Раны, что не лечатся временем

— Госпожа, поверните немного голову влево, — попросила её Мэн Сы, нанося на вторую щёку рисовую пудру. Ещё немного, и лицо будет идеально выделено. Цзян Лю действительно нравились навыки макияжа этой женщины. С её помощью черты лица Цзян Лю стали изящнее и приятнее. Фарфорово-белое лицо, нарисованные чёрной тушью брови и алые губы прекрасно смотрелись на её природно невзрачном лице. Даже самой Цзян Лю мерещилась в отражении бронзового зеркала прекрасная дева. — Госпожа, для вашего сегодняшнего макияжа прекрасно подойдёт этот Жуюй, — сказала Би Цао, поднося для её оценки белую блузу с нежно лиловой юбкой, что повязывалась высоко над талией в стиле Циюн-жуцюань. А-Чэн не соврал ей ни словом, вкус у этих девушек был безупречен. Она ни на секунду не пожалела, что взяла Би Цао и Мэн Сы в личные служанки. С тех пор, как они появились в её жизни, ей действительно казалось, что она стала лишь красивее. — Прекрасный выбор, Би Цао. Пожалуй, его я и надену, — откликнулась она на предложение служанки. По завершении утренних процедур Цзян Лю с удовольствием смотрела на себя в бронзовом отражении. Белоснежная блуза идеально подчёркивала выбеленное пудрой лицо, а развевающаяся юбка цвета летнего лотоса придавала достаточно яркости её образу. — Вы хорошо потрудились сегодня. Можете быть свободны, — сказала им Цзян Лю уже на выходе из комнаты. Семейная утренняя трапеза должна была начаться уже через половину фэня. Проходя по коридорам Пристани Лотоса она не могла не задуматься обо всём, что предстало перед её глазами вчера. Конечно, присутствие столь старательных служанок не могло не поднять ей настроение, но мысли о Ло Циньянь очень быстро настигли её, стоило лишь покинуть их общество. Она сама сначала не заметила, как сильно её задели слова девы Ло. Она всю жизнь была подле А-Сяня и А-Чэна, но сестрой её А-Сянь стал называть лишь тринадцать дней назад. Да, она считала, и что с того? А эту девушку, судя по докладам, которую А-Сянь и вовсе не должен знать больше, чем по редким собраниям орденов, он назвал сестрой в первый же день личного знакомства! Цзян Лю имела полное право злиться, и потому непривычно для неё агрессивно перемешивала суп из птичьих гнёзд во время завтрака. Есть не хотелось совсем. Хотелось прижать А-Сяня к стене и спросить, чем дева Ло так сильно заслужила его доверие. А-Сянь, что стал посещать утренние трапезы с того самого дня, когда они с А-Чэном объявили родителям о своих решениях, и вёл себя так, будто не он вчера ошарашил Цзян Лю своим внезапным порывом, что заставляло её злиться ещё сильнее. Неужели всё, что она делала, не имело для него никакой ценности? Настроение Цзян Лю упало ещё сильнее. Что она делала не так? Она просто не могла об этом не думать, даже сидя в кабинете и читая очередной отчёт бабушки Жусинь, что отец перекинул на А-Чэна. Она правда понимала, что А-Сянь не зовёт её сестрой лишь из-за запрета их матери, но то, как мало времени А-Сяню понадобилось, чтобы назвать сестрой деву Ло, ударило по ней слишком сильно. Она ждала сегодняшней тренировки с особым нетерпением. Братья пообещали ей, что они снова поговорят на свежую голову сегодня, и у неё было достаточно вопросов, ответы на которые были ей слишком важны. Когда подошёл час обезьяны, Цзян Лю начала скрупулёзно выводить талисманы для очередной тренировки с А-Сянем. Как он и сказал, для того, чтобы выводить их прямо в воздухе, ей не хватало духовной энергии, так что талисманы ей следовало готовить заранее. В её мешочке цянькунь даже хранился неприкосновенный запас подобных талисманов, чтобы она всегда была готова к защите. Сегодня она просто кипела гневом, потому мазки получались более грубыми чем обычно. Цзян Лю и сама замечала это, но остановиться просто не могла. Когда подошёл час тренировки, она готова была схватить А-Чэна, мирно проверяющего бумаги, за грудки и стребовать причитающиеся объяснения здесь и сейчас, но всё же, продолжала с достоинством воздерживаться от столь резких порывов. Напряжение и гнев отпустили её, совсем немного, только когда она уже сидела в родной сердцу беседке напротив А-Чэна, что в волнении хмурил брови. Брат молчал, заставляя Цзян Лю чувствовать прокалывающий на кончиках пальцев интерес. — А-Чэн, — решила она попробовать вытянуть что-то из брата, когда ожидание уже начало переливаться за чашу её терпения, — О чём вы с А-Сянем хотели поговорить? — Мы хотели бы рассказать тебе то, что обещали не так давно, сестра, — ответил А-Чэн, — Но сначала нам нужно дождаться деву Ло и А-Сяня. О, конечно, здесь должна была быть Ло Циньянь. Затухшие было угли негодования вспыхнули с новой силой. Цзян Лю искренне не могла взять в толк, откуда во всей их сложной истории взялась дева Ло. Она могла бы принять её как возлюбленную брата, но как сестру… Из-за поворота показались А-Сянь с той, чью личность только что обдумывала Цзян Лю, перекидываясь какими-то фразами, которые заставляли её брата улыбаться. Раздражает. Единственное, что успокаивало Цзян Лю было, к её стыду, то, что улыбка А-Сяня не отличалась от той, что он с недавних пор дарил им с А-Чэном. Мелкая, немного надрывная, но всё равно до мурашек искренняя. — Сестра, — поприветствовал её А-Сянь, чем смыл практически половину её раздражения. Она не знала, делал ли он это специально, но каждый раз, стоило А-Сяню назвать её сестрой, так она становилась просто не в состоянии ему противостоять, даже ни смотря на то, что она никогда не умела злиться на своих братьев. — Дева Цзян, — сказала Ло Циньянь с лёгким поклоном, и некоторое негодование снова подняло в душе Цзян Лю голову. Она не могла сказать, что имеет какие-то настоящие претензии к деве Ло. Та никогда не переходила ей дорогу и не бывала груба с ней, но её близость с одним из её братьев не могла не раздражать, а тот момент, что Ло Циньянь явно знала о братьях больше неё самой, вызывал сильнейшую антипатию к девушке. — Дева Ло, — ответила Цзян Лю, уважительно склонив голову в приветствии. Всё же неприязнь не становилась поводом для открытого оскорбления. Как говорила бабушка Жусинь, манеры – доспех благородной леди. И всё же это не значило, что сегодня она будет терпелива и доброжелательна. Она имела право злиться на каждого из них сейчас. — Что ж, полагаю, я заслуживаю объяснений. А-Чэн бросил на А-Сяня свой любимый “ты лучше меня управляешься со словами, ты и рассказывай” взгляд, на что А-Сянь тяжело вздохнул и протянул руку к чашке, что стояла в стороне. — Простите мне мою невоспитанность, но разговор будет действительно тяжёлым, — сказал А-Сянь и достал из своего огромного рукава, что он полюбил после возвращения в Юнмен, пузатый белоснежный сосуд. Не трудно было догадаться, что то было вином, которое А-Сянь ловким движением налил себе в чашу. А-Чэн, даже не глядя в сторону брата, пододвинул ему ещё одну чашу, которая так же быстро оказалась заполнена. — Буду честен, я не знаю с чего начать эту историю, но начинать её сначала было бы неправильно, — негромко начал он, неспешно перекатывая чарку в пальцах так, что жидкость едва не выплёскивалась, но тем не менее ни одна капля не покинула фарфорового бортика. А-Чэн не смотрел на неё. Он глядел куда-то за её плечо бессмысленным взглядом, который она часто видела у него до этого. Это начинало пугать Цзян Лю. Всё её тело было напряжено. Она так долго ждала этого рассказа, но в равной степени она боялась того, что услышит. Это явно будет непростой историей, — Поэтому, если ты позволишь, я начну с конца. Три лунных месяца назад, когда я вернулся в Пристань Лотоса, мы с А-Чэном и Мянь-Мянь умерли. После его слов воцарилась тишина, подобной которой Цзян Лю не встречала никогда. На мгновение Цзян Лю испугалась. Куда пропали все звуки? Почему она ничего не слышит? Но через несколько мяо она поняла, что то была тишина в её разуме. Все мысли