядь из рук этого создания. Всего одно движение… Она взяла ребёнка на руки, надеясь почувствовать хоть какое-то тепло к этому комку, но привело это к… Янли лежала у неё на коленях, а в руке Цзыюань держала булавку. Всего одно движение, и девочка умрёт. Пальцы дрожали, но медленно, цунь за цунем, приближались к голове девочки. Стоит только надавить этой иголкой на череп, и Цзыюань избавится от неё. Она — её позор, она — причина её страданий. А что, если булавку найдут? Но кто будет прощупывать череп? Тем более, волосы скроют место прокола. Стоит только слегка надавить… Булавка коснулась кожи, и маленькая Янли зарыдала, а Цзыюань отбросила булавку, со страхом смотря на свои руки. Она хотела убить свою дочь, как какая-то крестьянка. Неужели она настолько опустилась? Это было по-настоящему страшно. А если бы ребёнок не зарыдал, она бы уже убила её? В тот день она вернула Янли обратно в кровать и быстро ушла в свои покои. О том дне до сих пор знала лишь она, даже Иньчжу с Цзиньчжу никогда не услышали от неё этой тайны. А через ровно четыре месяца умер Глава Цзян. Теперь она была полноправной Хозяйкой Пристани Лотоса, теперь она была женой не наследника, а главы, но жизнь была всё такой же серой. Именно после этого Чанцзэ и Цаньсэ ушли в бродячие заклинатели, а по Юнмену поползли слухи, что их выжила из Пристани Лотоса своенравная Мадам Юй. Фэнмянь, наконец, вспомнил, что у него есть жена и всячески пытался наладить их отношения, но Цзыюань было уже плевать. Этот мужчина вызывал в ней только боль и раздражение. Даже говорить с ним не было сил, только кричать, когда тот становился излишне настойчив. Иногда ей так хотелось перестать существовать, не умереть, но хотя бы впасть в целебный сон на несколько лет, но она держалась благодаря своей названной сестре, теперь уже Мадам Цзинь, что была хоть небольшим отдыхом для её души. Спустя два года она позволила Фэнмяню снова прикоснуться к себе. Итогом стала очередная беременность, а с ней вновь это отвратительное чувство слабости и беспомощности. Она воин клана Юй, она слишком сильно привыкла быть воином, чтобы снова быть женщиной. На этот раз она благодарила небеса за то, что смогла родить наследника, ещё одной девочки она бы не смогла пережить. Когда ей дали на руки её сына, в покои зашёл Фэнмянь. — Его назову я! — сказала она тогда и дала своему дитя имя А-Чэн. Она долго держала его на руках, не в силах поверить, что чувствует. Она чувствует, что это её ребёнок, чувствует невероятную нежность. После рождения А-Ли она думала, что никогда не сможет полюбить своё дитя, но вот он, А-Чэн, хватает своей маленькой ладошкой её палец, и она готова рыдать от любви к этому чуду. Тогда она впервые ощутила, что жизнь ещё не окончена. С того дня в ней появились хоть какие-то силы, и их она тратила на А-Чэна. Она не подпускала Фэнмяня к сыну, считая, что всё делает правильно, до того момента, как тот привёл в Пристань Лотоса Вэй Усяня. Вот тогда она и поняла, как сильно она ошибалась. Фэнмянь отдал всё, что мог бы дать А-Чэну, Вэй Усяню, и сердце Мадам Юй будто разбилось… Снова. Она видела, как они растут, и с каждым днём ненавидела Вэй Усяня всё сильнее. Он был точной копией Вэй Чанцзэ с характером Цаньсэ, пока её сын был похож на Цзыюань… Смотря на них, она каждый раз видела себя и Цаньсэ. Вэй Усянь, её точная копия, пропитанная тем же духом Цзян, и её собственный сын, который недостаточно был Цзяном. За это она так сильно ненавидела Вэй Усяня. Стоило мальчику появиться, как тут же поползли слухи о том, что это ребёнок Главы Цзян и Цаньсэ, и она ненавидела этого ребёнка всё сильнее. Нет, она знала, что это всё досужие сплетни, её пугало, что все снова вспомнили Цаньсэ, что она снова появилась в её жизни, что теперь её отродье желаннее для каждого в Пристани Лотоса, чем истинный наследник Цзян, прямо как когда-то было с самой Цзыюань. Вспоминая свою жизнь, Мадам Юй думала только об одном: “Разве в этом всём был виноват Вэй Усянь?”