Сказание о Пути

      То был закат, клубы лучей катящий. То был ветер сушлúвый, пыль вздымающий, остерегаясь лошади мчащейся. Словно пред копытами чернильными открывался путь чистый, внемля статусу тяжкому, на плечах всадника лежащему. Юноша, пускай с головы до ног прикрытый плащом истрепанным, изношенным, никак скрыть не мог из-под шкуры выступавших мышц коня боевого. У самого всадника холеные ладони беленькие, солнца не видавшие, лишь тýши цвет, осанка статная, как у высших господ, щеки бледные беспристрастные, волос паутинка, сполóснутая в травах душистых — казалось все ни к месту в степи пустой. Благородство сего юноши выточено на его костях, то не смыть бандитских застав зловоньем, постоялыми дворами брошенными, да тонкою лепешкой прогорклою из лавки придорожной.       Долго ли, коротко ли, средь округи пустынной, под сухого песка пригоршнями скрывавшейся, мелькнула крепостная стена багровая, в обе стороны на многие ли возвышающаяся: тянулся ряд каменный, ни конца, ни краю его не видно. Каждые десять шагов средь клади оконце лучника виднелось, каждые тридцать — площадка, черепицей зубчатой вооруженная. Высотой почти в чжана полтора солнце отражали пластины ворот железные, словно покрытые чешуею зверя древнего, таинственного. То был город Чунфэн.       — Чужд странник, кто таков?       — Прибыл с приказом от нового Императора для Лорда городского! — раздался всадника голос, за поводья дергающего, наставивши на него сторожá арбалеты свои. Из-под накидки ото времени выцветшей высунулся рукав одеяния белесого шелкового, пальцы свиток сжимали, да печать золотую, в уходящих лучах поблёскивающую. Стражи хоть и глазоньки сощурили, но разглядеть символ секретный сумели — в поклоне склонились, челом о землю падя'.       — Просим войти, Господин посланник! — под хор стройный, скорей уж клич громогласный, распахнулись воротá точнехонько настолько, дабы пропустить фигуру одинокую приезжего.       — Пошла! — подстегнул тогда юноша коня и влетел в разинутую пластин пасть.       Стоило створцам запахнуться, как меж ними задергались, закрутились колеса, выдвигая засовы многочисленные, все с кулак толщиной. Камни багровые, снаружи с кровавыми рунами алтарь напоминавшие, изнутри гляделись продолженьем пустоши, крепость окружающей. Во все стороны разбегались улочки шаловливо, всевозможных павильонов крыши нагроможденные черепицей сияли, телеги деревянные стучали, торговцы кричали да лавочники зазывали, а женщины и мужчины простые, шутя, детей своих на чем свет стоит бранили.       Юноша, спешившись с коня, в самый центр отправился, где, как шептали прохожие, протянулось поместье Городского лорда, благодати и красок полное. Все меньше мелькали люди бедные, все меньше на путника оглядывались, совсем не шептались и тихо кто куда разбредались. За оградами дома становились все богаче, мелькали кортежи, да побольше, а город все не кончался, вдали расцветая дворами изысканными, да садами пышными. На фонарях подвесных красовалось гордо крепости название: людское местом довольство, откуда родом, где живут. На улочке соседней, казалось, выступал музыкант странствующий, вплетая пальцами своими мелодию юркую в ставни резные и слушащих души.       А всадник наш призадумался: чем же город сей от других отличается? Пейзаж на взгляд похожий отыскать легко и во владеньях Императорских, и в деревеньках охотничьих: везде счастливы люди, на рис цены растут понемногу, обозы соли вовремя приходят, а Городского лорда цитадель таэлей серебра полнá. И дети играют в барабанчики те же, и женщины вышивают цветы те же, а золотые печати высочайшие и приглашения личные именно в Чунфэн доставляют. Императорский старший брат на сомненья в ответ велел ему самому узреть, в чем же сласть сей заставы.       — Ах…       Тих изумления вздох, с губ юноши сорвался', только он до центра добрался'. Чунфэн… Сошлись все догадки, скрестились в уме светлом, изумленьем озарились.       