там, где растёт энтропия

Сначала была тень. Эта тень слоилась, отшелушивались крупные хлопья, напоминающие сгоревшую бумагу. Потом она обрела плотность и блеск, изогнулись китовой спиной и нырнула в слепящие потоки вспыхивающих частиц. Всё всегда кончается взрывом, не так ли? Нет, Рик, иногда всё заканчивается тихо: всхлипом, призрачным вдохом, едва заметным дрожанием глаз под веками. Я рассказывал тебе это много раз, качая твое бледное тело, ведя его через шумный мир к тишине. Я знал, что ты меня не услышишь. И всё-таки я говорил. Я рассказывал о том, что люблю последний удар твоего сердца, потому что хочу верить, что он — обо мне. Что ночами воздух тяжёлый от тумана, что глаза у Бет постоянно заплаканные, что наши жизни проросли друг в друга. Что твои руки всегда такие теплые, когда я чувствую их на своих плечах. Что мы — двоичный код. И снова: что мы — слепящие потоки вспыхивающих частиц в темноте на временной прямой, идущей бесконечно в обе стороны. А серый туман, которым полны твои глаза — ядовит. Нет, Рик, просто ты слишком устал. Закрой глаза. Стук часов, а за ним — россыпь фортепианных звуков. Значит, это не часы, а метроном? Морти приоткрывает глаза, вокруг столько света, что ничего не разглядеть. Он проводит руками по поверхности кровати, простыня неприятно шуршит. Натыкается рукой на провод, дергает его — и что-то ноет в запястье. Проходит несколько минут до того, как он понимает, что это не провод — это трубка капельницы. По ней прозрачная жидкость течёт в невидимую под кожей вену. Белые стены палаты светятся от ярких закатных лучей, проникающих в окно. Звуки музыки доносятся из коридора. Звуки музыки и чьи-то голоса. Морти устало закрывает глаза. Ещё одна реальность. Ещё одно время, в котором нужно найти сперва себя, потом Рика. В мутном забытьи он чувствует сопротивление: осваивать новую реальность, глотать потоки памяти другого Морти нет никаких сил. Нет сил даже встать, будто на груди бетонная плита. И белый потолок так неприятно чист, что хочется только закрыть глаза и снова плыть где-то вне времени. Плыть там, где что-то тихо отвечает Рик. Где скрипит его рабочее кресло в гараже. Солнечные зайчики ползут по его рукам, пока он насаживает на металлический остов паутину проводов. Уже сентябрь, Морти редко бывает дома. В колледже дела идут неплохо, учиться даже легче, чем в школе, а тусовок даже слишком много, Морти перестал ходить на них уже с третьей недели. Но в выходные, когда он возвращается, Рик всегда занят — новое изобретение, новое приключение, новое увлечение, постоянно что-то случается, о чем Саммер охотно рассказывает за завтраком. Для Морти он постоянно занят. Потом Морти так себе это и объяснял: он просто не мог знать, ведь Рик постоянно прогонял его в те редкие дни, когда ещё можно было поговорить. Он пытался, но Рик не хотел его видеть. Он ни в чем не виноват. И никто ни в чем не виноват, наверное. Просто однажды поздно ночью Рик вывалился из корабля, припарковав его в соседскую лужайку, добрел до гаража, отключил все протоколы и матрицы, выключил свет и вынес себе мозги бластером. Просто однажды ночью для него всё закончилось. И для Морти. Когда Бет, рыдая, рассказала об этом по телефону, Морти не поверил. Дед не раз на его глазах был почти мёртв, а то и полностью мёртв, но у него ведь всегда есть несколько способов вернуться. Он же придумает и в этот раз что-нибудь? Надо просто набраться терпения. Пара дней. Может — неделя. Но в сердце поселилась пустота, которая ширилась и росла, как черная дыра, с каждым новым доказательством того, что Рика больше нет. Совсем. Нигде. Спустя месяц в Цитадели Морти официально выдали направление в реабилитационный центр для оставленных Морти, и это стало последним подтверждением: Рик мертв. Никто точно не знал, какое приключение стало его последним. Не осталось ни записки, ни намёка на причины. — Просто так бывает, — доверительно похлопал его по плечу Рик-бюрократ в Цитадели, выдавший направление с пометкой «в связи с суицидом Рика». — Редко, но бывает. Можно не искать причины, их всегда дохуя, выбирай любую. Морти не ответил. Он смотрел на пометку на бланке и не мог уместить произошедшее в реальность, которую знал. Не мог. Просто не мог. — А может, ко мне? — с надеждой спросил Рик-бюрократ, пытаясь заглянуть ему в глаза. — Мой Морти два года назад пропал без вести. Приключений тут, конечно, не очень много, зато доход стабильный… Морти не слушал. Он мечтал уйти как можно дальше от всех, спрятаться, скрыться, исчезнуть. Чтобы понять, чтобы ответить на вопрос — почему? Но и в своей комнате, когда все отстали, когда Бет закончила с имитацией похорон (сильно разложившийся труп Рика сожгли под змеиный блюз), когда наступил самый тихий момент ночи, тишина была недостаточной, а одиночество — неполным. И никак не