там, где растёт энтропия

Рик

Когда это началось? Разум не терпит пустоты: он заполняет пробелы, для него ничто никогда не начинается внезапно. Если надо, человеческий рассудок придумает сотни предпосылок, лишь бы не мириться с тем, что нечто создано из ничего. Люди – ограниченный вид, который при этом только тем и занимается, что создаёт новые границы. Даже если бы мы не были по уши в детерминизме, мы бы точно его выдумали. Судьба, блять. Рик ухмыляется, заказывая ещё один шот в баре с видом на чёрную дыру. Если и есть что-то, что одним словом описывает все наши изъяны и мышление приматов, так это “судьба”. Или “история”: нихуяшеньки нам не живётся в настоящем времени, нам подавай зачин, развитие сюжета, концовку, а ещё лучше – мораль, чтобы во всём этом был ещё и смысл. – Нахуй смысл. Может, это не лучший тост, но местный аналог спирта гладко прошёлся по горлу. Ретроназальная волна прокатилась огненным ветром спустя пару секунд – бодрит, но ничего особенного. Может, стоило принять приглашение Сквончи и лежать уже в мутных приходах его стаффа. Тогда обошлось бы без этой философской хуерги. Он заказал бутылку, расплатился и вышел из бара. Почти пустая парковка для инопланетного транспорта отчётливо изгибалась на горизонте – этот астероид маловат. — Сири, через сколько Р20134 затянет в чёрную дыру? — Через полтора года. Рик кивнул и сел на капот тарелки. Новый корабль, на котором находилось всё оборудование, остался на орбите, для коротких вылазок Рик предпочитал использовать шаттл, отдалённо похожий на старую добрую посудину из мусорных баков. Огромный зрачок в тёмно-синем небе притягивал к себе странным переливчатым сиянием поглощаемой материи. Где-то на горизонте событий сейчас очень светло, но Рик пока предпочитает оставаться в темноте существования. Это чистая смерть, а ты ведь падок на всё чистое, так, Рик? — Заткнись, — буркнул он сам себе и сделал большой глоток из бутылки. Дело, блять, не в чистоте, невинности или в чём там ещё, на что ведутся закомплексованные одинокие чмошники за тридцать. А в чём? Хуй его знает, на самом деле. Пиздюк поначалу был обычным аксессуаром, как у всех Риков: где-то лишние руки, где-то мозговые волны, где-то универсальный бро для пьянки или приключения, где-то нудящая мамаша, напоминающая о том, что правильно. Потом он начал существовать: не просто статист, не просто фон для приключений, а… человек? Взрослым он, естественно, так и не стал, но так оно даже лучше — не успел схватить говна, каким наелись остальные. Пойло вообще перестало чувствоваться. — Сири, плесни грибную. Механический манипулятор, появившийся из-под капота, точным движением перелил мутно-коричневую жидкость из маленькой бутылочки в купленную только что бутылку. Ещё один глоток. В голове зазвенело, а глаза заслезились – так-то лучше. Некоторые явления можно описывать только через перечисление того, чем они не являются. Это не семейный долг, не азарт, не селфхарм, не привычка и не привязанность. Не развлечение от скуки, не сбой какого-нибудь импланта, не хитрый план известных ему врагов. Этого не должно было случиться, это не произошло в 99% случаев у других Риков. Но это происходит в 99% случаев конкретно у этого Рика – во всех версиях вариаций мультивселенной во всех точках квантового времени. Это необъяснимо. Это неизбежно. Это судьба. — Нахуй судьбу. Он сделал ещё несколько глотков, выдохнул ядовитый пар и снова уставился на чёрную дыру. “Судьба” — это просто название для того, что пока ещё не изучено и вызывает страх. Надо продолжить эксперименты и выяснить наконец, почему пиздюка таскает по квантовому времени. Самым простым способом было бы обратиться к Хранителям Времени, но, блять, на этот раз Рик не уйдёт от них живым. Уж точно не после мадридского протокола. Да, тут нужно признать: нахуевертил с квантовым временем. Схемку рисовал поспешно, на панике из-за уверенности, что Рик Прайм перешёл к активным действиям и пытается загнать его в угол. Теперь, конечно, смешно: Рик Прайм! Тот бы пришёл с пушкой наперевес, размахивая