там, где растёт энтропия

Он научился терпению за эти бесконечные месяцы войны. Научился курить всякий раз, когда выпадает возможность, спать столько, сколько получится, и не спать вовсе, если возможности нет. Научился идти почти бесшумно по лесу или городам, вывороченным бомбами наизнанку. Научился молчать в ответ на любые вопросы гражданских и бездумно отвечать на любые вопросы вышестоящих чинов. Научился не слушать стоны. Не замечать голодных детей. «Мы воюем не с детьми», — снова и снова повторял ему Рихарт, когда по стечению обстоятельств (Морти подозревал, что обстоятельства эти возникли не без инициативы Рихарта) они снова оказались в одном городе. — «мы воюем с культурой. И это как зараза, как болезнь. Если дети заражены, то они обречены, даже если останутся живы. Быть жестоким во время войны — значит быть милосердным к тем, кто по-настоящему достоин жить». Однажды Морти провёл с ним почти три недели (его то и дело приставляли к айнзацгруппе для мелких задач) — и он научился пожимать плечами на рассуждения такого рода. Ему и нечего было возразить по сути. Он верил в гений Гитлера, верил в превосходство немецкой нации, но там, где рождалась эта вера, расовая теория окрашивалась светлыми тонами, там каждый немец вслед за великим Гёте воспарял к вершинам духа, нёс свет и сияние разума отсталым народам, героически и стойко боролся с коварным врагом, защищая остальных. Расовая практика, как оказалось, имела совсем другие оттенки: в грязных русских деревнях среди зловещих болот немецкие солдаты, постоянно на грани нервного срыва, расстреливали ничего не понимающих стариков, женщин и детей, в которых и сами не очень-то находили черты расового врага. В конечном счёте, каждый сам объяснял себе чехарду мишеней — как Рихарт. Или (гораздо реже) вовсе не объяснял и в психическом оцепенении шёл туда, куда скажут, и убивал тех, на кого укажут — как Мортимер. Его уже не волновало, что думают товарищи или что пишут в пропагандистских листовках. Только одна мысль застряла в воспалённом мозгу: что он скажет маме, когда вернётся? Почему-то он был уверен, что вернётся. Не выпадет ему такого счастья — умереть на поле боя и избавиться от ответственности и воспоминаний. Что он скажет маме? Маме, которая пишет так часто, что Морти получает сразу по 4-5 писем от неё. Маме, которая стоит в бесконечных очередях в родном Майнце, а дома бывает только ночью, если не приходится прятаться от бомб в подвале. Маме, которая принесла столько жертв ради… Не ради фюрера даже, не ради будущего германской нации, а ради него, ради единственного сына, ради того, во что он верил. В письмах она видит его победителем, вернувшимся героем, ради которого стоит безвозвратно терять молодость и силы в тревожном ожидании бомбардировок. Каким он приедет к ней? Каким он обнимет её? Молодым стариком с истерзанной душой, с руками по локоть в грязи и в крови — в крови чужих и своих. Он не посмеет обнять её этими руками. Он не посмеет взглянуть ей в глаза. Не посмеет ответить на её вопросы. — А танк там зачем? — осторожно спрашивает Морти, надевая перчатки и заранее зная ответ. Они стоят перед открытым танком, пока вокруг суетятся солдаты, занятые сборами. Несколько грузовиков почти заполнены ящиками и мешками разных размеров. Пока ещё лежит снег, и переброска войск проходит достаточно быстро. — А я почём знаю? — пожал плечами командир танка лейтенант Нойбау. — Старший лейтенант фон Зильбербах вообще редко делится соображениями. Да и не спрашивал я. Тебе на передовую что ли хочется? Остальные из дивизии уже на линии фронта. Я слышал, красные там дают прикурить. — А я его понимаю. — прохрипел стрелок-радист унтерофицер Коль. Он год назад смог выбраться из горящего танка, но из-за ожога дыхательных путей в свои 19 хрипел, как дряхлый