появлялся ответ на вопрос. Причин, конечно, могло быть много, дед давно устал от жизни, а в последний год совместных приключений он повторял, что жизнь — это воспалительный процесс неживой природы. Говорил, что человечество балансирует между самоубийством и тотальной экспансией. Говорил, что Шопенгауэра недооценили, а счастье — это обезбол для бедных. Сам он был ли когда-нибудь счастлив? Вероятно, задолго до Морти — в какой-то другой жизни, когда он ещё не был вполне Риком, когда была жива бабушка, когда мама была маленькой — до того, как он узнал, как устроен мир. До того, как этот мир его разочаровал. Плакать было уже больно. Потерев воспалённые глаза, Морти уставился в луч света на потолке. Есть много Риков, много Морти, но он теперь один — Морти K205 — в его жизни теперь есть многозначительный пробел в заголовке «__ и Морти». И потерять этот кусочек жизни тяжелее, чем потерять руку или ногу. Он вообще теперь не может найти центральную часть себя, сердцевину, внутри образовалась такая страшная ледяная пустота, на которую не хочется даже смотреть. Внутри царапают грудную клетку чёрные ветры. Рик не исчез вовсе — он остался зияющим кратером посреди мортиной души. Тянуло в сон, но спать при этом отчаянно не хотелось, Морти мучили предчувствия и тревожная скорбь. Он перевернулся на бок, почувствовав щекой мокрую от слёз подушку, и на секунду закрыл глаза. Рик лежал в гробу молодым, красивым и новеньким, как пластиковый Кен в упаковке. Не шевелился, но Морти знал — он сейчас проснётся, будут новые приключения, будет много мата, алкоголя и опасности, будет больно и весело — как всегда и бывает с Риком. Морти подошёл, коснулся пальцами бархатной обивки, потрогал холодный лоб и улыбнулся, когда Рик открыл глаза. — Чо как, Морти? Тяжеловато? — Тяжело, Рик. — Дальше будет ещё хуже. — Почему? — Потому, что ты виноват в том, что я не вернусь. Это из-за тебя. О чём ты, блять, думал, когда пошёл в колледж? Я говорил тебе, что он нахуй никому не упал, это развлечение для дегенератов. У тебя был весь мир. Блять, у тебя все миры были. Ты мог всё. Рядом со мной. Но ты выбрал идти по стопам папаши. Нахуй тебя, Морти, ты сам отказался от меня. Наслаждайся. И он закрыл глаза. За десяток секунд постарел, покрылся трупными пятнами, следами разложения и сгорел под змеиный блюз. Морти рыдал без слёз, опустив руки в холодный пепел. Потом был почти месяц депрессии. Время шло незаметно, но медленно. Выходить из комнаты, есть, спать, разговаривать не хотелось. В колледж он не вернулся, на завтрак больше не спускался. Мама терпеливо приносила еду, уговаривала, гладила по давно немытым волосам. Приводила доктора Вонг, та качала головой, говорила, что надо дать отгоревать и не вмешиваться. Но когда Саммер обнаружила его в ванной на полу в луже крови и со скальпелем в подрагивающей руке, Бет сдалась и вызвала неотложку. Так Морти оказался здесь. Почти год назад. Всего лишь ещё один Морти с кошмарной судьбой. Иронично: оказаться в шкуре Морти, сошедшего с ума после смерти Рика. Пропустить через себя его эмоции и воспоминания, сделать их частью собственных, но не упускать из виду, что хороший Рик — мёртвый Рик. Этому Морти, в сущности, повезло. Даже руки не пришлось пачкать. Да, некоторые из нас не ценят подарки судьбы. Раствор в капельнице закончился, смертельная усталость начала понемногу отпускать. Что ему тут вливают? Морти попытался прочитать надпись на пакете с раствором, но не смог подняться, тяжесть в конечностях всё ещё была сильная. Выходит, Рика здесь нет? Это хорошо. Где-то за тяжкими воспоминаниями местного Морти прятались собственные воспоминания: последний разговор с Риком закончился не очень хорошо. Едва ли в капсуле внутри дерева он убил деда или сильно покалечил, но разозлил — наверняка. А это грозит чем-то похуже, чем смерть. Чем именно — Морти сам не знал и предпочитал даже не пытаться себе представить. Но если здесь Рик покончил с собой, то… Значит ли это, что он не сможет сюда проникнуть? Морти, конечно — не сверхразум, но по всему, что он знал о перемещениями, чипах и генных метках, выходило, что не сможет. Подросток выдохнул облегчённо. Рика здесь нет. Почти с удовольствием покрутил ноющие запястья. Местный Морти действительно глуповат, он и не знает, какой у него тут курорт — без ебанутого деда и в отдельной палате с огромным окном, из которого видно высоченный дуб. Плевать на все эти хуепечали о причинах суицида, плевать на всё — сегодня он просто выспится на белоснежных простынях. Просто поужинает. Как больной, конечно, но как больной, который выздоравливает. Морти продремал до ужина, доброжелательная медсестра Карен принесла на подносе карри с рисом, грушу и клубничное молоко, он с аппетитом поел и, ощутив прилив сил, прошёлся по палате. Постоял у окна, любуясь на птиц, летающих