ей, как елдой. Не надо быть блядским Шерлоком, чтобы заподозрить единственного, кто был в курсе почти всех способов восстановиться после смерти. Мелкий крысёныш. Даже сейчас руки сжимаются в кулаки, а взгляд темнеет от злости. Умирать, мягко говоря, не очень-то приятно. К этому невозможно привыкнуть. Когда сердце перестаёт биться, агонизирующий мозг начинает производить максимально упоротый и максимально эмоционально трогающий контент, будто в последнем спазме пытается убедить сам себя, что жить стоило. Это самое паскудное в смерти — бесконечное, разрывающее душу сожаление о том, чего уже не вернуть. О времени, когда он был наивен, непроходимо туп и – да, счастлив. Он не скучает, на самом деле, ни по кому конкретному, даже Дайен превратилась во второстепенного персонажа самому себе рассказанной истории. Он сожалеет о себе. О том себе, которому ещё не было поебать на всё. О том, кто ещё мог чувствовать что-то, кроме адреналиновой ненависти или адреналинового угара. О том, кого однажды раздавил мир — и кто не смог собрать себя снова из кусочков, даже раздавив весь мир в ответ. И ведь это не оказалось так прикольно, как он пытался показать Морти всё это время. Быть богом той ебанной помойки, которую мы называем Вселенной — сомнительное удовольствие. Большую часть времени и сил Рик тратил на то, чтобы сделать вид, что ему не похуй, попутно густо и повсеместно сообщая обратное. Было ли на самом деле похуй? Сложно сказать даже самому себе. Он не смог собрать себя из осколков, каждый из них — кривое зеркало с неполной картинкой. Конечно, он мог бы пойти на терапию, как не раз просила Бет, но она упорно не хочет понимать, что её выхолощенная буржуазная “психическая полноценность” — это симулякр позднего модернизма, перешедший в постмодерн в качестве таблетки от всего. Быть несчастным — не просто нормально. Это, блять, единственный адекватный ответ на существование. Может, дело именно в этом? Даже к адским мукам можно привыкнуть. Может, просто понадобилась новая порция боли, чтобы почувствовать себя живым? Хуй его знает. Живее всего он чувствовал себя в том зимнем лесу в конце одной из самых абсурдных и смертоносных войн человечества, когда переместился в тело местного Рика — Рихарта. Тот с таким тошнотворным адреналином прижимал к снегу бледного юного танкиста, мало похожего на нормального Морти с этой дурацкой стрижкой типичного Фрица, а потом с таким звериным азартом шарил по его телу, с таким ужасом и угаром жил в настоящем моменте, искренне считая, что добыл алмаз в куче дерьма. Он реально боялся умереть, этот Рихарт, но ещё сильнее боялся, что не успеет пожить. Для “пожить” Морти годился как нельзя лучше. Рику не хотелось останавливать его. И самое хуевое, что Морти это, кажется, заметил. — Нахуй Морти. Ещё один глоток, бухло с привкусом самонаёба. Смешно посылать нахуй того, кого и в самом деле очень хотелось бы на нем увидеть. Но с каких пор Рику нужно себя сдерживать, чтобы кого-то послать? Когда же это началось? Спустя полбутылки Рику кажется, что он точно вспомнил этот момент. Мадридский протокол пошёл по пизде размашистым шагом почти сразу, как только вообще был запущен. А именно — за несколько минут до смерти мозга в истёкшем кровью теле Рика на Чёрной сверхновой. Его должно было сразу перенести в другой момент времени, но вместо этого время остановилось вовсе, секунда, когда Морти склонился над ним, растянулась настолько сильно, что Рик успел во всех подробностях рассмотреть его лицо. Было скучно, перед застывшими глазами больше ничего не было – только Морти. И лишь в этот момент Рик заметил, как осунулся внук за последние полгода или даже больше. Под глазами глубокие лиловые тени, скулы заострились неестественно и странно, как у героинового торчка. Волосы всклокочены и, кажется, он давно не мыл голову. Искажённый гримасой напряженного ожидания рот, искусанные губы. И в глазах тоже оно – напряжённое ожидание. Лицо какого-нибудь персонажа из фильмов Тима Бёртона, не иначе. Рик легко мог бы себе представить драматического