старик. — Дело идёт к концу. А мы всё пропускаем. — Тебе мало что ли досталось? — обозлился лейтенант Нойбау. Он уже не пресекал упаднические разговоры, но и признать очевидное не желал. — Чего ещё тебе Иваны не подарили такого ценного? — Героическую гибель за Фатерланд. — прохрипел тот, не улыбаясь. Повисло молчание. — А я не отказался бы от сгущёного молока! — это с радостной улыбкой подошёл четвёртый член экипажа механик ефрейтор Кравиц. — Оно редко попадается, а так я бы его даже матушке в Нюрнберг отправил. Унтерофицер Коль рассмеялся и похлопал механика по плечу. Они забрались в танк, и разговоры сразу стихли. Морти привычно забрался в тесное, пропахшее табачным дымом и потом внутреннее пространство танка. Здесь мысли всегда успокаивались, шли размерено и будто бы замедленно, и каждую секунду наведения можно было прощупать, как если бы она была осязаемой. Разговоры смолкли. В тишине и тесноте танка Морти вспоминал последние несколько месяцев. Что это было тогда, зимней ночью во время их знакомства с Рихартом? Самогон явно скрутил ему тогда мозги, но что-то он отчётливо помнил: восторг узнавания, будто они давно знакомы, и даже будто бы… Они… Летали вместе? Смешно. В 7 лет Морти упал с качелей и очень сильно ударился головой — может, это не прошло без последствий? Он точно помнил, как эти длинные, неестественно бледные пальцы сжимали маленький руль… летательного аппарата? Но самым пугающим оказалось то чувство, что вызывал в нём штандартенфюрер Санкес. В своих мыслях Морти старался не называть это каким-нибудь конкретным словом, но его влекло к Рихарту. Порой это чувство принимало вид слабого интереса, но иногда (особенно, когда они оказывались рядом друг с другом физически) это становилось невыносимой тягой, которая тоскливо ныла под рёбрами. События той первой ночи он помнил плохо, но наутро ему рассказали, что он напился и пытался подраться с Рихартом. Тот, слушая рассказ о драке, подозрительно отмалчивался и, кажется, даже ухмылялся. Но Мортимер предпочитал не знать подробностей. Всё, что было связано с Рихартом, казалось ему постыдным — и то, чем занимаются айнзатцгруппы, и это странное к нему влечение. И то, что Рихарт, кажется, подстраивает их новые встречи — а от самой мысли об этом сердце болезненно подпрыгивает. На встречах этих Рихарт говорил и убивал. Говорил о будущем Германии, о войне и её морали, о немецкой великой литературе, об отваге победителей, о жертве павших на поле боя, о бесконечно далёком и бесконечно прекрасном космосе, о том, что добро и зло — это сила и слабость. Убивал — партизан, евреев и красных военнопленных, не оттирая капель крови с лица, даже не особенно целясь, кажется. Он постоянно пах кровью и кожей, как мясник на скотобойне. Его глаза, направленные на жертву, светились внутренним противоестественным голубоватым сиянием. Он не заставлял Морти убивать кого-то, да и не мог напрямую приказывать ему, но держать неподалёку — мог и делал это, кажется, с удовольствием. И Морти — усталый, подрагивающий на холодных ветрах венгерских деревень — сам пропитался кровью и смертью. Его война подходила к концу, едва начавшись. Он знал, что с ним сделают красные, если поймают — он видел это, наблюдая за сценами казней партизан. Он не отводил взгляда. Щелчок, скрип перчатки, выстрел, грохот падения тела. Щелчок, скрип перчатки, выстрел, грохот. Как же бесконечно грязно в этих венгерских деревнях. Очень не хотелось бы умереть здесь же. Щелчок, скрип перчатки… — Стой! Опусти оружие! Вы окружены! Сначала на окрик оборачивается Рихарт. Затем люди из его айнзатцгруппы, а за ними и экипаж танка. Из полуразвалившегося грязного коровника выходят вооружённые мужчины. Их семеро, в руках у них, кажется, оружие красных. — Кто вы? — спрашивает Рихарт, не опуская пистолета. — АК. За