. Теперь она совсем не могла понять, разве провинился перед ней этот юноша, который даже не помнит своих родителей? Неужели, чтобы она подумала об этом, ему нужно было резать себе горло? Кажется, она действительно не лучший человек. Нет, она не стала резко любить этого мальчишку, просто, разве не может она проявить к нему хоть немного снисходительности? Юй Цзыюань запуталась, она не понимала, что чувствует, но знает, что почему-то перспектива смерти Вэй Усяня отзывалась в ней страхом. Видимо, она сама не заметила как этот ребёнок стал частью их семьи, несмотря на то, как сильно она старалась этого не допустить. Оглядываясь на всю свою жизнь, только сейчас она смогла признать, этот паршивец ей небезразличен, так же, как со временем она смогла полюбить А-Ли, она смогла полюбить и сына Цаньсэ. Наверное, уже поздно, но она пообещала себе, как только Вэй Усянь откроет глаза, она извинится перед ним по-настоящему.

***

Цзян Чэн так и не сомкнул глаз за ночь, полностью потратив её на воспроизведение всех событий своей жизни в хронологическом порядке. Он должен понять, что именно и как он сможет изменить, дабы удержать свою семью на этом свете. Только закончив, разум его позволил себе передышку. До этого провалиться в сон не позволяла дикая тревога на сердце, но сейчас же, глядя в окно, он понял, что позволять себе сон уже поздно. Он взял в руки свои записи ещё раз, пробегая глазами по собственной жизни. Забавно, на бумаге она выглядела такой короткой, но душа говорила, что прошла уже целая вечность. Цзян Чэн ощущал себя дряхлым старцем. Сейчас, как никогда, не хватало очередной шутки А-Сяня. Вспомнив о нём, Цзян Чэн заставил тело подняться и пошёл к бессознательному брату. Одна его часть ненавидела Вэй Усяня за эту чертовщину с самоубийством, но другая слишком хорошо понимала. Да, А-Сянь идиот, не подумал, как страдал бы А-Чэн даже из этого времени, не подумал о том, что это разобьёт сердце их сестре, не подумал, как скорбели бы о его гибели ученики. Кстати о них, стоило вести о покушении на Главного Ученика разнестись по Юнмену, как, казалось всегда оживлённые ученики ордена Цзян (и даже Юнменские лавочники!) погрузились в тихую печаль. Все боялись, что главный балагур Юнмэн Цзян может не очнуться, просто исчезнуть из всем привычной реальности. Наверное, будь Цзян Чэн всё ещё подростком, он бы даже почувствовал некую горечь от того, что его Юнмэн бы не боялся так потерять, как А-Сяня, но он давно был взрослым мужчиной, потому прекрасно их понимал. Это всегда была роль Вэй Усяня, он был символом Юнмэна, как Цзяоцзы для Нового Года. Он до сих пор помнит, как сильно давил на него Юнмен после смерти Вэй Усяня. Он смирился с тем, что из них двоих именно Вэй Усянь был большим Цзяном, как иногда говорила Мадам Юй, но больше это не звучало оскорблением, больше это не было слабостью Цзян Чэна, просто наконец слова о том, что каждый из них хорош по-своему, что говорил ему в юности А-Сянь, обрели смысл. Теперь он наконец осознал, что его сила в его твёрдости и уверенности в себе, которую он оттачивал годами. Правда, встреча с матерью изрядно её подкосила. Рядом с ней он снова ощутил неуверенность, которая в его ситуации была недопустима. Она вообще была недопустима, как явление в жизни Цзян Чэна, в этом он уже не раз успел убедиться. Сначала он был не уверен, сможет ли защитить А-Сяня. Не защитил. И потерял. Потом он был не уверен, что сестру стоит утащить с поля боя, как только он её заметил. Не утащил. И потерял. После этого он осознал ошибку, но вернувшийся в его жизнь А-Сянь снова сломал его уверенность. После смерти Ванцзи он был не уверен, стоит ли тревожить брата, который прямо попросил об одиночестве, чтобы залечить раны. Не потревожил. И этот придурок затащил их в прошлое. Был ещё один человек, который заставлял его чувствовать неуверенность… Но лучше не думать об этом сейчас, сердце всё ещё кровоточило, даже спустя столько лет о том единственном, кого смог полюбить после потери всего. Иногда ему становилось стыдно за то, что он смог жить дальше, слишком ярким примером был Ванцзи, ушедший в траур на долгие тринадцать лет, а Цзян Чэн… Можно ли назвать его предателем, или же он просто не настолько сильно любил? Всё хорошо, в этот раз он не позволит миру превратить столь дорогого сердцу Цзян Чэна человека в монстра, в этот раз он даст ему почувствовать вкус жизни, а не существования.