над старинным парком больницы, на раскидистый дуб, на частые лавочки по обе стороны дорожек. Снова послышались звуки музыки. Так тихо и мирно, что сложно поверить в то, что здесь держат психически больных. Таблетки, которые медсестра принесла, забирая тарелки, он решил смыть в унитаз, как только она уйдёт — у него-то нет депрессии, ему горевать не от чего. Он вполне здоров. Даже, пожалуй, давно не чувствовал себя лучше. — Извините, а можно мне прогуляться в парке? — Ммм? — медсестра Карен озадаченно посмотрела на него, будто не поняла вопроса. — Красивый парк за окном. Я хотел бы пройтись. — она отчего-то продолжала внимательно смотреть на него и молчать, тогда он добавил смущённо: — Может, завтра? — Да, конечно, — наконец откликнулась она, подхватила мокрое полотенце с крючка и у дверей уточнила: — Если доктор Мейер разрешит. Завтра утром у вас приём. Морти кивнул и она скрылась за дверью. Всё шло прекрасно. Теперь можно просто поспать. И он в самом деле давно не спал так крепко и так хорошо. Снился раскидистый дуб, внутри него — капсула для перемещений во времени и пространстве, а внутри капсулы — заяц. У зайца серая шкура и красные глаза. В этом зайце ответ на все вопросы мира, в нём самое важное устройство, которое сконструировал Рик. Но для Морти эта тайна закрыта. Он обнимает ствол дерева руками и прислушивается к сердцебиению зайца. Тик-так, тик-так. Утром после лёгкого завтрака пришла медсестра — на этот раз Алисия, Морти разглядел её имя на нашивке на халате, но, наверное, отличить от Карен не смог бы. Такое же доброжелательное лицо неопределённого среднего возраста. Она протянула Морти халат и повела по стерильно-белым коридорам. Кажется, они шли целую вечность. Морти пытался читать надписи на дверях, но почему-то это сделать не удавалось. Так бывает во снах, когда как ни вглядываешься в часы, не можешь понять, сколько времени. Он запомнил только несколько поворотов и огромный светлый зал с роялем и рядами белых стульев перед ним. В кабинете доктора Мейера не оказалось. — Подождите здесь, — медсестра Алисия указала на стул перед широким письменным столом, и Морти послушно приземлился. Сертификаты на стенах, пасторальные пейзажи, шкафчик с лекарствами, светлые занавески на высоком окне, красный ковёр на полу, фикус у стены, узкий двухместный диван у стены напротив. Скучно. Морти перевёл взгляд на деревья за окном. Это третий этаж? Или даже четвёртый? — Доброе утро, мистер Смит. Дверь открылась бесшумно, в кабинет вошёл высокий брюнет с пижонскими тонкими очками. На вид он не старше 35, он и есть врач? — Доброе утро, доктор Мейер. На шее частично скрытая воротником рубашки татуировка. Кажется, геометрический узор. — Вы чувствуете себя лучше? И голос приятный, спокойный. Морти почувствовал, как постепенно расслабляется. Вроде бы ему можно доверять? Доктор Мейер скрестил пальцы на столе, подался вперёд и приготовился слушать. Как давно кто-то вообще смотрел на Морти так? Кто-нибудь вообще когда-то так его слушал? Мама всегда смотрела или с жалостью, если он ныл, или мимо, когда делился чем-то важным. Саммер всегда готова была подстебать. Рик… Ох, его взгляд лучше не вспоминать. Только не сейчас. — Д-да, — неуверенно начал Морти, втянув голову в плечи. — Я хотел бы погулять в… В парке. — Разумеется. Он очень красив. Сейчас прекрасная погода. — Значит… мне можно? — Ну конечно. — мягко улыбнулся доктор Мейер. — Но сначала несколько формальных вопросов, чтобы скорректировать лечение, хорошо? — Конечно. Аппетит, сон, головная боль, проблемы с памятью, навязчивые мысли — Морти на всё отвечал «нет никаких проблем», не особенно вслушиваясь в вопросы. — Желание причинить себе вред? — Нет. — Царапины? Укусы? — Нет! — Морти удивлённо помотал головой. Местный Морти действительно что-то подобное делал? Зачем? — Позвольте напомнить, мистер Смит. Вас сюда привезли после нескольких рецидивов самоповреждений и суицидального поведения. — доктор Мейер прокрутил колёсиком мыши что-то на тоненьком экране компьютера. — Вы к нам поступили с 17 резаными ранами на руках и ногах, с прокушенным языком и сильным ожогом колена. По информации другой клиники подобные случаи были трижды за полгода. По информации ваших родных они были в пять раз чаще. Морти ошеломлённо молчал. Будто в забытьи поднял руку и сдвинул рукав халата и больничной рубашки. Пальцы скользнули по зажившим, но страшным шрамам — вдоль и поперёк. Вот, что бывает с оставленными Морти. Оставшись без Рика, они мучают сами себя, безуспешно ищут Рика под кожей, в боли, в сладковатом забытьи, которое она приносит. Это аутоиммунное насилие. Доктор Мейер тоже смотрел на открывшиеся шрамы. Но теперь его взгляд не был доброжелательным или мягким. Он будто читал что-то важное в таинственной вязи шрамов и бугорков. По спине Морти пробежал