словно вырвали из головы и запечатали способность порождать новые. Она должна была спросить, попросить объяснить, но вопросов просто не было. Умерли. Умерли. Умерли. Что? — Мы с Мянь-Мянь умерли в возрасте сорока двух лет, а А-Чэн на сорок первом году жизни. Цзян Лю не могла видеть себя со стороны, она даже не чувствовала собственного лица, но была уверена, что губы её как и глаза были распахнуты в сильнейшем удивлении, что она испытывала за всю свою жизнь. Вдруг, в голове её, что-то звонко щёлкнуло и в ней вспыхнул сильнейший, выжигающий вены гнев. Она всегда прощала А-Сяню его шалости, она никогда не могла на него злиться, но это… Такие шутки были уже слишком. Неужели А-Сянь посчитал допустимым говорить такое, а после рассчитывать на то, что она вместе с ним посмеётся над той глупостью, что он сказал, и простит ему такое надругательство над её чувствами?! Но тут она увидела, как А-Чэн нервным движением опрокинул в себя чарку вина, пододвигая её обратно к А-Сяню, что не обратил на этот жест никакого внимания. Реакция А-Чэна сбила её с толку, слегка снижая накал того пламени, что царил в душе Цзян Лю и тут она обратила внимание, что все трое её собеседников застыли и одновременно, так, словно давно репетировали этот спектакль, уставились в никуда. Брат одним движением забрал у А-Сяня сосуд с алкоголем и щедро плеснул новую порцию. Ло Циньянь, заметив краем глаз, что тот делает, тоже пододвинула ещё чистую чарку к А-Чэну, и это окончательно вывело Цзян Лю из себя. И ведь даже не постеснялась родной сестры в качестве свидетельницы! Цзян Лю ещё никогда не видела такой наглости. Чтобы незамужней деве пить алкоголь с мужчинами, да ещё и при их родственнице?! Такую грубость она не могла себе даже вообразить! Она схватилась рукой за край стола так сильно, что пальцы начинали болеть от жёсткости стола и напряжения её мышц. А главное, её братья как ни в чём не бывало продолжают смотреть вдаль, пока А-Чэн ещё и наполнил пододвинутую к нему чашу. Цзян Лю вскочила на ноги с такой скоростью, что даже не заметила, как сильно от гнева кружится её голова. Она не была уверена, кого видит перед собой. Эти люди словно не были её братьями вовсе. — А-Сянь, — прошипела она не узнавая собственного голоса, — Я бы никогда не подумала, что ты позволишь себе такое. Я всегда поддерживала твои шутки, но это! Ты не представляешь… — Сестра, — оборвал её голос А-Чэна, — Неужели ты думаешь, что мы посмели бы шутить о таком? Да, А-Сянь часто любит придумывать небылицы, — голос его был отстранённым и каким-то неправильным, — Но разве он когда либо переступал черту? — и слышать такое от брата было по-настоящему удивительным. А-Чэн первым всегда кричал на А-Сяня за то, что тот ходит по грани допустимого, но он был прав. Ходил по грани допустимого, но никогда не переступал черты. Но тогда… — Тогда, что всё это значит? — слабым голосом спросила она. Но ведь в таком случае, не значило ли это что они говорят ей правду? Не значит ли это что… Но как? — Я был уверен, что мёртв, но, открыв глаза, я увидел лишь потолок собственных комнат. Ноги Цзян Лю ослабли и она совсем неприлично плюхнулась на каменную скамью. Неужели они шагнули сквозь время? — Но, это ведь невозможно… — Мы и сами считали так же, — продолжил брат, когда стало понятно что Цзян Лю неспособна вымолвить больше ни слова. — Как, — хрипло спросила Цзян Лю, — Как вы умерли? — Я разработал ритуал для уничтожения одного крайне опасного артефакта, который я создал в юности — снова взял слово второй её брат, — Для его уничтожения нужна была жертва… — И конечно этот придурок решил, что его жизнь прекрасно подходит, — сказал А-Чэн и отвесил А-Сяню крепкий подзатыльник. — Эй! — вскрикнул А-Сянь, хватаясь за затылок, — За что? — За то, что ты абсолютно не ценишь свою жизнь, идиот. Я ещё не выдал тебе нагоняй за это. — Как будто мне очень хотелось жить, — пробурчал А-Сянь, заставляя волосы на голове Цзян Лю подняться дыбом. Произошло что-то ещё. Не нужно быть гением, чтобы понять, что дело было не в артефакте, точнее не в великой жертвенности А-Сяня, хоть в ней Цзян Лю тоже была уверена. — А как же твои дети?! — взревел А-Чэн — А как же мы с Ло Циньянь?! Ты об этом подумал?! Дети. У А-Сяня были дети. Цзян Лю чувствовала себя такой потерянной, какой не ощущала себя со времён, когда не знала, как помочь родителям, когда те ссорились, будучи ещё малюткой. У А-Сяня были дети. Нет, она конечно понимала, что однажды А-Сянь, как и А-Чэн, найдёт спутницу на пути самосовершенствования, но слова о детях были слишком неожиданными, ведь сейчас перед ней сидел юноша шестнадцати лет от роду. Как она могла быть к такому готова? Но если верить его словам, ему было уже сорок два, конечно, у А-Сяня были дети. Она просто не могла не повторять это про себя и, прежде чем она сама успела осознать, её рука потянулась, чтобы с глухим хлопком ударить А-Сяня в грудь. В беседке снова повисла тишина. — Сестра? — У тебя были дети, — тихо сказала она, а затем голос её набрал силу, и она закричала, — А ты пошёл на смерть?! — У меня не было другого выбора, — полушёпотом ответил он, — Такого шанса, возможно, больше не представилось бы никогда. Я не могу объяснить тебе все тонкости этой ситуации, но просто поверь мне. Был велик шанс, что я больше никогда не смогу уничтожить это оружие преисподней, а уничтожить его нужно было непременно. Цзян Лю недолго помолчала подбирая новые вопросы, но сделать этого ей не дала наконец подавшая голос Ло Циньяьнь. — Он ничего нам не сказал и, когда я не обнаружила его в своих покоях, я заподозрила неладное и бросилась за помощью к Главе Цзян. Ох, так вот почему она чуть не назвала его главой при первой встрече. Это ставило на свои места очень многое. Властность и сила А-Чэна, что появились в нём после прибытия, успокоившийся норов, зрелость в глазах и его покровительственный взгляд. Это не было резким преображением, это были годы взросления. — Не вдаваясь в детали, у меня был способ отыскать его, — продолжил брат, — И мы выдвинулись по следу. Мы знали, что он точно задумал что-то самоубийственное, последние полгода были очень тяжёлыми для всех нас, а для А-Сяня особенно. А-Чэн сделал небольшой перерыв, опрокидывая в себя новую порцию вина. Было даже забавно наблюдать, как они втроём постоянно пододвигали друг другу чарки. — Почему? — продолжила свой допрос Цзян Лю. — Дело в том, — задушено просипел А-Сянь и сделал глубокий вдох, — Что я потерял своего мужа. Боги и будды, сколько ещё раз за этот вечер её будут выбивать из колеи откровения её братьев? Ей казалось, что она устала это делать уже после известия о нарушении всех известных законов мироздания в лице преступания времени, но это оказалось не так. — Мужа? — глупо спросила она, и услышала, как засмеялся А-Чэн. Цзян Лю вскинулась было, чтобы сказать брату, что после столь тяжёлых откровений А-Сяня явно было не время для смеха, но А-Сянь, с печальной и полной боли, но всё же улыбкой, посмотрел на А-Чэна, и Цзян Лю немного расслабилась, пока брат продолжал хохотать. По крайней мере теперь Цзян Лю понимала, почему его так насмешила её мысль о том, что Ло Циньянь может быть возлюбленной их брата. Неужели… — Прости, просто мне всегда казалось, что ты заметила отсутствие рукавов А-Сяня намного раньше меня, — он немного помолчал, а затем добавил, — Он был мне другом. — Это Второй Молодой Господин Лань, — выпалила она быстрее, чем смогла это осознать. Конечно, теперь она понимала. В отчётах не говорилось о том, что А-Сянь был подавлен или печален. Он был задумчив и непривычно тих. — Как ты… — начал было А-Сянь, но его прервал очередной взрыв смеха А-Чэна, — Это было настолько очевидно? — спросил он, повернувшись к брату. Цзян Лю не собиралась говорить им, откуда она узнала об этом, но, казалось, хитрый взгляд А-Сяня говорил ей, что тот и так знает. — Мне