твоей спиной ещё наши люди. Опусти оружие. — Поляки? — Рихарт медленно опускал пистолет за землю. Вслед за ним то же самое проделали остальные. — Что вы вообще тут делаете? — Рот закрой, немчура. Выкладывай остальное оружие, тогда будете жить. Рихарт усмехнулся. Морти не сводил взгляда с его лица и понял, почувствовал кожей: никого отсюда живым не выпустят. Рука в чёрной перчатке потянулась к внутреннему карману пальто. Щелчок. — Граната! Отреагировали одновременно все: поляки и немцы бросились на землю в сторону от щелчка. Все, кроме одного человека. Кроме унтерофицера Коля, спокойно шедшего к группе поляков с гранатой, зажатой в руке. — Коль! — взвревел лейтенант Нойбау за секунду до взрыва. Взрыв почему-то был писком. Или сменился писком. Навязчивым комариным писком в ушах. А сверху плавал густой шум воды, и Морти подумалось, что это небо шумит, туманно перемешиваясь над ним, лежащим в венгерской снежной грязи. В облаках замелькали самолёты: один, два. Бомбардировщики. Морти следил за ними медленным взглядом, с безразличием чувствуя, как врастает шерстинками пальто в эту враждебную землю. Он начинает понимать, что он — всего лишь тоненькая прослойка, мешающая соединиться небу и земле. Непрозрачный, но призрачный. Земля накроет его собой, и мир придёт в равновесие. — Да поднимай уже жопу, Мортимер! Нас сейчас нахуй отсюда бомбами сдует! Нахуя вообще бомбить эту глухомань? Ебанулись там? Они доковывляли до пролеска. Мортимер опёрся о дерево, а после сполз на колени, его вырвало. Когда спазмы закончились, он вытер рот снегом и обернулся. Рядом нервно курил штандартенфюрер Санкес. Полы его пальто были частично разорваны, как и левая штанина его всегда отглаженной формы. Писк в ушах всё никак не проходил. Он потряс головой, закрыл уши руками. — Контузило? — прищурился Рихарт. — Если просто лишние звуки, то пройдёт за пару часов. Если ты меня не слышишь, то дело плохо. — Писк. — ответил Морти слабым голосом. — Я слышу какой-то… Писк. — Пройдёт. Курить хочешь? Морти кивнул. Рихарт протянул ему недокуренную самокрутку. Дым тёплой волной прошёлся по горлу. Сердце перестало так бешено колотиться. Он закрыл глаза. И вдруг он вспомнил. Бесконечный поток звёзд, лавирование между астероидами, парковка на одном из них, забегаловка на другом, бургер из инопланетного мяса, Рик прикладывается к фляге и смеётся, а потом он падает в приступе удушья… что-то было в напитке? Он сам аккуратно заворачивает его в плёнку и закидывает в летательный аппарат. А звёзды сияют бешено, и он счастлив, ведь дедушка рядом. Мортимер распахивает покрасневшие глаза в ужасе. Что это было? Почему он видит подобное про Рихарта? Его потряхивает. Но нет времени размышлять. Он бредёт вслед за серо-зелёной шинелью через пролесок. К нему возвращается молчаливое отупение последних недель. Надо просто двигаться дальше, пока не дойдёшь до своей могилы. Экипаж его танка уже добрался до цели. Осталось и Мортимеру добраться. Запах хвои, когда они ползут между деревьями. Запах крови и гари, когда Морти вытирает рукавом рот. Чёрные точки в белёсом небе — пролетающие мимо бомбардировщики. — Хочешь? — Рихарт протягивает флягу с водой. Морти тянется за ней, обхватывает кожаные мехи промёрзшими пальцами, торчащими из перчаток. Делает глоток, горло обжигает. — Что это? — сипит он. Рихарт смеётся. — Я иногда забываю, какой ты зелёный, — отвечает он, забирая флягу обратно. — Это чтобы согреться. — Мне не холодно. — почему-то бурчит Мортимер, пряча взгляд. — Нам бы добраться до наших позиций. Оттуда мы с контузиями укатим в какой-нибудь госпиталь. — У меня уже не пищит в ушах. — А должно! — Рихарт развернулся так резко, что Морти чуть не влетел в него. Морти замер, глядя испуганно снизу вверх. — Даже не вздумай кому-то говорить, а то ты у меня