холодок. Он резко опустил рукав и вжался в кресло. — Что такое, мистер Смит? Вас что-то испугало? Морти не ответил. Он и сам не понимал, что не так. — Всё в порядке, это паника от забытых и заблокированных воспоминаний, — мирно сказал доктор Мейер, медленно встал и подошёл к шкафчику у окна. Быстро пробежался взглядом по препаратам, выбрал один из них. Морти закрутил головой: дверь только одна, она сзади. Там наверняка медсёстры и медбратья, это же психбольница. Так просто не сбежать. Может, в окно? Окно загородил доктор Мейер, в его руке поблёскивал иглой шприц. — М-может, лучше медсестра? — от смутного предчувствия онемели губы. — Не бойтесь, мистер Смит, вам станет легче. Давайте, вы же не ребёнок. Протяните руку. Выбора нет. Может, он прав и это просто паника свихнувшегося местного Морти? Может, у него голова и правда работает с багами. Да и доктор Мейер вполне твёрдо держит в руках шприц. Он врач, ему надо доверять. Так ведь? Он протянул руку запястьем вверх. Старая привычка. Доктор Мейер свободной рукой осторожно поднял рукав к локтю. Морти вздрогнул, когда пальцы доктора Мейера заскользили вниз по резьбе шрамов. И сжали тонкое запястье. Он медленно поднял глаза. За пижонскими очками горели неестественным блеском глаза психопата. Плотоядный, пронизывающий насквозь взгляд. Препарирующий, сканирующий, разрезающий. Взгляд Рика. И в этот момент он почувствовал укол. В глазах потемнело от паники, а вдох застрял где-то в горле — ни вдохнуть, ни выдохнуть. От места укола по руке растекалось неестественное тепло, а кончики пальцев закололо от страха. На какое-то время Морти выпал из реальности в бесконечный поток паники, всё перестало иметь значение, кроме необходимости сделать вдох, но грудная клетка будто бы разучилась расширяться, тело внезапно забыло, как дышать и зачем. Сквозь толщу панического спазма Морти услышал жесткий голос доктора Мейера: — …Дыши. Вдох. Задержи. Выдох. Задержи. Вдох. Задержи. Выдох. Ещё раз. …И понял, что уже дышит. Как бы далеко он ни убежал от Рика, он остаётся Морти: его тело, сознание, само дыхание подчиняется приказам раньше, чем он успевает это понять. И это лучшее доказательство того, что перед ним и в самом деле Рик. Кажется, это длилось недолго. Постепенно вернулись предметы обстановки, солнечные лучи, падающие в окно, лампа на потолке, склонённое над ним лицо доктора Мейера. И всё-таки это был он. — Рик? — Пришлось потрудиться, чтобы найти тебя, приятель. Ты научился контролировать перемещения? Или случайно оказался в реальности, где нет местного Рика? Похуй, пора домой, сученька. Рик в теле доктора схватил его за запястье и потянул на себя. Морти схватился за подлокотник стула в попытке удержаться. И внезапно почувствовал щемящую, раздирающую сердце радость встречи после долгой разлуки. После прощания навечно. Он вернулся! Единственное важное в этом мире, единственное, чего не хватало, тот, без кого жизнь Морти — бессмысленный кусок говна. В груди забилось второе сердце, дремавшее до сих пор — сердце местного Морти. Блин, будто бы мало было проблем. Рик тащил его к двери вместе со стулом, но Морти вскочил на ноги и повис на нем, обхватив со спины. — Рииик! Тот опешил, остановился и обернулся с типичным раздраженным выражением лица «какого хуя с тобой творится, Морти?». Руки и ноги не слушались, но времени мало — сейчас или никогда. Давай же, Морти. Он нас убьёт, если мы не сбежим. Пусть! Пусть убьёт! Блин, чел, ты видел, как я жил без него? Это не жизнь. Это даже не твой Рик. Это мой. Отдай мне, если не нужен. Да забирай. Но я не знаю, как свалить, оставив тебя с ним. Не делай вид, что он тебе безразличен. Мы буквально в одной голове, чувак. Я сказал — забирай. Только меня отпусти. Я тебя и не держу, это мое тело вообще-то. Момент был упущен: жёсткие пальцы доктора Мейера уже вцепились в плечо. — Г-где капсула? — спросил Морти, чтобы выиграть время. В голове не прекращался спор, а сердце разрывалось от страха и радости. — Я так скучал! — крикнул он неестественно громко, пытаясь заглушить спорящий голос в голове. — Я не хотел жить без тебя! — Да что ты говоришь? — Рик внимательно смотрел в лицо, искаженное противоречивыми эмоциями, которые сменяли друг друга с невероятной скоростью. — Блять! Заткнись! — Нет! Исчезни вообще! — Рик! Я люблю тебя! Останься! Пожалуйста! — Где капсула? Я хочу поскорее вернуться. — Нет! — Да! — Рик! — Рик! — Я не буду сейчас разбираться с твоей шизой, Морти. Иди за мной. Тихо. Продолжая шепотом спорить, он двинулся вслед за белым халатом доктора Мейера. Ни одного медбрата в коридоре. Поворот. Ещё поворот. Белая дверь с чёрными ромбами на табличке. За ней — маленькая кладовка со швабрами. Ну надо же, на этот раз, кажется, Рик нормально спрятал капсулу. Сначала зашёл Рик, потом, после недолгого колебания, Морти. В