***

Вэй Усянь медленно приходил в сознание. Нос начинал неприятно щекотать запах еды, которая почему-то вызывала не аппетит, а тошноту. Только что-то знакомое в этом запахе не позволяло зарыться лицом в одеяло, чтобы спрятаться. Странно, но пробуждение не казалось неприятным: тихий мелодичный девичий голос что-то ему рассказывал, солнечные лучи мягко поглаживали его тело, а приятное на ощупь ложе нежно его обнимало. Вэй Усянь попытался нащупать рядом мужа и провёл рукой по правой стороне, странно, он наткнулся на стену, видимо, ночью… Ах, точно, его мужа больше нет. — А-Сянь, — мягко позвал его девичий голос, как-то смутно знакомый. Он иногда появлялся в его снах. Он всегда так же нежно звал его, как сейчас. Чей же это был голос? — А-Сянь, я вижу, что ты пришёл в себя, — повторил он. Точно, это голос его шицзе. Но она ведь давно оставила их с А-Чэном. Неужели в этот раз его встретило нормальное посмертие? Прошлое он помнил смутно, — скорее воспоминаниями об эмоциях, нежели точными картинками. Но что он помнил точно, он так и не встречал в нём шицзе, только кого-то, кто пах сандалом, как и его любимый Лань Чжань. Иногда он даже надеялся, что это был именно его муж. А ещё помнит кого-то в красном, что звучал как звон монет, и ещё кого-то, кто выглядел, как добро. Он помнит много такого, но ни одного лица, ни одного имени. Вэй Усянь медленно открыл глаза, и стоило только взгляду зацепиться за рисунок с целующимися людьми, как от воспоминаний заболела голова. Кажется, он не сдержал стона, потому что сидящая рядом шицзе тут же поднесла ему ко рту что-то жидкое и ужасно горькое, что он проглотил скорее от растерянности. Да, точно, он снова в Пристани Лотоса. Цзян Янли что-то ему говорила, но он не слышал её и не смог себя даже заставить посмотреть на неё. Он знает слишком хорошо: если посмотрит, то сломается. Если посмотрит, то поверит, что всё можно исправить, но смерть Лань Чжаня только подтвердила, Вэй Усянь не достоин счастья, он всегда его разрушает. Он просто подождёт, пока шицзе уйдёт, и попробует снова. Тем более быстрое изучение комнаты выявило наличие меча, хоть тот и был далековато от кровати. Шицзе, явно заметив его взгляд, сказала что-то ещё и направилась в сторону двери, прихватывая с собой Суйбянь. Гуй его дери, он и забыл, как наблюдательна была его шицзе. Стоило Цзян Янли выйти из комнаты, как в неё твёрдо вошёл Цзян Чэн с очень решительным выражением лица. Стоило шицзе закрыть за собой двери, как Цзян Чэн заговорил: — А-Сянь, — начал он, и от этого обращения всё внутри перевернулось. Это его А-Чэн. Не юноша, не наследник — Глава Цзян. — Нечего смотреть на меня такими глазами, готов спорить, ты даже не подумал, что нас с Ло Саньчжень могло занести вместе с тобой. — Ты прав. Ненадолго комнату окутало неловкое молчание, Вэй Усянь старался не смотреть брату в глаза, пока тот, судя по закатанным глазам, взывал к терпению. — Скажи, что больше этого не сделаешь, — наконец устало выдохнул Цзян Чэн. — Ты ненавидишь ложь, — спокойно ответил Вэй Усянь. Снова тишина. Казалось, за те несколько месяцев, что