сам запищишь, как сучка. Ты меня понял? — Так точно. — У тебя писк в ушах, повтори! Пронзительно голубые глаза смотрели с нескрываемой угрозой. Морти выдохнул застрявший в лёгких воздух и тихо отозвался: — А? Рихарт рассмеялся и пошёл дальше, то и дело оглядываясь по сторонам. Бесконечный поток звёзд. Ты слышишь меня, Рик? Магнитные волны, блестящие механизмы, производящие одну и ту же музыку тысячелетиями, вероятности и события, события и их тени — следствия. Ты слышишь меня, Рик? Мортимер не помнил, как они добрались до своих. Ему не пришлось имитировать контузию: к тому моменту у него был жар и судороги, он бредово бормотал что-то про путешествия во времени. Никто его не слушал, санитарный вертолёт перевёз их обоих в Рейх, где только спустя неделю температура начала спадать. Он различал стены больницы, очертания раненых, высокие яркие лампы на потолке — а после снова падал в сон без сновидений. Медсестра Карен несёт на подносе завтрак. Спасибо-пожалуйста-хайльГитлер. Всё кажется нереальным, всё это не может быть реальным, кроме… Кроме пронзительно голубых глаз. Однажды он приходит навестить. Приносит коробку дефицитных апельсинов и табак. Садится в своей идеально сидящей форме на стул перед его кроватью. Снимает фуражку, покачивает закинутой ногой. А Морти смотрит на него со священным ужасом, он только сейчас понимает, какая непроглядная темень окружает этого человека, и насколько его глаза потусторонние. Рихарт поднимается, поговорив скорее сам с собой, чем с испуганным мальчишкой в больничной одежде, протягивает руку, сжимает его ледяную ладонь. — Я добился твоего перевода. Ты не вернёшься на фронт. Можешь не благодарить. Встретимся через неделю. Он неспешно надевает чёрную перчатку, и Морти завороженно смотрит на блеск искусственной кожи. Он чувствует боль под рёбрами, будто скрывшиеся в перчатке пальцы дёрнули за ниточки куклу на шарнирах. Он резко подаётся вперёд, цепкими пальцами обхватывает руку Рихарта, притягивает к себе и под его изумлённым взглядом прикасается губами к чёрной перчатке. И медленно поднимает взгляд от неё, боясь увидеть гнев. Но видит волчий голод. И бесконечный поток звёзд. — Через неделю. — повторяет тот и уходит. Берлин не узнать. Улицы чёрные, памятники затянуты брезентом, угрюмые люди спешат вечером в театр через пыльные руины, неестественно весело болтая друг с другом. Морти заторможен среди этого веселья, страха, среди руин и тех, кто их продолжает создавать. Морти, кажется, уже поймал свою смерть, но умереть ему не удалось. Не повезло. Он смотрит на весёлых прохожих через запылённую линзу прицела. Немецкий народ будто бы отказывается понимать, что там, на линии фронта он был взвешен, измерен и признан слабым. Рихарт не обманул, он и в самом деле устроил перевод — и не куда-нибудь, а в СД. Раньше для Мортимера это значило бы очень много. Сейчас для Мортимера это значит только одно: стрельба по своим. И удивительнее всего оказалось то, что стрелять по своим было легче и даже приятнее. После всего, что Морти увидел на восточных землях, он чувствовал кожей, что каждый заслуживает наказания и никто не избегнет его. И в том числе — он сам. Не только за то, что он сделал, но и за то, что он только хотел сделать. Человек, окружённый смертью, теперь снился ему каждую ночь. Скрип перчатки, светлые глаза, запах пороха и металла — и стоны, бесстыдные и откровенные — его собственные стоны. Теперь ошибиться было нельзя: он был влюблён. Впервые в своей жизни. Та самая, чаянная с детства первая любовь, которая должна была быть возвышенной и звонкой, как щебет лесного ручья — она пришла к нему под грохот разрывающихся бомб в лихорадочном безумии адреналина и страха, в запахе жареного человеческого мяса под шум крови в ушах. К человеку, который отстреливал людей, как