конце концов, мы ведь оба хотим с ним быть? Полетели, малыш Морти. Он будет рядом. Сейчас — в темноте, потом — в корабле. На веки вечные. Ближе, чем собственные мысли. Тесно прижатым, как в этой капсуле. Его рука так близко, что Морти чувствует биение пульса в выступающих венах. Ему становится трудно дышать, и он не может точно определить — страх это или нет. Темно, не видно лица доктора Мейера, и Морти вспоминает лицо Рика под тихий звук разогревающегося двигателя. Его жёсткие губы, растянутые в усмешке. Его острые пальцы. Которые совсем недавно так нежно гладили его спину. Которые обхватывали его горло. Блять. Страх раскрылся ядовитым растением, и внутри него обнаружились давние навязчивые мысли, желания, которые он не может ни контролировать, ни принять. Детское счастье местного Морти окрашивает всё в такие светлые, тёплые тона тона, что кажется, что всё ещё поправимо, что Морти ни в чём не виноват, что нет ничего плохого в том, чтобы любить своего дедушку любым способом. Будто бы нужно просто любить. Любить до тех пор, пока всё не наладится само собой. Ты так мало его ценил, пока он был рядом. Заткнись, Морти, ноющий кусок говна. В капсуле тесно, сложно развернуться и подвинуться, но Морти — тощий и ловкий, он так удачно умещается на коленях Рика лицом к нему. Так близко, что чувствует даже его дыхание и химический запах от халата. Хлопок. — Даже не думай. — кажется, они дома: голос доктора Мейера сменился голосом Рика. Угрожающим. Суровым. Жёстким. Но хрипловатым. Морти слышит это, Морти ведёт. В животе что-то болезненно скручивается, а после жаркая волна бьёт в голову, лишая способности мыслить. Он впивается пальцами в плечи Рика, двигается на его коленях — вперёд и назад, снова вперёд, с усилием выгибая спину. В темноте ничего не видно, но само то, что он находится на Рике, сводит его с ума, опьяняет так сильно, что, кажется, он совершенно потерял контроль над своим телом. В висках сухими щелчками стучит лихорадочный пульс. Дышать почти невозможно, воздух прерывисто вырывается из приоткрытого рта. Паническое «что со мной?» тонет в непреодолимом желании. Рик не поднимает рук, но совершенно точно чувствует, что Морти предлагает себя, бесстыдно выпячивая тощий зад, жарко сжимая Рика тонкими бёдрами, инстинктивно чувствуя, как двигаться соблазнительно. Пожалуйста, Рик. Просто коснись меня. Хотя бы чуть-чуть. Рик… Умоляю. Я так… Так хочу почувствовать тебя. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Давай же, блять. Сделай. Сделай. Сделай это. Сейчас же. Он снова двигается на острых коленях Рика. Не может сдержать отрывок внутреннего монолога, произносит зажатым, лихорадочным шепотом: — Сделай. И слышит резкий шумный выдох. Колени под ним двигаются. Один удар, второй: распрямив ногу, Рик выносит дверцу капсулы. Подхватив Морти под ягодицы, вылезает в корабль. Но Морти ничего не видит. Его лихорадит, ему плохо, ему вот-вот будет хорошо, но сейчас — ему невыносимо, абсолютно невыносимо. Всё вокруг размыто, мысли заняты только одним. — Риииик, — он обхватывает старика за шею, подаётся вперёд и легонько кусает мочку уха. Мокрыми неумелыми поцелуями покрывает его шею. Он наконец-то не сомневается, будто только сейчас понял, что должен делать, как когда-то было под Кристаллом Смерти. — Блять, когда ты успел превратиться в ебливую сучку? Голос злой, но Морти уже не остановить. Он огрызается в ответ, потеряв остатки вменяемости: — Когда ты трахнул меня в рот, мудак. Его бросают куда-то вниз, он смутно чувствует что-то мягкое под спиной — на остальное решительно похуй. Замирает, как зверёк, прислушиваясь к движениям Рика. Тот смотрит горящим маниакальным взглядом, горячим, как расплавленный металл. Морти сейчас чувствует каждой клеткой своего тела: дед найдёт его в любой реальности на любой временной прямой. В любой точке. И вернёт к себе. Вырвет из любой жизни сюда — в сладкий кошмар, где он — единственный, кто по-настоящему может обладать Морти. Кто каждый день ебёт его эмоционально — и, блядь, для гармонии должен бы поиметь его и физически. Время тянется мучительно. Кажется, что Рик целую вечность смотрит и ничего не делает. Морти привстаёт на локтях, смотрит в ответ не моргая. Вероятно, каким-то похожим взглядом. Одними губами произносит: — Сделай это. Рик с ненавистью смотрит на его губы. Подаётся вперёд и почти без размаха бьёт по лицу. Морти вскрикивает, но даже не успевает испугаться, боль растекается неожиданным холодом, морозным узором змеится по щеке и губам. На подбородок стекает тонкая струйка крови. Вот теперь, видимо, он наконец-то заслужил: Рик закрывает глаза и неожиданно нежно целует его израненные губы. И морозная боль сплетается с острым возбуждением, расходящимся по венам, стучащим в висках и в низу живота. Рик не торопится, целует медленно, не давая