напомнить тебе как ты отстаивал его честь в Храме Предков? Или как ты отправился с ним в путешествие? Или в Облачные Глубины? Или как ты сказал, что он в твоём вкусе? Или как ты буквально висел на нём во время обучения в Гусу? Или… — Всё, замолчи! — прикрикнул А-Сянь и сильно ударил кулаком плечо А-Чэна. И Цзян Лю не сдержалась. Она рассмеялась впервые за этот день. Искренне, счастливо от того, что это всё ещё были её братья. Сколько бы лет ни прошло, но они просто не могли измениться так, чтобы она не могла их узнать. Когда она смогла наконец успокоить свой порыв она тоже пододвинула чашу к А-Чэну. — Я заслужила немного вина, — сказала она на недоумённые взгляды братьев, — Мне нужно слишком многое обдумать, так что немедленно налей сестре. И брат подчинился. Она сделала небольшой глоток и поставила чашу на место. — Наша жизнь не была простой, — решила взять слово Ло Циньянь, — Произошло достаточно плохого и даже ужасного, о чём говорить пока будет трудно. — Дева Ло права, мы пока не готовы рассказать тебе обо всём этом, но мы надеемся, что однажды у нас это получится. — Хорошо, — приняла это Цзян Лю, — Не страшно, что вы не готовы сказать мне всё сейчас. Я подожду. Наконец-то она смогла немного выдохнуть. Осознание всего, что она сегодня узнала, накроет её бушующим потоком позже, но сейчас она наконец-то могла немного утихомирить тревогу в своём сердце. Теперь она понимала намного больше и многому находила объяснение. В этот момент она была искренне счастлива. — Мы многое собираемся изменить, — вдруг сказал А-Сяэнь, — И, в том числе, поэтому я должен покинуть орден. Помоги А-Чэну за нас обоих. — Конечно, я обязана позаботиться о нём, — с улыбкой ответила Цзян Лю, — К слову, всё хотела спросить. Что насчёт Мэн Яо? — А что насчёт него? — сэразу напрягся А-Чэн. Занимательная реакция. — Насколько я понимаю, он был дорог тебе в том будущем, из которого вы пришли, — начала было она, но краем глаза заметила как дёрнулась голова Ло Циньянь. Та с настоящим шоком и даже ужасом смотрела на А-Чэна. Вот эта реакция была ещё более занимательной. Она решила сделать вид, будто вовсе не заметила, как А-Сянь шепнул что-то деве Ло, — Но я бы хотела узнать, что он за человек. — Он, — как-то неохотно отозвался А-Чэн, — Сложный человек. Он достаточно амбициозен и в силу того, где он вырос, достаточно изворотлив. Я уверен, что ты уже и сама всё это выяснила. Я очень близко был с ним знаком, поэтому хотел бы дать ему другой жизни. Его ещё нужно приручить, но пока стоит быть с ним осторожнее. — Если такого, как он, вообще возможно приручить, — ворчливо заметила Ло Циньянь, за что заработала укоризненный взгляд А-Сяня. — Я приму это к сведению, — сказала Цзян Лю, слегка прищурив глаза. Она обращалась к ним обоим, но взгляд её был прикован к деве Ло. Последние её слова подтвердили ранние размышления Цзян Лю. Как бы А-Чэн не относился к Мэн Яо, вероятность того, что его придётся устранить всё же оставалась. Она запомнит об этом. — Полагаю, сегодня нам стоит обойтись без тренировки. Мы вывалили на тебя достаточно… — Нет! — воскликнула Цзян Лю, но тут же смутилась своей несдержанности, — Нет, я хотела бы потренироваться. Это очень помогает мне справиться с мыслями, — уже спокойнее закончила она. — Если ты считаешь, что тебе это нужно, то я не вижу причин отказываться. Мянь-Мянь, составишь нам компанию? И в этот раз Цзян Лю не возражала. Она получила свои ответы и ей стало намного легче. Конечно, она не могла не испытывать лёгкой ревности к Ло Циньянь, но теперь могла успокоить себя новыми знаниями. Эта женщина не появилась в жизни А-Сяня из ниоткуда. Если А-Сянь доверял ей настолько, что хотел звать сестрой, то у этого должны быть веские причины, значит, она доказала, что достойна этого, значит, что проблема не была в Цзян Лю. Такое она могла принять, даже если это всё равно вызывало небольшое недовольство. — С удовольствием присоединюсь к вам, — ответила Ло Циньянь. В приятной тишине она допили сосуд вина на четверых. Вино было совсем лёгким, потому Цзян Лю не чувствовала себя захмелевшей и с удовольствием заняла своё тело новым любимым делом. Это действительно помогло.

***

Очередной раз вглядываясь в бронзовое зеркало, Лань Чжань не мог сказать, что он пытается в нём найти. У него было достаточно времени, чтобы привыкнуть к своему более юному телу, но, каждый раз смотря в зеркало, он просто не мог с уверенностью найти в нём себя. Он мог видеть лишь воспоминания, что смешивались бурным потоком между прошлым, настоящим и будущим. Он смирился с меньшей физической силой, с немного более низким ростом и давно забытым начальным этапом формирования ядра через сотни шиченей тренировок. Он учился заново расходовать меньший запас духовных сил – снова грамотно распределять собственные силы. Первое время он приходил в цзиньши с сильнейшим истощением, потому он справедливо считал, что достаточно вырос за эти шесть лунных месяцев. Однако совладать с собственным отражением так и не смог. Лань Чжань неспешно подошёл к красивой курильнице, что он не сдержался и купил у проезжего торговца из Цай И. У того самого озера, где впервые прикоснулся к Вэй Ину удерживая его над водой. Над тем самым Бездонным Омутом, который мог стать для любимого погибелью. Курильница была совсем простой, деревянной и без излишеств. Искусно вырезанный из дерева лист лотоса с маленькой нелепой лягушкой. Вэй Ину бы понравилось. Когда он впервые открыл глаза, он был безмерно потрясён. Он был уверен, что не выживет, он был готов к тому, что больше никогда не сможет увидеть Вэй Ина, А-Юяня, А-Ло и А-Ин, но он был здесь. Дышал, видел, слышал тихую поступь лекарей и еле заметный треск тлеющих благовоний. Чуть позже он заметил небольшую странность. Истощения или боли он не чувствовал, но и свои силы он знал достаточно хорошо, чтобы понимать, он бы просто не успел восстановиться так быстро. Ситуация складывалась непонятная, потому Лань Чжань решил не делать поспешных выводов. Рука потянулась к коробочке с благовониями. Теперь у него было достаточное их разнообразие, что сильно удивило дядю, что заходил к нему на чай. На самом деле, Лань Чжань не любил перемены. Он любил чувствовать неизменно мягкую ткань белых одежд, один и тот же запах Сандала в цинши и всегда мягкую шерсть своих кроликов. Эти запахи практически насильно привнёс в его жизнь Вэй Ин, но Лань Чжань не был против. Он был рад всему, что пожелает его возлюбленный, пока неизменными оставались его задорный смех, сияющие жизнью глаза, тёплое дыхание и слова любви, крики малышек А-Ло и А-Ин и тихие вечера в кругу их огромной семьи. Первое, что Лань Чжань заметил, очнувшись, было ощущение его одежд. Они были неприятными. Жёсткая, местами колющая ткань, как во времена его юности, хоть каждый член клана говорил ему об обратном. Он помнит, как брат, дядя и бабушки говорили ему, что клановые одежды мягкие и лёгкие, словно шёлк, так долго, что он почти поверил им, но он же чувствовал, что это было не так. Тот же самый дискомфорт, тот же самый удушливый крой, который он сменил ещё семнадцать лет назад, когда стал сам заказывать себе по-настоящему мягкие и комфортные одежды. Он ощущал, как неприятно стягивает шею плотно запахнутый ворот, что, казалось, мешал кислороду добраться до груди и жёсткую ткань, от которой хотелось расцарапать собственное тело до кровавых полос. Слишком давно он в последний раз ощущал колющие клановые одежды. И какому дураку взбрело в голову надеть их на него? Убожество. Он уверен, что Вэй Ин бы первым принёс одно из его мягких и удобных ханьфу. Сандаловые благовония он сразу же убрал в сторону. Вэй Ин очень любил их аромат – тонкий и ненавязчивый лишь слегка подразнивая своими нотками, но с тех пор, как он оказался в прошлом, он перестал их возжигать. Они были с ним всю его жизнь, сколько он помнил себя и это