скот, чьи глаза приводили Морти в ужас. Но именно о нём он мечтал в любую свободную минуту, погружаясь в эти фантазии, как в вымышленную вселенную, будто бы он всеми силами пытался вытащить туда себя и того, кто пропитался войной больше всех остальных. Вырвать его с корнем и оказаться с ним в совершенно невозможном мире — в мире, где нет войны. Где войны нет, но есть безопасность, тишина и достаточно устойчивая кровать. Или диван. Или хотя бы стол. Или вовсе ничего: жадный и влюблённый рассудок Морти представлял себе самые невообразимые позы. Откуда ему знать, удобно ли на столе? Больно ли это? Он в жизни не слышал ничего про такое, в официальной пропаганде даже обычные сексуальные вопросы стыдливо замалчивались. Целуются ли мужчины вообще? Или это только для любви к женщинам? Ему уже было плевать, пропади всё пропадом. Фюрер, немецкий народ, эта война проклятая — просто хочется немного подышать перед неизбежной героической и бессмысленной смертью. Хочется любить, любить назло и вопреки. Хочется подойти к этому страшному человеку и впиться губами в его губы, целовать до тех пор, пока не кончится воздух в лёгких, а потом вынести себе мозги из пистолета. И не мучиться больше ожиданием своей участи или страхом быть отвергнутым. Но что, если он оттолкнёт ещё до поцелуя? Он сильнее и выше. Он может просто вытянуть руку. Когда Морти лежал в своей комнатке на границе полуразрушенного района Нойкёльн, ему казалось, что Рихарт не оттолкнёт. Он представлял себе это раз за разом, и каждое движение, каждый звук лились беспрепрятственно. Но наутро, стоя за блестящим чёрным плащом Рихарта и щурясь от мартовского солнца, он чувствовал, что между ними пропасть. — Краних, Рейнгольд — за мной. Смит — на месте, мы проверим первый этаж. Дадим знак через окно. — Так точно. Он ждёт. Всё тихо. В серых окнах полуразрушенного дома пляшет пыль. Мортимер любуется ею — и внезапно понимает, что кто-то ведь её поднял. Понимает за секунду до выстрела. Один, ещё один выстрел. Он напряжённо целится, стараясь просматривать все окна, но не видит ни одного силуэта. Крик раненного, ещё один выстрел. И повисла тишина. Несколько бесконечных секунд. Звон далёких звёзд, он теперь всегда слышен, когда остальные звуки замирают. И хриплый крик из одного из окон: — Ну и хули разлёгся? Краних, мать твою, поднимайся, у тебя отпуск с завтрашнего дня. — Что? Серьёзно?.. — Да, поднимайся. — У меня лёгкое… про… пробито… — Блять, вечно у вас какие-то отговорки. Ладно, лежи, оформлю как больничный. О, Мортимер! Я не подавал знака. — Виноват. — Ага. Добей Краниха, он не жилец. — Что? Нет! Стойте!.. Выстрел прогремел раньше, чем Морти ожидал. Он медленно опустил всё ещё напряжённую руку и так же медленно перевёл взгляд на Рейнгольда. Тот лежал с пробитой головой у входа — видимо, входил первым. Среди стеллажей противоположной стены в неестественных позах лежали застрелянные мужчины. — Кто это? — А тебе не похуй? — Похуй. — внезапно легко согласился Морти. — Лови. — Рихарт бросил ему что-то через комнату. Фляга. Он сделал несколько обжигающих глотков. Он уже привык к этой дряни, чем бы она ни была. Протянул флягу Рихарту. — И меня застрелишь быстро? — спросил тот и тоже отхлебнул из фляги. — Да. — честно ответил Мортимер. — Хороший гитлеровский мальчик. — ухмыльнулся Рихарт, вытирая губы рукавом. — Фюрер тебя ещё наградит. — Я бы и его застрелил быстро. — ответил Морти и двинулся в соседнюю комнату. Квартира, которую они должны были осмотреть, находилась на втором этаже. — Вот так танцы, у мальца хуй отрос, — послышался голос Рихарта сзади. Морти не стал останавливаться, резонно полагая, что это не было приказом. Дверь в нужную квартиру была распахнута, вещи в беспорядке, часть мебели сломана — отсюда уже вынесли всё, что можно было вынести. Мортимер