ему перехватить инициативу. Морти ненавидит его за это. Он издевается? Сколько можно тянуть? Откуда взялась эта неестественная нежность в движениях, от которой начинает ныть сердце? В поцелуй вплетается привкус крови. Перед глазами быстрыми вспышками проносятся сцены смертей. О нет, только не снова, только не новый виток нарастающей диссоциации. Можно сопротивляться этому, но в глубине души Морти чувствует, что он теряет контроль надо всем, и чем полнее он отдаётся этому, тем сильнее его выносит из реальности. Но поцелуй неожиданно заканчивается. Рик отстраняется и, криво усмехнувшись, привычным движением отворачивается и сплёвывает кровавую слюну. Морти видел это сотни раз, когда Рик был ранен или когда был угашенным инопланетной наркотой. Спустя секунду жесткие пальцы подхватывают под затылок, потом медленно скользят к кадыку, они подрагивают от напряжения. Морти знает, с каким импульсом пытается бороться старик, отчего от него расходятся такие волны напряжения. Но там, где касаются его пальцы, кожа пылает, и Морти не может просто ждать и надеяться — он кладёт свою руку на руку Рика и сжимает поверх неё свою тонкую шею. Пальцы Рика теперь крупно дрожат, его дыхание сбивается, он рвано выдыхает и, наконец, обхватывает беззащитную шею, наваливается всем телом на подростка и душит с такой наэлектризованной страстью, что Морти кажется, что она пронизывает всё его тело, втекает в кровь и пульсирует в венах на члене. Но не проходит и десятка секунд, как Рик ослабляет хватку. Морти лихорадочно вдыхает, спазматически разгоняя грудную клетку. И чувствует, как Рик приподнимает его, резкими движениями стаскивает пижамные больничные штаны. Звякает ремень на его собственных брюках. К этому реальному звуку добавляются призвуки, будто бы из других реальностей. Морти чувствует, как границы его тела будто бы расслаиваются, как в тот раз, когда пришлось надевать ошейник, чтобы склеить распавшееся на вероятности время: один Морти стонет под Риком, другой отталкивает его в грудь, третий пятится назад, четвёртый вскакивает и бежит, пятый плачет, раскинув руки… Их всё больше, мысли каждого наслаиваются друг на друга в его голове. Что происходит? Кто из них — он сам? Что делать? И что он сейчас делает? Реален только Рик. И, кажется, нежничать он не собирается. С демонически горящими глазами, он обхватывает узкие бёдра, сжимает их до боли, разводит в стороны. — Нет, Рик! Подожди! Нет! Я… Нет! НЕТ! Рик не слушает. Он не остановится. Он даже не поднимает головы. Тяжело дыша, достаёт член. Сквозь рябь десятка наслоившихся реальностей Морти видит, как от смазки блестит красноватая головка. И Морти закрывает глаза. …О том, что мы — двоичный код, что наши жизни созданы кем-то, кого можно винить или благодарить. Рик, ты так устал от бессмысленности, твой мир пуст, обернись: он — полая фигура, сложное переплетение простых систем, и ты не смог его наполнить ни цинизмом, ни сарказмом, ни любовью, ни развлечениями. Ты не смог залить его алкоголем или снюхать, как наркоту. Он звенит в твоих руках — и ты ненавидишь себя за это. Звёздные скопления, пыль и металлы, сила притяжения и бессилие отчуждения — я пью смерть из твоих глаз и не могу напиться — свет чужих светил и таинственное сияние того, что могло бы заменять тебе душу — я принял все твои дары, Рик. И унаследовал твою болезнь: разочарование. Дай мне ещё раз оттолкнуть тебя. Я ведь так бесконечно тебя люблю. Как же, блядь, Морти его ненавидит. Он не хочет открывать глаза в каком-то новом месте — сука, да сколько уже можно? Тошнит от каждого перемещения, от новых мест, лиц, времени, от себя самого в любой форме. Кажется, Морти начал понимать, почему Рик напивается. Не просто пьет, чтобы стало веселее, как отец, не просто пьет, чтобы стало не так погано, как мама, а именно напивается до состояния кристального нихуя. Именно его очень сильно не хватает в мешанине реальностей. Если раньше казалось, что все одинаково нереально, то теперь Морти страшно от того, сколько всего реально и насколько всё оно реально. Всё это так подавляет и так утомляет. Что, если он просто не будет открывать глаза? Никогда. Трусливо, ну и что? Просто лежать, пока само как-нибудь не разрулится без него. И он честно пытается, но не может: ненависть клокочет, рвется на свободу. Он в душе не ебёт, что на него нашло и почему он накинулся на Рика, но тот его чуть не изнасиловал, так? А перед этим вколол ему что-то и хотел вернуть на корабль, как сбежавшего тупого щенка. Ничего не меняется, ничего. Для Рика это ничего не значит — то, что Морти так дико устал. Так испуган. Так чертовски потерялся в этом всём. Морти чувствует, как из закрытого глаза по щеке ползёт слезинка. Он так одинок. Чужая или его собственная память подсовывает ему картинки: он обнимает маму, прижимается к её тёплому