должно было радовать его, но большая часть его жизни прошла без Вэй Ина, поэтому родной запах не успокаивал, а лишь напоминал ему о том, что он потерял. Второе, что он заметил краем глаза после пробуждения – брат, что сидел подле его кровати. Брат, что не выходил из уединения уже четыре года и даже не был знаком с их с Вэй Ином дочерьми. Присутствие Лань Сиченя удивляло. Он назвал брата по фамилии не только из-за разлада, что произошёл в их отношениях, но и по ещё одной причине. Он давно перестал относить себя к ордену Лань. В тот самый день, когда Старейшины его клана запретили Вэнь Юаню носить фамилию Лань, опасаясь такого позора, как внебрачный ребёнок. Или в тот день, когда они запретили ему навещать Лань Чжаня, как когда-то запретили тому навещать собственную мать. Или в тот день, когда старейшины пришли на гору Луан Цзян за жизнью Вэй Ина без разбирательств, лишь с обвинениями. Он не знал, когда точно его сердце отреклось от ордена Лань, но это случилось. Он остался в ордене лишь из-за дяди и брата, но и они с каждым годом всё больше отдалялись от него. Именно поэтому большую часть времени он посвящал странствиям в далёких деревнях в помощи простым людям. Он верил, что именно так бы поступил Вэй Ин. Но сейчас всё это было не так важно. Он остановился, как и всегда за последнюю половину года, на запахе лотоса. Иногда он сам не понимал, зачем скупил так много ароматов, если с самого начала знал, что воспользуется лишь этими, но, пока он стоял на рынке, его морочила сладкая иллюзия того, что всё это он покупает своей семье: сандал и лотос для их цзинши, пряный запах специй для А-Ин и А-Ло, фруктовые ароматы для комнат А-Юаня и А-Бию, который просто обожала его невестка… Дым медленно растекался по лотосовой чаше, всё больше скрывая от взгляда лягушку с большими и глупыми глазами. Третьим, что он заметил, было отсутствие Вэй Ина. Лань Чжань знал своего мужа достаточно хорошо, чтобы понимать, он бы не оставил его одного в больничном крыле, даже если бы его пытались увести из него насильно. Иногда его раздражала эта черта мужа, он совершенно не умел заботиться о себе. С другой стороны, они обсуждали это с Вэй Ином, и злиться на него из-за этого было бы лицемерно. Он и сам бы не отошёл от постели мужа, будь тот ранен. Лань Сичень резко проснулся и с облегчением посмотрел на него. Только сейчас Лань Чжань нашёл третью странность – тот был поразительно молод. Уже заострившиеся скулы выдавали годы взросления, но детская одутловатость снова вернулась на его лицо, и Лань Чжань знал, что ни одна медитация не способна достичь такого эффекта. Даже если бы брат достиг стадии формирования души, он бы не смог вернуть свой юный облик. Объяснение в его голове сформировалось быстро, но от того он не спешил верить ему. Не мог же он вернуться в годы своей юности? Но других объяснений истощённый разум придумать больше не мог. Грубые ученические одежды, отсутствие Вэй Ина, помолодевший брат у его кровати… Всё сходилось слишком хорошо, чтобы походить на правду. И тем не менее, всегда могло быть более логичное объяснение, что начинало раздражать Лань Чжаня. — Ванцзи, ты наконец очнулся! — взволновано произнёс Лань Сичень, — Как ты себя чувствуешь? — Полностью здоровым, — ответил Лань Чжань, предполагая, что такой ответ будет уместен в любой ситуации и, в то же время, даст понять, что состояние его подозрительно хорошее при любой возможной проблеме, что привела его в больничное крыло. И он оказался прав, брат действительно с подозрением вгляделся в его лицо и обратился к лекарю с просьбой осмотреть его снова. Лань Чжань не возражал, ему и самому было интересно, что с ним происходит и какова вообще причина его здесь нахождения. Нет, конечно, причина была и притом крайне очевидная, но предчувствие подсказывало, что всё не так просто, как кажется, а потому пока лучше воздержаться от вопросов. — Второй Молодой Господин действительно полностью здоров. Это очень необычный случай. Заклинателям не свойственны обмороки, вы знаете это не хуже меня, но каких-либо отклонений от нормы мы не выявили. Никаких признаков искажения ци, повреждения духовных вен или телесного недомогания, — озадаченно и абсолютно неприлично тараторил целитель. — Я думаю, стоит провести ещё несколько обследований завтра и через семь дней, дабы убедиться в полном здравии Второго Молодого Господина, — степенно продолжил вместо него старший целитель, с немым укором глядя на взволнованного общением с членами правящей семьи юношу. — Хорошо, — выдохнул Лань Сичень, слегка кивнув целителю в знак благодарности, — Ванцзи, ты не хотел бы ещё отдохнуть в больничном крыле? — Нет необходимости, — без промедления ответил Лань Чжань. Он не пренебрегал своим здоровьем в отличие от мужа, но и своё тело знал достаточно хорошо, чтобы знать, что ему ничего не угрожает. Ему нужно вернуться в цзиньши и обдумать всё происходящее в своих комнатах, защищающих его от окружающего мира. Лань Чжань подошёл к книжной полке и вынул семнадцатый конфуцианский текст. Да, его первое появление в прошлом было ужасным. Тогда он три дня провёл в своих покоях, отказываясь от еды, потому что не мог поверить в произошедшие. Ну, и может быть потому, что он забыл, что его юношеское тело ещё не научилось жить на одной лишь энергии собственного ядра. Он помнит, как сильно разрывалось его сознание от обилия звуков и яркого весеннего солнца, даже если звуками были лишь тихие голоса адептов и шуршание их одежд. Как сильно кружился мир вокруг него, оставаясь при этом поразительно чётким. Ему казалось, что его стошнит ещё до входа в собственные покои, но почему-то ему думалось, что выйдет из него не последняя трапеза, а собственный разум, что безостановочно кричал ему убраться отсюда, наплевать на все правила и побежать в безопасность. Ему дали ровно три дня, чтобы прийти в себя, а после дядя приказал выволочь его из собственных комнат и наказать месяцем заключения в пещере духа. Лань Чжань не разозлился на дядю и был ему лишь благодарен. Это был его способ заботы, и Лань Чжаню никогда не нужно было от него большего. Дядя никогда не говорил ласковых слов, только сухое поощрение, но он словно чувствовал, что его племянник отличается от остальных, потому выбирал это наказание каждый раз, когда видел, что Лань Чжаню необходимы тишина и одиночество. Он вынул из книги аккуратно сложенный листок, на котором был изображён юноша с цветком пиона в волосах. То был он сам, и Лань Чжань чувствовал неописуемое счастье, что смог сохранить достаточно событий нетронутыми, чтобы снова получить дорогие сердцу подарки возлюбленного. Даже если этот Вэй Ин всё ещё молод, наивен и совсем не чувствует того же щемяще нежного чувства к нему в ответ. Лань Чжань справедливо боялся, что, нарушив ход времени, он может изменить и то невозможно хрупкое будущее, которое они обрели, но, оказавшись в Облачных Глубинах за месяц до прибытия Вэй Ина с братом и соучениками на открытые лекции, он много размышлял об этом. Если он мог изменить судьбу любимого, какое право он имел не воспользоваться этим шансом? Он сдавленно и недоверчиво смеется и второй рукой прикрывает рот. Когда-то их общение было лишь бесплодной погоней Лань Ванцзи за тенью Вэй Ина: так близко, но всегда на шаг позади. Кажется, история повторяется, как бы он ни хотел обратного. Сердце разрывала глухая тоска по любимому и их прекрасным детям. Интересно, продолжило ли будущее существовать без него или вся эта ситуация разрушила то, что они так долго и усердно строили? Если они всё ещё там, продолжают существовать в том будущем, что больше недоступно ему, как они справляются? Продолжается ли их жизнь? Смогли ли они пережить его смерть? Он надеялся, что это так, и молил о том небеса каждый день. Меньше всего он хотел, чтобы Вэй Ин похоронил себя вместе с ним, как когда-то сделал сам Лань Чжань.