огляделся и устало сел на массивный стул у широкого рабочего стола, заваленного бумагами. Закурил. Рихарт сел на покрытый слоем пыли диван напротив, закинул ногу на ногу и тоже вытащил самокрутку. — А себя? — спросил он после недолгой паузы. Мортимер затянулся, кивнул. — И не жалко? — Нет. — он задержал дыхание с дымом в лёгких, прочувствовал лёгкое жжение. Боль, смешанная с никотином, подействовала опьяняюще. Надо добить. — Казнил бы как преступника. — Ты-то преступник? — усомнился Рихарт, глядя на него со своим вечным прищуром. — Ага. У меня влечение не по закону. — он обернулся в поисках пепельницы, но так ничего и не нашёл. И тогда затушил окурок в горшке с давно засохшим растением, стоявшем на полу. — Неужели? — хмыкнул Рихарт, растягивая гласные. — Мне нравятся мужчины. — что-то в этой формулировке было не так. Не её вызывающее содержание, нет — Морти даже хотелось создать себе проблемы и довести дело до крайности — а скорее неточность. — Точнее, один мужчина. Повисло молчание. Рихарт барабанил пальцами по подлокотнику дивана. Затем докурил, затушил окурок прямо на столике рядом, там же его и оставил. — Влечение — не преступление, — наконец ответил он, блуждая взглядом по потолку. — Разве? — Да. Параграф 175 запрещает противоестественные действия и непристойные акты между мужчинами как угрозу расовой чистоте. Только действия и акты, малец, но никак не влечение. — Тогда это вопрос времени. — Всё так плохо? — Да. Рихарт вытащил ещё одну самокрутку, но не поджигал её, а только вертел в пальцах, разглядывая. Мортимер встал, сам не понимая, что будет делать. Всё равно ему не уйти отсюда без приказа. Он подошёл к разбитому окну, выглянул наружу — там затемнённый двор-колодец уходил вверх ещё на пять этажей. Тихо, пусто, мертвенно. Он обернулся. Рихарт не сводил с него глаз, раскинул ноги на диване и всё-таки зажёг новую самокрутку. — И чего ты ждёшь? — спросил он с насмешкой в голосе, будто так до конца и не верит словам Морти. В самом деле, чего я жду? Моя жизнь только и состоит из ожидания. Другой жизни или скорой смерти. Любая пуля целится в меня, и я жду её, а она летит мимо. Я ведь тоже могу что-то сделать, а не только терпеть то, что делают со мной. Я ведь не только орудие. Я ведь тоже… Вдохнуть, выдохнуть, это не так уж сложно. Он рисковал жизнью множество раз. Он так близко знаком со смертью, что уже сам хочет её. Он подходит к Рихарту и с тупой решительностью садится на его колени, упирается руками в спинку дивана за его плечами и впивается взглядом в лицо, на котором расползается хищная и торжествующая улыбка. Рихарт в восторге — настолько, насколько возможен восторг в человеке с такими тёмными примесями. Мортимер чувствует, как твёрдые пальцы врезаются в талию, нащупывают выступающие косточки таза, и даже через плотную ткань формы делают больно, и это вызывает один за другим спазматические приливы возбуждения. Боль — это то, чего он ожидал. И то, чего он хотел. И то, что он заслужил. — Я знал, что ты меня прикончишь. Но не думал, что таким способом. — хрипит Рихарт мучительно бархатистым голосом, от которого у Морти перехватывает дыхание. — Я не сдам тебя. — шепчет он, наклонясь к самому уху. И чувствует эту странную смесь запахов: порох, кровь и сводящий с ума мускус его кожи. Берлинский мясник. — А если я сдам тебя? Морти совсем не пугает этот вопрос. Он верит не ему, он верит горячим рукам Рихарта, нетерпеливо прижимающим его к своему паху. И он даже знает правильный ответ. — Сдай. Но перед этим выеби меня. Рихарт издаёт тихий рык. «Лев в клетке», — думает Морти, обхватывает его лицо с колючей щетиной и целует нежно, доверчиво, с каждой секундой делаясь всё меньше и незначительнее. Рихарт терпит эту нежность не очень долго. Его член так окаменел, что даже Морти