плечу и плачет весь вечер, а утром за завтраком рассказывает о планах на выходные. Сгоняет с любимого кресла Саммер и слышит в ответ что-то колкое, но она улыбается, будто он что-то для неё значит. Видит глупую, но такую добрую улыбку папы. На душе немного теплеет, ему уже наплевать, чьи это воспоминания, он берёт их и набрасывает на себя, как тёплый свитер. Как же семья теперь бесконечно далеко — и Морти уже не знает, в какой из реальностей он их потерял, в каком времени и на какой они планете. Между ними уже давно стоит стена — да, Морти просто не мог признаться себе в этом раньше — между ними стоит Рик. Когда всё стало так? Морти не знает. Просто в какой-то момент Рик стал для него всем. Рик никогда не довольствовался меньшим, не так ли? Как же я тебя ненавижу. Ты забрал у меня всё. И не дал ни кусочка себя взамен. Он медленно открывает глаза. Сквозь пелену слез видно лампочку на потолке, последние лучи заходящего солнца, падающие из окна. Слышно стук метронома. И россыпь фортепианных звуков. Не может быть. Морти хочет вскочить, чтобы оглядеться, но тело ватное, запястье ноет от закрепленного пластырем катетера. Невероятно. Снова больница. Снова метроном. Снова капельница. Какой же бред. Он снова закрыл глаза, медленно выдохнул. Как он способен всё это выносить? Реальности рассекают его память, его личность, как телевизионные помехи, Морти уже не может точно сказать, сколько всё это длится, не получается отличить сон от яви, явь — от фантазии. Без Рика в этом мире разобраться стало ещё сложнее, и Морти ничего не может с этим поделать. И нет сил ни на что. Он медленно падает в мучительно тревожные сны местного Морти, пропитывается его болью. Не сопротивляется больше, и чужое страдание затапливает его, въедается в кости. В конце концов, ему тоже одиноко, он тоже смертельно скучает по Рику — но не тому, которого помнит местный Морти, идеализируя его после смерти. Он скучает по мелочам, которые складываются в никогда не существовавшего воображаемого Рика: запах химикатов от его халата, тёплые пальцы, сжимающие тонкое запястье, то, как он щурит левый глаз, когда подозревает, что что-то не так, то, как усмехается, когда стреляет во врагов, каким забавно-задротским жестом расставляет отвёртки в тканевом органайзере. Растянутые на локтях рукава его голубой водолазки. Острые колени, которые Морти не раз приходилось сдвигать в корабле, чтобы взять на себя управление, когда Рик засыпал за рулём. Его почти доброе лицо, когда он глубоко спал. Всё это (наверное) на самом деле было, но сумма этих слагаемых — добрый, терпеливый, заботливый дедушка, потому что в этом уравнении отсутствует всё то, что делает Рика настоящим. Настоящим Риком и настоящим мудилой. Морти ненавидит себя за то, что так сильно хочет быть любим. Так глупо, так упорно создаёт очередную иллюзию, будто и без того мало миражей, ненадёжных флешбеков, чужих мыслей в собственной голове — других Морти, их тошнотворного обожания. Фортепианные звуки стихают, остаётся только метроном. В мучительной тишине между щелчками воздух над спящим Морти замирает. Щелчок — движение атомов возобновляется, и так без конца. Всё такое осязаемо живое, всё — кроме него самого, лежащего под свинцовой тяжестью медленно смешивающегося с кровью препарата. Знакомый запах кислоты и металла. За окном и в палате сгущается темнота, сердце в груди Морти колотится со страшной силой: он не может двинуть ни рукой, ни ногой. Здесь точно кто-то есть. У двери слышно его тяжелое дыхание с хрипом. Его не разглядеть в липкой темноте. Да и, кажется, глаза закрыты. По стене чудовищным растением ползёт чья-то тень. Он приближается, неестественно двигаясь, наклоняется над лежащим подростком, но черты лица размыты — есть ли лицо у него вообще? Кто это? Кто это? Болезненно холодно, Морти чувствует, что конечности подрагивают от холода и страха. Сердце пропускает удары. Разум лихорадочно ищет, за что зацепиться — кусочки памяти, вопросы без ответа, догадки и сомнения. Вновь и вновь он спрашивает себя: это Рик? Но это не Рик. Это Дьявол. Его узловатые пальцы, сухие и чёрные, медленно комкают край больничной простыни. Его глаза — плоские щели в сплошном месиве вместо лица — светятся изнутри тёмно-зелёным. Его тонкие длинные рога, ветвящиеся чёрными корнями по черепу, отбрасывают тень, как от деревьев в парке. Он пахнет кислотой и металлом. Его голубая водолазка в крови. Смерть расползается вокруг него, как тень. Морти медленно садится и завороженно смотрит в зелёные глаза без зрачков. Он не слышит, но чувствует, что это существо зовёт его. В палату проникает лунный свет, и Морти различает движение тонких чёрных губ на страшном лице. Морти в таком безграничном ужасе, что не может больше ни о чём думать. Его крупно трясёт, а Дьявол медленно протягивает свою чёрную древесную