Вокруг крепости струились барханы пустынные, тропы давно вытоптанные, а какой бывало проезжал путник, собирал сухие травы сорные, да месил с вином запасенным, на вареве сём держась до следующего домишки постоялого. Хозяева в них были тучные, стены обветренные, крыши дырявые, лошади худые, грозились колодцы иссякнуть вот-вот. На небе ни облачка, ни сокола, ни ястреба, до воды не шаг, не десять, а и не двадцать порой. Лишь конец пути подгоняет странника, а точнею — стены вековые, заходящим солнцем озаренные. Ни зги не видно от пыли дорожной в отсутствье дождя, лишь змею алую с венцом зубчатым. И покажется тогда чудом место, куда вел конец карты на коже дубленой, где сомкнулся край владений драконьих и где начинался Цзянху.       Бил ручей средь пустошей, в реку разливавшийся, а после до кромки морей и подножия гор добиравшийся. Там под хлопьями снежными сливы цвели, после — персики, а затем зеленью скрывались леса бамбуковые. Люди там жили могучие, точно тигры, отважные, точно медведи, и возвышенно парили, точно фениксы. Под чаши с вином слагались стихи великие, луну воспевавшие, под звон мечей смеялись красавицы небесные, сверкали их иглы отравленные. Любой чужак своим становился, только ступал на землю свободную, любой простак дела славные свершал, только клан выбирал, а имя сему чуду — Цзянху, целый мир, от простого люда вдаль уходящий.       Где у Чунфэна кончались поместья, куда все дороги сходились, по какой не пойди, воротá с Цилинями возвышались. Тянулся мост длинный-предлинный, цепочный, а впереди дом чудесный стоял, со стенами белокаменными, точно из звездного света выточенными — там и жила Великая госпожа Сяо. На крыше цвета персика взвивались в воздух знамёна разноцветные, да ленты муслиновые, и сквозь окна круглые, витражами украшенные, по ночам глядели затейливо лучи теплые. Со стороны иной сего поместья много-много деревянных лестниц расходилось да мостков расплеталось, на различные пики буроватые сходящих. Удаляясь постепенно, зеленели те скалы, на них пагоды вырастали, сверкавшие черепицей златой и именами громкими героев в них живущих, а внизу реки бурлили, по поверьям в конце концов в одну-единственную сливавшиеся — в Желтую.       Но не ведает никто, откуда пришла госпожа Сяо, есть ли у нее родичи и что за силу хранят ее пальцы девичьи. Заведует она путями людей в жизнь иную дивную, а коль кто позарится на домишко с дорог мириадами — словно душу потеряет, чист станет, невинен, как дитя рассмеется над красотами гор, от коих на деле глаз не оторвать, распахнет халата рукава, дав в них ветерку погулять-порезвиться, и прыгнет в реку. Словно избавившись ото тяжестей великих, он возможность обретет взглянуть на тайны небесные, и, не выдержав могущества тех, ко дну пойдет. Кто же пройдет сквозь воротá с Цилинями с благими намереньями, тому лестница в Цзянху полагается, познать сущего открытую дверь и найти свой путь совершенный.       А теперь и юноше из дворца предстояло узнать, живым он выйдет оттуда иль нет. Что у него за воля? Что за желание хранит он страстно в сердца глубине?       — Наставление от Императорского старшего брата не всю правду открыло. Велел он отнести послание лорду, никак не Великой госпоже Сяо. Ай, да братец дивнокрылый! — сокрушался путник.       Кто же знал, кто же ведал, что город Чунфэн и есть та застава, о которой гуляет молва? Желающие на просторы Цзянху попасть обходят три тысячи крепостей, дабы наконец наткнуться на ту самую, алую, дойти до трех тысяч дорог подвесных и решить судьбу свою. Кто же знал, кто же ведал, что правитель, только на престол взошедший, захочет заполучить в гостьи Великую госпожу Сяо, никак не простого Лорда городского из степи отдаленной? И что же теперь посланнику делать? Отдаться на милость судьбы благосклонной?       Оставалось только войти.       Взглянул юноша на лучи солнца опускавшися, а затем, смелости как понабравшись, ступил на первое звено тропы, котлы разбив и лодки потопив, клятву дав — не сдаться, не уйти.