***

— Ты обязан писать нам письма не меньше двух в лунный месяц, — строго сказала сестра сопроводив свою речь долгим и упрямым взглядом, спорить с которым было просто на просто бесполезно, но Вэй Ин и не собирался. — Я обещаю, сестра, — клятвенно заверил он, ощущая, как тяжело было с ней прощаться. Он знал, что это не навсегда, что она не исчезнет, стоит ему переступить ворота ордена Цзян, но… Она больше не была его призраком, она была настоящей, живой, всё такой же нежной и понимающей, хоть и не такой простой, как думают остальные. Сердце щемило от того, как мило она уперла руки в бока, пока никто не видит их прощания. С поры их разговора сестра незримо изменилась. Она всё так же была мудра и спокойна, и всё ещё была их тихой гаванью, в которую они всегда могли вернуться, залечить раны. И в то же время наличие теперь уже старших братьев не могло не изменить её отношения. Сестра стала гораздо свободнее, и это чувствовалась в редких лёгких капризах, более увлечённой речи, в чуть более широких жестах во время разговора, и это не могло оставить братьев равнодушными. Было приятно видеть сестру такой настоящей – свободнее, наивнее, чем во времена войны, не знающий ужаса тысяч стонущих окровавленных тел, запаха горелой плоти и гниющих ран на совсем юных адептах. — Не будешь писать, я сам тебя найду, и ты знаешь, что я смогу, — припечатывает А-Чэн. — Не волнуйтесь, Наследник Цзян, я прослежу, чтобы он исправно выполнил эту обязанность, — с лёгким ехидством сказала Мянь-Мянь, и Вэй Ин бросил на неё возмущённый взгляд. — Ах, точно! Я собрала вам немного вкусностей в дорогу, — воскликнула сестра, снимая с пояса изящно вышитый мешочек цянькунь, замаскированный под саше. Это было идеей самой сестры. Прекрасная маскировка для скрытых в их глубинах сотнях талисманов, — Здесь всего понемногу, надеюсь вам хватит этого до ближайшего города, — начала взволнованно говорить сестра, но Вэй Ин быстро перебил её с лёгким смешком. — Сестра, зная твою прозорливость, этого хватит нам и до третьего города на нашем пути. К тому же, у нас с Мянь-Мянь достаточно денег для странствий, — сказал он. Это не было ложью. Вэй Ину, будучи Главным Учеником ордена Цзян, не на что было тратить своё жалование, кроме вина и простых знаков внимания для случайных собеседниц, что было для него сущими крохами от того, что он получал. Потому денег у него было предостаточно. Его кормил, шил одежду и предоставлял материалы для очередного изобретения орден, а более ему ничего и не нужно было. Мянь-Мянь же сообщила ему сумму своих накоплений сразу, стоило им начать рассматривать план действий. — Ох, хорошо, — немного выдохнула сестра, — Но я всё равно переживаю. В их прощании не было слёз, боли и долгих отчаянных объятий. Они знали, что Вэй Ин обязательно к ним вернётся, что это не последняя их встреча и, что он будет их навещать. Это не стоило влаги на щеках и сердечной боли. Между ними было приятное и ласковое спокойствие. Между ними было обещание и тепло. Обещание однажды быть вместе и никогда не расставаться. Тепло семьи, что никогда друг друга не покинет. — Нам пора, — тихо говорит Мянь-Мянь, прерывая их последние мгновения друг с другом, но никто и не подумал злиться на неё. Она была права. Им нужен был человек, что сможет прервать их, иначе они могли бы стоять у ворот Пристани Лотоса вечно. — Дашисюн, — раздался издалека многоголосый отчаянный крик и Вэй Ин увидел бегущих к ним шисюнов и шиди, что спотыкались друг о друга, пока бежали к воротам. — Дашисюн, — вскричал громче всех Жуй Чжу, стоило их стайке подбежать ближе, — Как ты мог уйти, не попрощавшись с нами?! — Это подло, Дашисюн, — поддержал товарища дрожащим голосом из толпы Чжи Цян, — Ты даже не сказал нам, когда уходишь! — Мы бежали сюда с самого тренировочного поля! — вторил им уже отдышавшийся Сы Юань, — Если бы не пятый шиди, мы бы и вовсе не узнали! — Тише-тише, — сказал им оторопевший Вэй Ин, вскинув ладони, дабы их успокоить. Боги и Будды, неужели они все пришли его проводить? Под сердцем разливалось не густое, но такое ощутимое тепло, что Вэй Ин опешил снова, — Я не ожидал, что вы все захотите попрощаться… — Дашисюн, ты дурак! — это был пятый шиди – Цэн Си, — Конечно, мы хотели попрощаться! Ты говоришь так, словно мы могли бы не заметить твоего ухода! Ты, словно Люй Дунбинь, решил сбежать с возлюбленной, а нас оставить даже без слова напоследок?! Вэй Ин, кажется, окончательно потерял нить их диалога. Разве они с Мянь-Мянь похожи на влюблённых? — Но Дева Ло не моя возлюбленная… — попытался было он оправдаться, но не впечатлённые взгляды стали ему ответом и это вызывало глухое раздражение. Какого гуя он себе думают?! — Она мне как сестра, вы…, — возмущённо воскликнул он, но на полуслове его остановила твёрдая рука Мянь-Мянь. — Успокойся, — твёрдо сказала она и Вэй Ин действительно выдохнул наблюдая за сестрой и братом, что старательно боролись со смехом. Первый не сдержался А-Чэн, что разом смыло всю злость на шиди и шисюнов. Видят небеса, смех брата продлевал Вэй Ину жизнь, потому кипеть негодованием больше он просто не смог. Слишком долго семья вытаскивала его из раковины, чтобы не ценить каждый его скупой смешок. Сестра же старательно прикрывала лицо рукавом, но скрыть подрагивающих плеч не смогла. Вэй Ин заметил как все ученики в неверии уставились на А-Чэна и тоже слегка хохотнул. Это было великолепное зрелище – хохочущий, как мальчишка, коим он и являлся для окружающих, Наследник Цзян и толпа абсолютно ошарашенных адептов. Всё это так напоминало ему лицо А-Лина, когда тот впервые застал смеющегося дядюшку. Тогда он выглядел так, словно А-Чэн не смеялся, а внезапно встретил Небесную Кару. О, как долго Вэй Ин подшучивал над обоими. Как и всегда, четвёртый шиди очнулся первым. — Дашисюн, — как-то хрипло начал он, но тут же в смущении прочистил горло, — Шицзе и шимей не смогли прийти, Западные ворота женского крыла уже закрыты, но они попросили передать тебе удачи в твоём путешествии, — уже более спокойно продолжил Сы Юань, — А Нин-шицзе попросила передать, что… — но договорить так и не смог с явным смущением глядя на Вэй Ина. — Сказала, что при встрече выкрутит тебе детородный орган за такие трюки, когда ты вернёшься, — невозмутимо закончил за него Жуй Чжи. Что ж, Вэй Ин, зная Нин-шицзе, со всей уверенностью могу утверждать, что выразилась та более красноречиво, но основной посыл понять было не сложно. — Передай ей, что для этого ей придётся меня поймать, — ответил Вэй Ин и, задорно захохотав, схватил за рукав Мянь-Мянь. Им пора было отправляться.