Вэй Усянь провёл подальше от всех в своём горе, отдалили их так же сильно, как когда-то война. Они сидели друг напротив друга, будто незнакомцы, не зная, как продолжить этот диалог. Первым сдался Вэй Усянь. — Третий раз, — сказал он надломленным голосом, ощущая, как неприятно начинало пощипывать веки. — Ты о чём? — Я третий раз не могу нормально умереть, я так устал, — сказал Вэй Усянь и ощутил первую скатившуюся по щеке слезу. Цзян Чэн ничего не ответил, только придвинулся ближе и заключил брата в объятия. Вэй Усянь зарыдал. Он кричал, вцеплялся в руки А-Чэна, оставлял следы слёз и соплей на его ханьфу, но А-Чэн продолжал просто стоять и обнимать его. Вэй Усяню казалось, будто все, что он держал в себе последние несколько месяцев, обрушилось на него с новой силой, и он продолжал задыхаться в истерике. Боги, как же он устал, сколько ещё эти беды будут продолжаться? Почему он просто не может спокойно умереть, чтобы этот Диюй, в который превратилась его жизнь, закончился? Сердце разрывало от боли, и он продолжал задавать свои вопросы молчаливому Цзян Чэну. Зачем небеса послали их сюда? Чтобы снова наблюдать за смертью близких людей? Чтобы поиздеваться и посмотреть на тщетные попытки уйти от судьбы? Вэй Усянь был твёрдо уверен, что судьба призрачного дитя — всю жизнь наблюдать за призраками собственного прошлого. Он просто хочет обратно, туда, где был возлюбленный муж, их прекрасные дети, Лань Цыжень, на которого можно положиться, тихие посиделки с вином в ожидании младших с охоты… — Я не понимаю, чего ты так убиваешься, здесь жива сестра, живы дева Вэнь и Вэнь Нин, Ванцзи твой жив, — тихо говорил ему Цзян Чэн, поглаживая по голове так же, как недавно его самого гладила сестра, — Мы знаем, чего ждать, мы можем хотя бы попытаться воспользоваться этим шансом. — Я не смогу, я не выдержу снова переживать всё это. Цинь-цзе с Вэнь Нином даже имени моего не знают, Ванцзи ещё ребёнок, загнанный в скорлупу из правил, из которой я не смогу его вытащить, если он сам не захочет… А что на счёт А-Ин и А-Ло? Если мы изменим цепочку событий, то возможно, они даже не родятся! Я хочу домой А-Чэн, хотя бы к моим девочкам, к А-Юаню с А-Бию, я правда не справлюсь. — Но что если девочки всё равно появятся в этом мире? А что если они снова окажутся там? Кто их спасёт на этот раз, если не ты? А спасут ли их вообще? Эта мысль ощущалась как ведро холодной воды. А ведь правда, если девочки действительно родятся, и их снова продадут тем людям? Но до этого ещё нужно дожить…. Чёрт возьми, Цзян Чэн всегда знал, на что ему надавить. Даже шицзе, иногда, не справлялась так виртуозно, как А-Чэн. Что ж, он попытается, хотя бы ради девочек. Но снова жить среди призраков прошлого он не сможет, не сможет смотреть в родные лица давно покинувших его жизнь людей, не сможет чинно приветствовать адептов Лань, словно они для него чужие, не сможет смотреть на Лань Чжаня глазами того живого подростка, которого когда-то Лань Чжань полюбил. Он не уверен, принял ли верное решение, но так он хотя бы сможет двигаться дальше. — А-Чэн, я ухожу из ордена Цзян.