Сказание о Пути

      Стоило последнему отголоску дня укатиться за цепи горные, как юноша на порог ступил. Захватила тьма власть над миром бодрствующим, засияла луна серебристая, зажглись огни дома теплые. Блики витражей разноцветные окрасили вмиг пропасть почерневшую, спускаясь к ледяным ручьям шумящим. А перед юношей двери сами по себе распахнулись: ни слуг, ни управляющих, ни госпожи за ними было не видать. Лишь в двух шагах ото входа висел гобелен с четырьмя цветами, терпкими благовониями пропитанный. Бутоны да стебли те искусные в четыре угла глядели, четырьмя лепестками извивались, бледными красками переливались. За душу картина хватала, взор в рядочки вплетала, смотрела кротко, трогать ее не хотелось. И висела бы она так тысячу лет, красуясь на стене, да спешил наш герой.       — Великая госпожа Сяо? — скорее юноша комнатушку пересек и рукой приподнял полотно тканое, отчего-то тяжелое, обнажив еще в паре шагов экран вышивной — ни дать, ни взять, такова хозяйка умелица.       У странника дыхание замерло, стоило под гобелен нырнуть, ладонь не взмогла экран повернуть: майны на нем, нитями сплетенные, словно вот-вот с полотна слетят, закружат под потолком, защебечут хохлатыми стайками. При взгляде на них стало юноше легко, как ни разу то не бывало ни во дворце, ни во дворе, ни в зале банкетном, ни в доме родном. Завладело сознаньем остаться желание.       Но твердой рукою, пальцами тонкими, отошло препятствие: и вновь пред ним закрыты двери, на сей раз расписные киноварью. Ни ручек, ни колец, чтоб ухватиться, лишь на полу подушка вышивная, да пиала с чаем дымящимся, только-только разлитым. Гостеприимство казало себя с — подсчитал юноша в уме — шагов четырех. Он на сиденье примостился, пиалой пред носом покружил, макнул в отвар кольцо серебряное, росчерком ясным сиявшее, и, яду не найдя, испил глоток.       Вновь головушка у него закружилась, но преграда в стороны раздвинулась, обнажив помещение побольше, да с ковром пышным. Цвели по полу нарциссы, пуская листья свои иглообразные, да во все стороны. В окнах сумерки мелькали, заглядывая жадно в дом теплый. Почувствовал юноша, что в сапоги ему понасыпалось земли, еще и с каменьями в придачу. Идти дальше надобно — ни сменить пару, ни встряхнуть, время на обратный путь не вернуть; со вздохом бодрящим дальше пустился.       А чернильные глаза зловещие из окон крошечных проследили путь его до залы последней — висели в ней ленты шелковистые, трепыхалися занавеси парчовые, оплетала комнату музыка пипы. Посреди, на возвышении круглом, окутанный светом струящимся, играл силуэт, на скамье восседавши. Пальцы ловкие плели историю бойкую о птице Рух, а глаза миндальные неотрывно за вошедшим следили, чертя путь его, что и те, у ставен внутрь просящися.       Девы волосы словно дождь по плечам рассыпáлись, губы персика цвета, нежные, мягкие, в улыбке незатейливой приподнимались. Кожа нефритовая, гладкая в огоньках свечных сияла — любо-дорого смотреть. Соскользнула с плеча стройного ткань халата кисейная, и виной тому инструмент был, бой берущий дивно прыткий. Фигура, как и прежде, неясной была, но изящной, точно ива плыла; и с выражением печальным, пока брали пальцы ноты певучи, обратилась к посланнику, подвинув плечом тягуче:       — Подойди…       Отвернулся юноша, на ловушку медóвy не зарясь.       — Вы — Великая госпожа? Коль это испытание, упомяну, что мне на другую сторону не надобно. Послание у меня для вас — от Его величества, — изящно говорил он, манеры держал, да и вспомнив, что сея фигура, что дракон, вовсе почтительней продолжил, — Прошу, прочтите, госпожа.       Силуэт молча руку опустил, струну в последний раз чуток царапнув, и лишь глядел, глядел, головушку склонив. Приподнятых уголков губ безмятежность стелилась бархатом в молчании неловком, мягко утешала, отраженьем глаз добродушных казалась.       — А-а-х…       И вздохнула тогда фигура, словно сдулась, и в движении застыла: из глаз живость исчезла, те стеклянными бусами оставив, а три тысячи прядей — соломы тюком. Пальцы как растопырились, как повисли обрубками деревянными, свечи так и погасли, свет на холодную бледность сменив. Завертелися, скрипя, комнаты с вышивкой да с гобеленами, повернулся кверху ковер цветочный, лепестки дождем осыпались, в потолок впиваясь иглами острыми. Склонились в окнах тени, припали к витражам глазищами и стали поглядывать на застывшего юношу. Тот стоял, взирая настороженно, в рукаве до побеления сжимая печать со свитком: не люди во мраке у дома клубились, а нечисть какая.       Но вдруг все затихло: и дрожь, и скрип, и музыка, лишь шуршали поднявшиеся в шуме ленты да занавеси. Во всем доме ни звука, ни человека, лишь темные взгляды толпились, точно проникали в дом с лунным светом серебристым. Вышла из-за путника спины фигура — тоненькая, стройненькая, из следов поднялась, зашуршали хáньфу складки, коснулся ушей голос певучий. Затронул этот голос сердце его, коснулся он того, о чем не знал посланник вовек. Шевельнулось в его душеньке что-то темное, страшное, и услышал он свое желание, коего там быть не должно.       — Твой брат пригласил меня не потому, что ему нужна я, ему нужна сила моя. А иначе кто покажет всем властью наделенным, что те его куклы ниточные? Дракон новоиспеченный в амбициях погряз, желая затащить тебя в грязь, в трясину, и править безраздельно, не деля свое с ближними.       