***

Тихие переливы гуциня немного остужали загнанное в панике сердце. Он абсолютно неприлично сидел в собственной постели в одном лишь нижнем халате, трепетно проводя по струнам любимого оружия на коленях. Если бы дядюшка увидел его сейчас, непременно разразился бы руганью, если только, конечно, был уверен, что никто посторонний этого не увидит, но сейчас Лань Чжаню было на это плевать. Тихие звуки вансянь переливались в тишине цзинши, даруя так необходимое сейчас утешение. Ласковые звуки гуциня были надрывными и отчаянными без аккомпанемента флейты, но всё же каким-то невообразимым образом успокаивали. На висках всё ещё ощущался омерзительный липкий и холодный пот. С тех пор, как Вэй Ина, как и в прошлый, раз выгнали из Облачных Глубин, кошмары лишь обретали новые глубины порождая неведомую ранее смесь из разных вероятностей прошлого и собственных страхов. Хотелось смыть отвратительную влагу с собственного тела как можно скорее, но возможность снова оказаться в воде, которую использовал с вечера казалась просто недопустимой. Она вся была пропитана таким же потом, но гнать прислугу за новой водой ещё до наступления утра не позволила бы ему совесть, потому он отложил решение этого вопроса до того времени, пока не придёт в себя окончательно. Он до сих пор не может стряхнуть с себя сегодняшний кошмар. Улыбающийся Вэй Ин, что предлагал ему закрыть глаза на проступок за кувшин вина, снова всплывал в его памяти. Такой яркий, словно ночь и не наступала, и сияние его словно легло одно на другое из собственных воспоминаний. Одно было тусклым, было лёгкой заинтересованностью в года его юности. Вторым же было повторение этой истории, когда, по прошествии месяца своего пребывания в прошлом, Лань Чжань увидел абсолютно ту же непередаваемую картину, в этот раз прекрасно осознавая её цену. Вэй Ин был не просто бликом, не летним днём и даже не солнцем. Он был Всем. До того счастливый и наивный, буквально излучающий каждым своим движением неиссякаемую силу духа. Во второй раз он показался Лань Чжаню ещё ослепительнее, чем он мог вспомнить. Битва на тех самых крышах тоже будто смешалась создавая новое неведомое воспоминание из того, что случалось с ним дважды — первое его удивление от столкновения с равным и то ни с чем не сравнимое парящие чувство, когда он по собственной слабости повторил их первую встречу почти точь-в-точь. Вэй Ин всегда говорил, что Лани до боли романтичные и, кажется, оказался прав. Лань Чжань просто не мог отказаться от повторения дня из знакомства. В этом было что-то слишком личное, слишком правильное, словно это было событием предрешённым небесами. Это был бы хороший сон, не закончись он так же, как множество других до этого. Если бы задорный юношеский голос не переходил в отчаянный хриплый крик. Если бы невинная дразнящая фраза о том, чтобы отпустить и не быть таким чопорным, не сменялась голосом полным ненависти, что, раздирая душу, твердил ему идти прочь. Самым ужасным было то, как степенно и незаметно светлые воспоминания сменялись сначала некрасивыми ссорами во время Аннигиляции Солнца, тихими “спасибо” любимого, которые всегда были знаком их долгого расставания, а после и чистейшим и отчаянным безумием в глазах Вэй Ина сразу после душераздирающих криков от потери его дорогой сестры. Почти каждую ночь Лань Чжань преследовал весь их сложный жизненный путь, лишь поначалу завлекающий его сердце сладкими воспоминаниями. Сегодня ему явился образ юного Вэй Ина, что с отвращением в своих чистых и невинных глазах кричал ему, как и тогда, убираться прочь. Лань Чжань знал почему, знал, что совершил ошибку, а потому разум каждый день напоминал ему о собственной неосмотрительности. Когда он понял, что звуки Ванцзи перестают дарить спокойствие, а становятся лишь очередным раздражителем, он спокойно поднялся и отложил инструмент на положенный ему столик. Внезапно, в голову пришла неплохая идея, и Лань Чжань схватил пустой талисман со стола, что находился в лёгком беспорядке. За это дядя бы тоже устыдил его, но только так он мог расслабиться в собственных комнатах. Словно порядок на столе наводил не он, а Вэй Ин после своих очередных расчётов. Словно это его глаз не заметил небрежности. Лань Чжань потянулся к кисти, но быстро понял, что не найдёт для неё чернил. Стоило, как и полагается благородному мужу, растереть немного туши и закончить начатое, но терпеть влагу на коже он больше просто не мог. Лань Чжань не стал искать других возможных письменных принадлежностей и направив поток ци в пальцы попытался было начертить заклинание в воздухе, но собственное тело быстро напомнило ему о вечерней тренировке и отсутствии полноценного сна. Плевать. Лань Чжань схватился за струну Ванцзи и, в мгновение поймав нужный угол, оставил на своём пальце порез. Боль немного отрезвила, и он одним плавным движением начертил талисман очищения. Это было ещё одной неприятной вещью, словно всю грязь с тебя счистили плоским, но шероховатым камнем, но, как и в случае с одеждами, все в клане старательно убеждали его, что он ошибается, и действие заклинания почти не ощущается. Иногда Лань Чжань задавался вопросом, почему они так сильно уважали и превозносили его, если всю жизнь от рождения и до последнего вздоха говорили ему, что он во всём ошибается. Он ошибается в ощущениях собственной кожи, в громкости звуков, во взглядах на устройство клана, в неправильном почитании старших и выборе неверной стороны. Сколько себя помнил, Лань Чжаня всегда убеждали, что он не прав. Временами, это буквально выводило его из равновесия, а позже из себя. Он должен был потерять всё, чтобы понять, что прав всё это время был он. На самом деле, несмотря на терзающую душу муку, Лань Чжань был рад, что в это прошлое попал именно он, а не его Вэй Ин, ведь любимый почти не изменился за годы тоски, боли и ненависти. Конечно, он повзрослел, обрёл больше опыта и мудрости, но так и остался жизнерадостным светом, что продолжал разгораться не смотря на появившиеся в фасаде трещины. Его Вэй Ину было бы намного тяжелее иметь дело с упрямым консервативным юнцом, что делил мир на белое и чёрное, словно имел право на суд всего мира. Это было бы намного тяжелее. От этой мысли становилось спокойнее. На этот раз Лань Чжань пытался действовать на опережение, что впрочем, у него неплохо получалось… За исключением одного случая, но сейчас он просто не мог думать о том, как по собственной горячности слишком рано переступил черту, поэтому он переключил свои мысли на другие события, что он смог изменить. Некоторые из них грызли его по сей момент. Лань Чжань обессилено опустился на лоухань и уставился в стену. Нужно было зажечь благовония, всё же те, что он зажёг перед сном, давно сгорели, и аромат почти перестал чувствоваться. Уснуть сегодня уже не получалось, потому Лань Чжань неторопливо подошёл к излюбленной книжной полке. Он бегло осмотрел свою коллекцию, размышляя о том, что могло бы немного отвлечь его и упорядочить мысли. Двадцать конфуцианских текстов не подходили, как и учение о пяти стихиях У-син со сборниками мудрости Лао-цзы — Лань Чжань не смог бы сейчас погрузиться в их прочтение, снова убегая в свои мысли. Он решил остановить свой выбор на поэтическом сборнике, что недавно приобрёл в одной из лавок Гусу. Он вообще стал чаще заглядывать в город у подножья Облачных Глубин. Человеческая суета стала удивительным способом заглушить собственные мысли и на несколько мяо слиться с их спешкой и радостью, словно Вэй Ин опять убежал вперёд и сейчас вернётся с новыми безделушками в виде или с рисунком кролика, которые не удержался и приобрёл. Это стало их общим увлечением. Они старательно собирали свою коллекцию, как величайшее сокровище. Вернувшись на лоухань, Лань Чжань открыл сборник на случайной странице. Сборник оказался полон любовных песен, воспевающих очередную нежную и кроткую девушку, о которой ночами и днями мечтал лирический герой. Правда, одно из коротких стихотворений Лань Чжаню запомнилось. Оно отзывалось в сердце очередным приливом тоски по дому: Этой ночью, наверно, в Фучжоу луна Одиноко глядит из пустого окна. Там малютки мои… Не припомнят они Далекий Чанъань и минувшие дни…