чувствует это сквозь одежду (и двигается, потираясь о него). Рихарт едва ощутимо двигается ему навстречу, приподнимает его на себе над диваном. Разрывает поцелуй и шепчет прямо в губы: — Опять выбрал неудачное время и неудачное место. — Опять? Рихарт заглядывает в помутневшие глаза Морти. — Похуй ещё, что ты не совершеннолетний. Но ебанутость твоя меня реально беспокоит. Тот краснеет, даже возбуждение отступает немного. Он опускает глаза, ему так неловко, что он подумал, что достоин предлагать себя такому, как Рихарт. Он виноват и, наверное, ему следует уйти… Глазами побитой собаки Морти оборачивается на дверь, не решаясь подняться. — Блять, ну какая же ты розочка вешняя. — хрипит Рихарт и с силой хлопает с обеих сторон по ягодицам Морти. Ткань формы немного приглушает этот шлепок. Морти вздрагивает и тихо скулит, мысли о том, чтобы уйти, покидают его голову. Рихарт указал ему его место. — Я, блять, ни о чём больше думать не мог, глядя на твои длиннющие ресницы, только о том, как бы выебать тебя. — продолжает Рихарт, его голос становится всё темнее и жёстче. — С первого взмаха этих ёбанных ресниц я чувствовал — это моя сучка, только моя, это мой пиздец, моя конечная. Война может что угодно у меня забрать, но ты… Ты, блять, впечатан в меня. Ты существуешь, пока существую я. И закончишься только тогда, когда меня подстрелят. — Тебя не подстрелят. — шепчет Морти, гладя его лицо кончиками пальцев. — Ме-меня тянуло к тебе… с первой же минуты. Звёзды… — Заткнись. — рычит Рихарт и приподнимает Морти на себе, через секунду они меняются местами: Морти с раздвинутыми ногами лежит на пыльном диване, Рихарт нависает над ним. — Ты точно хочешь этого? А Морти сносит так, что он даже не сразу понимает вопрос. Диван такой узкий и скользкий, он пытается обхватить Рихарта ногами, но в форме это не очень-то удобно, и в ней ужасно жарко, и тесно, и плохо — и хочется снять с себя абсолютно всё, и попросить Рихарта быть с ним нежным, и… Но вместо этого он только стонет, как если бы Рихарт уже трахал его. — Да… Трахни меня. Сейчас, прямо сейчас… Трахни меня. — он приподнимается, хватает Рихарта за ворот формы и тянет к себе, на себя, в себя. Тот шумно выдыхает и поддаётся. Торопливо расстёгивает его штаны, но не снимает их, и вместо этого, ещё до того, как Морти успел что-нибудь сказать, достаёт его член и обхватывает ладонью. — Ты пока нихуя не умеешь. — бормочет Рихарт, целуя его влажные губы. — Поэтому сначала… Сначала так. Мортимер не возражает, он потерял способность связно думать, он приподнимает голову и видит, как костистая рука Рихарт обхватывает его член — та самая, которую он видит столько раз обхватывающей рукоятку пистолета. От этой мысли прикосновение становится обжигающим, и даже прошедшийся волной страх не тормозит возбуждения. Тело подчиняется Рихарту, как идеальное орудие. И этому не нужно мешать. Нужно только закрыть глаза и позволить ему делать всё, что он захочет. И Морти закрывает глаза. Его член дёргается в руке Рихарта. Тот в ответ сжимает крепче, и Морти жалобно стонет от покалывающей боли и удовольствия. Его брови напрягаются в гримасе страдания, Рихарт обхватывает свободной рукой его нижнюю челюсть и тянет вниз. Морти открывает рот и чувствует, как палец Рихарта ложится на язык. Он не успел ни о чём подумать, не успел даже осознать, насколько это возбуждающе, как почему-то с силой сомкнул челюсти и ощутимо куснул этот палец. — Ах ты паршивец. — прохрипел Рихарт и без размаха хлестнул ладонью по его впалой щеке. Морти открыл глаза, застонал и, всем существом стремясь исправить свою ошибку, открыл рот и вытащил подрагивающий язык так далеко, как только мог. Он почувствовал, как пальцы Рихарта коснулись дрожащего кончика языка, и это ощущение было почему-то таким сильным, что его понесло к