руку к его груди. Обжигающие угольные пальцы с шипением погружаются в хрупкую грудную клетку, обхватывают сердце. И, запрокинув голову, Морти кричит так пронзительно, как никогда не кричал. Он резко вскакивает на постели, путается в одеяле, переворачивается и утыкается лицом в подушку. Стонет, как от боли. Плачет, сам не зная почему. Он почувствовал нечто страшное, что теперь никогда не забыть. Когда Дьявол сжал его сердце, он почувствовал, что Рик любит его. Рик. Его ещё нет здесь, правильно? Скоро ужин, потом сон… Рик будет только утром. Морти заставил себя подняться, умылся в белоснежной ванной. Немного поколебавшись, разделся и встал под горячую струю душа. Пока кожа разогревалась и становилась красной, мысли постепенно приходили в порядок, а оглушительный ужас, оставленный сном, рассеивался. Какой смысл убегать? Куда и как он сможет сбежать из этой реальности? Он не может управлять перемещениями. Он не знает, куда занесёт его в следующий раз. Разве может быть бегством такое хаотичное движение? Но кое-что о природе своих скачков он начал понимать: его уносит в другое место или время, когда в нынешнем моменте его разрывают противоречивые сильные чувства, невыносимо сильные, непреодолимо острые. Когда он просто не выдерживает. Значит, наверное… Если его оставят, наконец, в покое, то карусель сменяющихся реальностей остановится? Так? Может быть, это неправильный вывод («конечно, он неправильный, тупой ты кусок говна, ты никогда с логикой не дружил», — комментирует интериоризированный Рик), но это определенно то, чего сейчас хочется больше всего. Покоя. Тишины. Выспаться. Хотя бы здесь, в больнице. Набраться сил и после что-то придумать. Здесь безопасно, пока здесь нет Рика. Осталось только сделать так, чтобы здесь не появился Рик. Место, где Рик появится, Морти было известно (во всяком случае, он помнил, как добраться до этой каморки от кабинета доктора Мейера), но когда именно это произойдёт, он не знал. А ещё остаётся не очень понятным, почему Рик был в докторе Мейере, ведь в прошлый раз на Второй Мировой он был в собственном теле. От всех этих вопросов начинала болеть голова. Послышался стук и доброжелательный голос медсестры Карен. Морти поспешно оделся и вышел из ванной, прикрыв за собой дверь. На подносе стояла тарелка карри с рисом, груша и клубничное молоко. Медсестра Карен деловито поставила поднос на стол, аккуратно положила таблетки рядом со стаканом. — Я слышал музыку… — осторожно начал Морти, толком ещё не понимая, что собирается спросить. — А, да! — отчего-то обрадовалась медсестра. — Доктор Мейер сегодня играет. Я хотела вас позвать, но подумала, что вы уснули под капельницей, как обычно. — М-можно… Можно мне сейчас пойти туда? Вдруг он ещё не закончил? — Конечно, дорогой! Он будет только рад. Но сначала ужин, — строго добавила она, протягивая ему вилку. — Да, мэм, — откликнулся Морти. Сейчас он понял, что мог бы так и жить: ужин по расписанию, участливые медсёстры, психотерапия и красивый парк за окном. Здесь можно было бы отдохнуть пару недель. Или, может, пару месяцев. Или даже пару лет. Он так устал, он так хочет наконец-то кому-то довериться. Но надо торопиться. После ухода медсестры, он быстро проглотил ужин, почти не жуя, накинул халат и выбрался в коридор. Снова слышалась музыка, Морти просто пошёл на звук. Последние солнечные лучи уже погасли, в большие окна теперь проникал свет от фонарей и лунное сияние. Клиника выглядела пустынной: ни одного пациента не было видно в гулких коридорах, ни следа их присутствия, даже медсёстры не попадались по дороге. И снова нечитаемые таблички на дверях. Морти остановился перед одной из них и разглядывал её пристально несколько минут. Безрезультатно. Как он ни старался, надпись уходила в расфокус с любого ракурса и при любом приближении. Может быть, это побочка препарата, который ему вливают в капельницах? Ещё один поворот — и Морти замер от удивительной картины, открывшейся ему. Сквозь огромные панорамные окна в просторный зал лился густой лунный свет, придававший роялю и рядам стульев перед ним жемчужное сияние. Над клавишами склонился доктор Мейер: глаза закрыты, спина напряжена. Неспешная музыка наполняет зал — волшебная, задумчивая, удивительно возвышенная. Морти никогда не разбирался в искусстве и не особенно им интересовался, но сейчас он понял, как давно его жизнь состоит только из приключений — погонь, убийств, поисков, страхов и адреналина. Интересно, что он рисовал бы, если бы умел рисовать? Интересно, о чём была бы его музыка, если бы он её сочинял? Интересно, сколько лет прошло бы до того момента, как он смог бы думать о ком-то, кроме Рика? Музыка неожиданно оборвалась. Доктор Мейер крутанулся на стуле и кивнул. — Добрый вечер, мистер Смит. Подходите, не стесняйтесь. Я с удовольствием сыграю для вас.