***

Мянь-Мянь с недоумением посмотрела на Вэй Ина, бросая очередной вопросительный взгляд. Кажется, она искренне не понимала зачем им это нужно, однако Вэй Ин просто попросил её довериться. — Твой жеребец, конечно, хорош, но не пытайся меня обмануть. Порода явно не чистокровная. Не жди от меня больше двухсот лянов, — продолжал он торговаться. — Да я готов собственный палец отдать, если это не Небесная лошадь! — Не заговаривай мне зубы, — возмущённо воскликнул Вэй Ин, — Да она же не выше и пяти чи, да и шея совсем короткая! Она и ста пятидесяти не стоит. Этот спор продолжался уже больше шиченя, но Вэй Ин не торопился его прекращать. В отличие от него, Мянь-Мянь была мастерицей лишь пяти искусств, поскольку никто не считал нужным обучать женщину управлению колесницей, потому она пока не понимала, какое сокровище они нашли. Хотя, стоило признать, что в счёте и каллиграфии подруга превосходила его на голову. — Если отдашь и самца, заплачу пятьсот лянов, — выставил последнее условие Вэй Ин и понял, что победил. Глаза торгаша алчно засияли в предвкушение огромной суммы, на которую он не смел и рассчитывать, даже не подозревая, что остался в дураках. — Ну, хорошо, будь по твоему, — с наигранной неохотой отозвался торговец. — Сразу запряги их в дорогу. — Это выйдет вам ещё в семьдесят лян, — ухмыльнулся торгаш. — Будь по твоему, — устало выдохнул Вэй Ин. Он явно отвык от столь долгих споров за свои спокойные три лунных месяца в стенах ордена Цзян. Что такое семьдесят лян в сравнении с тем, сколько он сегодня выиграл? Лошадей к ним вывели достаточно быстро. Судя по тому, как нервно на них глядел на них мужчина, он явно переживал, как бы они не передумали их брать, что снова было только на руку Вэй Ину и Мянь-Мянь. Они достаточно долго гуляли по городу, Вэй Ину хотелось напоследок всё же прогуляться по улочкам родного города, услышать на дорогу звонкие голоса жизни, что царили в этом месте. Взгляд его скользнул по мужчине торговавшем конями и на мгновение он задумался, а не будет ли путешествие приятнее на скакуне, а не на своих двоих. Всё же их странствие было не только для души, у них было достаточно дел. Но эту идею он быстро отмёл. Торговец был явно приезжим, и товар его был крайне заурядным. Да и если и брать животное, то Вэй Ин предпочёл бы ослика – в дань традиции. Всё же он уже второй раз умирает и возрождается не в том времени, в котором покинул мир, что, к слову, очень мешало адаптации. Он уже собирался идти дальше, когда его взор привлекла она: пегая, невысокая, по меркам лошадей, которых предпочитали заклинатели и знатные особы, кобылка с очень длинной, неряшливой гривой. На самом деле, она даже чем-то смахивала на его излюбленных ослов так, что невзначай ее можно было спутать с мулом, но по мощным ногам и шее, а также более плотной, пушистой шерсти знающему человеку было легко определить невероятно выносливую, сильную и умную породу, принадлежащую прериям и степным всадникам - мангоу. Точно не чистокровная, но характерные черты породы угадывались безошибочно. И откуда у захолустного торговца, приехавшего в Юнмен в надежде разбогатеть, взялась такая красавица? Из недолгого разговора с мужчиной Вэй Ин быстро понял, что перед ним человек, совершенно не ведающий о собственном богатстве, и просто завышающий цену в надежде в большом городе продать подороже. Конечно, за такую кобылу и это было сущими копейками, но ковать железо нужно, пока оно раскалено. Вэй Ин уже было закончил этот спор, как вдруг увидел стоящего слева от его прекрасной лошади такого же коня. Явно из одной ставки. Вэй Ин невольно задавался вопросом, ограбил ли он караван Гунов, чтобы заполучить их. Но судя по тому, что те были явным смеском, Вэй Ин начал подозревать, что тому в руки мог попасть чистокровный жеребец, но неопытный взор не разглядел в нём породы и даже не подумал о том, чтобы искать ему ровню. К счастью, ему удалось урвать коней за сущие крохи для такого сокровища. Все-таки гуны очень не любили расставаться со своими верными спутниками жизни, которые являлись путем и ключом к их выживанию. Когда лошадей, снабженных всем необходимым, вывели во двор, Вэй Ин внутренне боролся с тем, чтобы схватить их и убежать подальше, пока владелец не одумался, но ему нужно было посмотреть на своих новых спутников и убедиться, что они готовы к дороге. Седло было самым простым – подушка из воловьей кожи, набитая мехом, и Вэй Ину не так важно было чьим, эти сёдла они всё равно позже сменят. Стремян, которые не так давно стали популярны у представителей обывательской знати, не было, чему Вэй Ин внутренне порадовался. Он не понимал этих заскоков изнеженных аристократов. Превращать коня в удобную повозку казалось ему неправильным, чем-то, чему противилось всё его естество. Он подошел к своей кобыле, пока Мянь Мянь все еще стояла в стороне, не решаясь подойди к своему гнедому коню. Лошадь слегка вертела ушами, но была спокойна и даже скромна, пока Вэй Ин мягко проводил руками по ее сильной шее, легко прочесывал пальцами слегка спутанную гриву. Не то, чтобы лошадью не занимались, но явно не оказывали ей полного ухода и не часто чистили. Кобыла смотрела на него своим умным взглядом, выражающим лёгкий интерес —ласка явно пришлась ей по душе. Первым делом он осмотрел каждую ногу на наличие воспалений или узлов, проверил, не застряли ли камни внутри копыта. Он бы, конечно, сменил подковы, но на первое время и так сойдет, хотя, мангоу прекрасно обходились и без подков вовсе, но перед тем, как их извлечь, придётся изрядно постараться с обработкой копыта. Уздечка была неплохой, но чавка больно сильно пожеванная, и нельзя было сказать, старый он или лошадь намеренно его грызет. Кобылка спокойно сносила его манипуляции и нежные поглаживания, хорошо обученная и воспитанная, даже слегка меланхоличная. Чего не скажешь о коне, который достанется Мянь-Мянь. Её мерин оказался тем самым типом меринов, которые после кастрации становятся невероятно упрямыми и даже немного ленивыми. Он не кусался и не лягался, но напряженное тело и слегка прижатые уши явно показывали его недовольство сложившейся ситуацией. Конь тяжело фыркал и поматывал головой, пару раз даже взмахнув хвостом в сторону лица Вэй Ина. Конечно, попасть по такой непростой мишени у неё не вышло, но концы жёсткой неухоженной гривы всё же пару раз задели его щёку, что было весьма неприятным, словно по коже прошлись веником. На его крупе были видны слегка скрытые шерстью редкие шрамы, и было несложно предположить их происхождение. Идея того, что это боевые отметины было нежизнеспособной, смесок кастрат вряд ли прожил хоть день рядом с гунами. Значит, следы непослушания. Жеребец недовольно выдохнул поток воздуха по-человечески упрямо направив свой взор на Мянь-Мянь. Вэй Ин даже попытался предложить подруге поменяться лошадьми, но она настояла на том, что умеет справляться с упрямыми мужчинами. Вэй Ин помог ей забраться, слегка подтолкнув, хоть и знал, что Мянь-Мянь прекрасно справится и без него, на что мерин опять фыркнул и начал топтаться на месте. Пока Мянь-Мянь устраивалась в седле, вновь вспоминая давно позабытые навыки, мерин под ней ворчал, и помахивал хвостом, но терпеливо ждал, за что в награду получил кусочек морковки. Вэй Ин не стал распределять вещи по лошадям, у них было всего две котомки, и те больше для вида. Остальное было надёжно спрятано в мешочках цянькунь. Но для себя он отметил, что в будущем они могут хоть целый шатер за собой таскать, и лошади не прогнуться, что вызвало лёгкую радостную ухмылку на его губах. Помимо силы, они были еще и крайне неприхотливыми и мало ели, о чем их бывший хозяин явно не знал, даже слегка перекармливая лошадей, если судить по их брюшкам. Хотя с кобылами никогда нельзя быть уверенным. Наконец он легко вскочил в седло, даже слишком резко, заставив кобылку двинуться вперед, но быстро натянул поводья, усаживаясь поудобнее. Они были готовы отправляться.