меланхоличного мальчика-зомби в тесном костюмчике викторианской эпохи с таким лицом. Вечно влюблённого, вечно страдающего призрака, чужого в обоих мирах. Какая же лирическая поебень лезет в голову, если вынуждено оставаться без приключений и развлечений так долго. Но – вот, наконец-то, время сдвинулось с мёртвой точки, побежали секунды, электрическая активность в мозге постепенно затухала, Рика затягивало куда-то в открывшуюся за спиной темноту, и трагически очерченное лицо Морти постепенно отдалялось. И перед тем, как вовсе потерять его из виду, Рик увидел её. Его улыбку. Искусанные губы дрогнули и медленно расплылись в неестественно спокойной улыбке. По спине пробежал холодок от неожиданности: сначала снизу вверх, потом по следу проступивших мурашек – вниз, пока не добрался до паха и не стал причиной редкого природного явления – возбуждения от адреналина. Захотелось вернуться, но никакого пульта управления Рик не предусмотрел. Надо было доработать, нда. Непривычно бесконтрольно Рика швыряло по разным временным отрезкам – они были случайные и недолгие, так что даже воспоминаний об этом почти не осталось. Пока он не вернулся снова в Чёрную сверхновую, где Морти уже спокойно и уверенно улаживал с администрацией бара компенсацию за драку, а после деловито достал из рюкзака строительную плёнку (так вот зачем ему нужен был этот ёбанный рюкзак!), привычно упаковал мёртвое тело, прокатив его по плёнке, потом с трудом запихнул в тарелку. Адреналин поутих, осталось только возбуждение и злость. Он должен был добраться до мальчишки и наказать его за самонадеянную дурость! Никчёмный тупой пиздюк, неужели он думает, что может перехитрить Рика? Сама мысль о том, что Морти может так думать, заставляла самолюбие агонизировать. Нарастающая ярость не находила выхода, потому что не удалось вытеснить кого-нибудь, кому явно не так принципиально находиться в этом времени, и Морти неожиданно стал необходимым и – недоступным. С каждой новой смертью уже других Риков (которых, пиздюк, блять, от собственного не отличал!) он хотел его всё сильнее. Разум, запертый в квантовом лимбе, по кругу прокручивал сцены наказаний, секса, какого-то ебучего БДСМ, где всё было одновременно, пока эти фантазии не мутировали в нестерпимую жажду вернуться и привязать к себе Морти любыми способами. Сделать так, чтобы он был всегда рядом. Послушным, пугливым и ручным – как раньше. Просто, блять, как раньше. Рик допил бутылку и бросил за спину.Раздался звон и чьё-то ойканье. Оттуда донеслось: “Братан, я тебе плохое зло какое сделал?” Рик не обернулся. Да, сейчас он в ебеня, но это же идеальное состояние для того, чтобы придумать ебанутый, но гениальный план. Он должен вернуть Морти. А ещё лучше – сделать так, чтобы пиздюк сам захотел вернуться.

Морти

Оказывается, слушать фортепианную музыку, когда стоишь у самого инструмента и играют только для тебя – волшебно. Морти покачивал головой, кажется, даже не попадая в такт, но доктор Мейер благосклонно улыбался и время от времени непринуждённо комментировал: — Вот в этом отрывке, слышите, мистер Смит? Россыпь нот, как перекаты дождя… Это дождь в летнем саду, крики ворон, может, иногда… И… — он яростно обрушился на клавиши, подавшись вперёд всем телом, — Гром! Летняя гроза! Серебряная, мистер Смит! Раскатистая… Она сбегает по ступеням и летит по галерее, сверкая в каждом зеркале!.. Морти слушал, затаив дыхание. Ему казалось, что он и вправду всё это слышит и видит: ослепительную грозу, прокатывающуюся по огромному пустому дому, полному зеркал… Внезапно музыка полилась нежно, доктор Мейер невесомо заскользил пальцами по клавишам. — Теперь стихает… — его руки пролетели над клавиатурой нежным и мягким жестом. — Теперь редкие капли падают с листьев на землю, влажную от дождя… Теперь воздух висит влажный и серый… Слышите, мистер Смит? Морти завороженно кивнул. Он слышал или ему казалось, что он слышал. Он прислонился к боковой стенке рояля и почувствовал вибрацию. Закрыл глаза и даже немного откинул голову. Так удивительно: оказывается, Морти может быть таким — свободным, доверяющимся. Может, он и вправду мог бы прожить другую жизнь? Как можно было бы остаться в этом времени и мире? Так хочется каждый вечер слушать музыку в лунном свете и чувствовать спокойную доброжелательность доктора Мейера… Звуки музыки стихли, на несколько секунд повисло почтительное молчание, Морти даже перестал опираться о рояль. Доктор Мейер кивнул каким-то своим мыслям. — Вам понравилось? — его голос будто бы даже немного подрагивал от волнения. — Разумеется! Вы очень красиво играете! — Благодарю. Я верю в то, что музыка способна добраться даже до самого больного разума и целительно подействовать на него. Повисла тишина. Доктор Мейер с какой-то грустной надеждой смотрел в его глаза, Морти стало не по себе. Внимание всё ещё было доброжелательным, но… Может, показалось? – Почему вы выбросили таблетки, мистер Смит? В горле пересохло. Как он узнал. – От метадола зрачки расширенные, сильная сонливость, а мышцы перестают слушаться, – его голос всё ещё немного подрагивал. Удивительно, но Морти всё ещё чувствовал себя в безопасности, будто добрый доктор просто заботится о нём. Может, так оно и было? – Я… У меня… – Поверьте, вам не нужно притворяться, – проникновенно заверил доктор Мейер, скользнув со стула навстречу Морти. – Я давно наблюдаю вас, я понимаю, что иногда у вас возникает желание… Попробовать без них. – Ч-что? – Морти ошарашенно уставился на врача, инстинктивно отступая назад. В горле запершило. Он кожей ощущал, как очередная реальность летит в ёбанный кошмар. – Я о наших встречах, – ещё нежнее прежнего отозвался доктор Мейер. – Вы не далее, как на прошлой неделе говорили, что таблетки вам мешают чувствовать… – Чувствовать… что? – Меня, мистер Смит. И он всё ещё выглядел невинным. Спокойным. Что за нахуй? Может ли быть такое, что у них с местным Морти роман? Ну, то есть, добровольный? По обоюдному согласию? Давай, тряпка, что у тебя там? Какие у вас были отношения? Покажи мне что-то из воспоминаний. Или у тебя из-за таблеток и воспоминаний нет? Местный Морти, дремавший где-то в глубине, отозвался сразу. Мгновенно проскользнули воспоминания: несчастный больной мальчик слушает фортепианную музыку, глядя в пространство перед собой – его шатает от недоедания, таблеток и усталости, его взгляд расфокусирован, а добрый доктор шепчет ему какие-то нежности, сажая на колени, как марионетку. Конечно, не могло быть ничего такого. Сердце этого Морти полностью и навсегда принадлежит Рику, поэтому-то он и влачит существование в страдании и отчаянии. – Вы… Вы просто насиловали его! М-м-меня, то есть. Ч-что с вами не так? – Это просто кризис от накативших воспоминаний, мистер Смит, – глаза доктора Мейера всё так же лучились бесконечным состраданием и пониманием. – Вам необходимо принимать лекарства. Нельзя отходить от назначенной схемы лечения. Я уже вызвал санитаров, сегодня вам дадут двойную дозу, чтобы заглушить нежелательные эффекты психики. – Нет! Вы просто… Просто делаете из меня куклу! Вам нужна послушная кукла, чтобы делать с ней всё, что захочется! Нет! Стойте! В зал вбежали двое крепких санитаров, хотя для местного Морти, пожалуй, хватило бы и одного – он был слабее всех, в ком Морти доводилось гостить. Крепкие руки схватил его с обеих сторон и будто бы без усилий понесли в палату. Уложили на кровать и привязали эластичными лентами к каркасу кровати. Потом был укол. Морти изо всех сил старался выпасть из этой реальности куда-то в другое место, но, очевидно, чувство злости, беспомощности и одиночества были всё-таки переносимы. Он остался здесь, деля тело с местным Морти. Тело, которое постепенно наливалось тяжестью и немело. Стук сердца становился всё громче и громче, он заполнил палату, от него дрожали стены. Морти закрыл глаза. Из уголка левого глаза медленно стекала слезинка. Из приоткрытого рта тоненькой струйкой стекала слюна. Стук сердца стал невыносимо громким. От него дрожали барабанные перепонки. А потом он внезапно стих. И за ним последним выдохом легкие покинул воздух.