Тень сея женщиною оказалась, в халате боевом простого покроя стоящей. Волосы ее цвета снега в узел были собраны гуанью с жемчугами, лица черты скрывало вуалью, а на руках из той же ткани перчатки восседали. Шагами размеренными, четкими, женщина в центр поднялась, марионетку приголубивая и вновь наряжая, инструмент с бряцáньем в сторону отставляя. Но напрягся сын императорский, в жизни своей таких слов и ухом не слыша, и глазом не видя, затравленным брови свел зверем: темень ужасáла, и в ней дева с головою лунной потрясáла, прямые слова душу расплетали.       — Услыхала я слова эти в сердце твоем, как ни спроси, где отыскала. Приглашение доставил, теперь выбирай, вернешься ты к брату иль выберешь дорогу?       По щелчку пальцев привиделись юноше картины две. В первой отказался он и вышел в думах, головушку повесив. Во дворце его, увидев одного, братец подстерегал, в предательстве обвинял, признанье надуманное составлял, что тот войско наемное искал. Под качание чиновничьих голов в темницу упекал, волосы состригал и уж как в полдень казнил, затем припеваючи жил один-одинёшенек.       На второй же юноша пересек ленточные занавеси красочные и вышел вон, по лестнице поднимаясь скрипящей в небеса палящие. Тяжел был путь его желанный, уж больно длинный мост попался: истерлися руки о цепи перил, истопталися сапоги о ступени, но дойдя, увидел он двор каменный, где ждал его Третий брат, в детстве упрятанный. Обнялися они тогда под крышей с уголками выгибистыми, пока груша коряжиста осыпáла их лепестками предосенними. Играли они на свирелях из одной ветви вырезанных, вставали ни свет, ни заря, свое поле пахали. Продавали вино домашнее воинам великим, нашли среди тех жен ласковых и умерли лишь в старости глубокой, под грушей сухой возлежа.       — Пути я эти вытянула из сердца твоего. Их множество невероятное, к примеру взгляни: пойдешь ты на левее пик, мечом владеть станешь, имя себе громкое сделаешь. Вернешься в поместье родное — брат-император тебе жену дарует, и титул Хоу южного. Пойдешь на пик правее — постигать будешь тайны небес тридцать лет и три года, став мудрецом седобородым. Пойдешь в Чунфэн — лавку откроешь свитков переписчика, от болезни скончаешься на шестой десяток. Захочешь вонзить мне в грудь кинжал охотничий, что в сапоге твоем парчовом, — в реки поток нырнешь, у ворот коня так и не проведав, мостов так и не повидав.       Как прозвучали слова сии, щелкнула пальцами женщина в халате боевом, вскружилися ткани, взор застилая, и исчезли из центра фигуры. Взыграли тени на лице юноши изящном, челюсти черту обрисовали, острую, тонкую, приподняли накидку с полами растрепанными, оголили запястья, что точно у премудростей мастера. На возвышеньи же, освещенном вновь, платок лежал, была на ткани его шелковистой одна вышивки черта. Сжалась та в пальцах тонких, и вспомнил путник о том, что ждет его. Правда ль в конце моста Брат третий? Давно он и слóва ему не говорил, давно его на спине не носил, ускользнула их юность дружная, а ныне — коль он жив, что сказать? Как поступить? Чужд он ему, незнакомец и вовсе. Правда ль, что Первый брат коварен? Давно он гладил по головушкам младших, давно их ученье справлял. Испарилися чувства, жажда и власть ныне правят им, кто же не знает о том. Правда ль, что среди людей простых болезнь его ждет-поджидает? Давно он выходил не в дворцовом, давно не думал о сказанном. Пожить у людей в народе желанно, да тяжко ему без слуг будет, и у брата под боком, словно муха назойлива.       Запутался его разум, только и всего. Приглашение он óтдал, выполнил наказ. Но желает ли оставаться в путах лицемерных? Исполнять всю жизнь приказы беспрекословно? Трудиться рукой лишь, кистью сутры чертать, денно и нощно почести все брату-императору давать? Желает ли он бросить народ? И много ль помощи народу от него…       Показалась ему черта на ткани знакомой. Словно смотрит кто, а может то нечисть в оконцах? Затронулось сердце, странник руку к груди теплой прижал, биение чувствуя. Не страх ли то? А вот что: откликнулось на произошедшее желание, не долг и не наказ; непослушным он стал, решение принял, хоть и натуре чуждое.       Повернулся тогда дом вокруг оси своей, скрипнул углами белокаменными, затряслися ленты да ковры и гобелены с вышивными твореньями Великой госпожи, высыпая из нитей украшенья златые да бирки чиновничьи. Равнодушно глядел на те юноша, в глазах его ныне глубоких мелькали наивности былой прóблески, но мутными были, словно со дна глядели.       Распял он платок о земь и вышел вон, беря звено цепочное. По ветру рассеялась накидка его, обнажив одеяние бледное песочное — нынче в пыли дорожной, а ранее при дворцовых свечах серебристым узором сверкавшее. Разлетелись на ветру распущенные из узла пряди чернильные, свободные, заботами не отяжеленные, упованьем мечты окрыленные. И следовал юноша зову сердца своего, оставив в небытии прошлое, не зная и будущего. Воспарил он в новом обличьи, своя рука ему была владыкой.       В поместье Лорда городского средь фигур деревянных девица стояла с глазами крови цвета. Обводили глаза ее фигуры да силуэты покрúвленные: кто с эрху, кто с цинем, кто с мечом, а кто с копьем. Стояли куклы бездушные, плоские, стояли куклы живые точно, душ нитей касались. У кукол — души на нитях держались.