***

Кролики сегодня были особенно активны, даже обычно меланхоличный Бай скакал сегодня вокруг Лань Чжаня в попытках догнать своего чёрного непоседливого друга. Что-то это Лань Чжаню напоминало, но думать сейчас об этом не хотелось. Сейчас его думы занимал куда более важный вопрос. Не так давно он понял, что продолжать побеги от разговора с дядей просто глупо, но решиться на этот шаг с каждым днём размышлений становилось всё сложнее. Его семья знала его слишком хорошо, они достаточно скоро заметили в нём изменения, но первое время старались не акцентировать на этом внимание, понимая, что Лань Чжань с очень малой вероятностью откроется им полностью, но точка кипения уже была пройдена. Они нуждались в ответах, и дядя был особенно настойчив, хоть Лань Сичень и не отставал. И, если игнорировать брата он мог, и даже сделал привычкой уже в первой жизни, то от настойчивости дяди он отмахнуться не мог. На самом деле, Лань Чжань давно перестал думать о Лань Сичене как о брате. Многие бы посчитали его неблагодарным, ведь брат всегда заботился о нём, ни разу не предал, всегда защищал, и Лань Чжань не забыл этого. Он умел быть благодарным, он продолжал защищать Лань Сиченя в ответ, но это не обязывало его называть этого человека братом. Он с трудом смог простить дядю, но смог лишь потому, что дядя смог измениться, пересмотреть нерушимые для собственного разума устои ради него, ради его детей и даже в какой-то мере ради его мужа, хоть этого бы он никогда не признал. О, какие скандалы тогда наслушались облачные глубины, такого крика не поднимали даже во времена обучения Вэй Ина, а это могло сказать о многом. Лань Чжань зарылся в шёрстку чёрного кролика, что, видимо, проголодался от долгой игры, и начал самостоятельно доставать маленькими зубками кусочек порезанной морковки. С братом же отношения были безнадёжно испорчены, и Лань Чжань не желал их восстановления. Он был по-настоящему убит, когда понял, что даже дядя смог пересилить себя и принять новый взгляд на мир, но не смог Лань Сичень. Лань Чжань так надеялся, что именно он сможет его понять, сможет осознать что все они натворили, но он не пожелал. И пусть чувства к брату давно стали хладными, то не могло заглушить постоянную едва заметную боль, что иногда до сих пор заставляла его звать этого человека братом. Белый кролик есть не захотел и просто свернулся маленьким пушистым комочком на коленях Лань Чжаня, было видно, как он вымотался от столь непривычной для себя игривости. Лань Чжань много думал о том, что же он скажет дяде? Врать он ни за что не стал бы. И пусть правила больше не имели для него прежнего веса, и он часто мог просто отмахнуться от них, врать в лицо семье он бы просто не смог. Он вообще делал это очень плохо, потому предпочитал лжи молчание. Он успокаивал себя тем, что врать и не говорить это разные вещи. Но поверит ли ему дядя? Когда Лань Чжань в этой жизни высказал свои подозрения о творящемся на озере Билин, дядя ему не поверил, как же он примет такой бред как путешествие сквозь время? Да и как рассказать о таком? Он сожалел, что рядом нет Вэй Ина, что так хорошо умел выбирать нужные слова, и в то же время был благодарен за это небесам. Будь рядом с ним Вэй Ин, дядя бы точно посчитал, что это отвратительная шутка, на которую его подбил Вэй Ин, испортивший любимого племянника. Это звучало так абсурдно, если брать во внимание небольшой факт. Лань Чжань в глубине души невероятно гордился тем, что это именно он портит Вэй Ина – как непозволительно его балует, как прикрывает все его шалости, разрешая ему то, чего не разрешили остальные – быть живым, как доводит своего мужа до совершенно новых вершин удовольствия на супружеском ложе и учит его абсолютно неведомым ему до этого способам его получить. Вэй Ин часто говорил ему со своей неизменно нежной и довольной улыбкой, что он просто ужасен, и Лань Чжань нравилось быть ужасным, если это значило испортить своего прекрасного мужа до неприличия. А если бы дядя действительно решил, что это очередная абсолютно неприемлемая шалость, он бы не дал Вэй Ину спокойной жизни в Облачных Глубинах. Кролик, что до этого активно жевал морковку, проворно юркнул Лань Чжаню под бок и, поудобнее устроившись, взглянул на него своими очаровательными слипающимися глазками. Лань Чжань уверен, что если бы тот был человеком, он бы непременно сейчас издал зевок. На самом деле, размышления о Вэй Ине доставляли ему слишком много боли, смешанной с извращённым удовольствием от неё. Ему нравилось, как сладко ныло его сердце от одной мысли о возлюбленном. Это значило, что он помнит, значило что всё ещё любит, так же как и всегда, до умопомрачения, ведь иногда Лань Чжаню казалось, что Вэй Ин был словно несущая стена в его душе. Избавься от неё, и все остальные части сердца останутся лишь обломками. Он не ходил к лекарю душ, на котором настояли дети для Вэй Ина и Цзян Ваньиня, но во время их коротких разговоров, тот намекал ему, что это неправильно и “нездорово”, но, если быть честным с самим собой, Лань Чжаню было всё равно. Может ли быть болезнью то, что освещает всю твою жизнь, что греет каждым мгновением и дарит смысл? Если это болезнь, то Лань Чжань более чем рад страдать ею. Лань Чжань задумчиво оглядел поляну. Она действительно была слишком пустой, ему не хватало того обилия маленьких клубочков, что сбегались к нему, стоило только услышать его шаги. Нужно будет поймать несколько самому, как он сделал в прошлый раз, и принести сюда. И почему он раньше не подумал об этом? Мысль то и дело скакала с одной темы на другую, от предстоящего разговора с дядей, до раздражающих учеников собственного ордена, что тряслись в волнении, стоило ему лишь пройти мимо них. Убожество. Он ни разу не давал им повода считать себя жестоким или несправедливым к кому либо. В этот раз он назначал более лёгкие наказания даже Вэй Ину. Будь его воля, он спустил бы с рук Вэй Ину любой каприз, но было две важные причины этого не делать. Первая заключалась в том, что Лань Чжань боялся слишком радикально менять прошлое. Пока всё движется даже отдалённо подобно первой жизни, у Лань Чжаня было преимущество – он знал чего ожидать, и к чему готовиться и, стоит сильно изменить изначальные события, как всё может обернуться прахом так быстро, что он и не заметит, как все его знания полетят в пропасть. Вторая же причина была до неприличия эгоистичной. Однажды муж сказал ему, что впервые взгляд Вэй Ина задержался на нём как на равном, после того самого сражения на крышах Облачных Глубин, второй же раз взгляд он уже не смог отвести когда “Я увидел твою справедливость, то, как ты никогда не позволял даже самому себе нарушить правил, твои принципы”, в третий же раз, когда он понял, как сильны и как схожи с его собственными принципы Лань Чжаня. Он запомнил, запомнил и просто не смог найти в себе сил это изменить. Всё его естество противилось тому, чтобы загонять возлюбленного в рамки, но он до дрожи боялся потерять надежду на ту любовь, что однажды ему уже подарил Вэй Ин. Солнце уже клонилось к закату, но Лань Чжань не спешил подниматься со своего места. Становилось холоднее, но что для заклинателя осенний ветер? Он мог без зазрения совести находиться вне своих комнат после отбоя сегодня, ведь в эту ночь он должен был дежурить, но Лань Чжаню было, мягко говоря, абсолютно наплевать на это. Пусть ученики делают, что захотят, почему это должно быть его проблемой?