фишиной прямо. Рихарт тоже почувствовал это, он ускорил движения рукой. Морти затих, задержал дыхание, ему было так хорошо, что стало вдруг страшно, накатила внезапная паника, он начал что-то глупое говорить высоким от страха голосом, но Рихарт накрыл его рот ладонью и неумолимо продолжил дрочить ему. Морти откинулся на спину, конвульсивно выгнулся и кончил, почему-то снова приоткрыв рот и высунув язык. Спустя десяток секунд оглушительной тишины он лежал с закрытыми глазами, шумно дышал и бессильно свесил правую руку до самого пола. Под закрытыми веками двигались звёзды, бесконечные галактики, термоядерный синтез и рождение сверхновой, жёлтая футболка, гараж в непримечательном американском доме, пронзительные серые глаза человека, которого он любит так сильно, что готов умереть за него. Ему почему-то хотелось плакать. — Руки вверх! Руки! — в дверном проёме стоял человек с винтовкой. Морти спешно застегнул штаны, встал и поднял руки. Рихарта нигде не видно. Любая пуля целится в меня, каждое лезвие ищет моё горло. Ты забыл меня убить перед тем, как уйти. Ты забыл, что мы с тобой — части одной истории и нас соединит снова сила притяжения. Мне так больно, твоё имя пульсирует во мне застрявшим осколком. Рихарт, где ты? Где ты, Рик? Рик, я достану тебя, даже если ты уже мёртв, я клянусь, ёбанный ты кусок мудака. Я достану тебя и убью второй раз: встреть свою судьбу коллапсирующей звезды. Верни меня. Шумы и искажения, перераспределение атомов и новые границы предметов. Гул возрастающей неопределённости. — Рихарт! — Я здесь! Мортимер? Ты жив? Его голубые глаза сияют на чёрном от грязи лице. Рик улыбается, поправляет каску. Улыбка его тёплая, искренняя и обещающая что-то очень интересное. — Ага, — невольно улыбается в ответ Морти. — Несмотря на то, что ты сдал меня красным. Рихарт вздыхает, не сводя с него глаз. А Морти в эту секунду даже не хочет знать предысторию, потому что Рик, который смотрит на него сейчас, безоговорочно и безнадёжно влюблён в него. — У тебя есть портальная пушка? — Чего, блять? — щурится Рихарт. — О! — кивает Морти с улыбкой. — Значит, ты не такой уж и мудак. — Чего-о, блять? — Рихарт хмурится и трёт виски, на его лице отпечаталось повышенное охуевание от происходящего. — Не бери в голову, — беззаботно бросает Морти и осматривается. — Берлин? Мы его ещё не сдали? — Сука, ты у меня за такие разговоры сейчас сам словишь кое-что в голову. Рихарт не шутит, дуло его пистолета направлено прямо на Морти. — П-п-п-погоди, Рик, то есть, Рихарт… Я просто ещё не р-р-разобрался во всём этом, ну, блин, понимаешь… Жарко ещё в этой вашей… то есть, нашей форме… М-м-мне припекло голову немного, окей? Ну и если тебя это ус-успокоит, то ты вполне себе мудак, ладно? Рихарт смеётся и смотрит на заикающегося и покрасневшего Морти, как кот на сало. И вдруг звуки исчезают. Рихарт что-то командует, ещё несколько солдат из его группы бегут, а Морти смотрит перед собой, выпучив глаза, и поймав оглушительную тишину после взрыва. Рихарт орёт на него, но ни звука не долетает. Он в животном ужасе от того, насколько близко был нечеловеческий грохот. Он не может сделать ни одного движения. Рихарт хватает его за шкирку, как котёнка, и тащит по обломкам. Над головой пролетают бомбардировщики. В голове душная, невыносимая тишина. Оба Морти молчат. Не видно ни одной звезды, всё в дыму, пепле и пыли. Под ногами осколки и трупы, впереди — раздавленная, побеждённая Германия. Позади — бесполезные, ненужные жертвы. Мир кончается под грохот падающих зданий и вой ветра в руинах. Оба Морти слушают эту музыку поражения. — Твой Рихарт… Он никогда не вернётся с войны. — Почему? — Потому, что она — его единственный дом. Он не умеет и не хочет жить иначе. — А твой… Твой Рик? — Мой Рик… Он из тех, кто развязывает войны, понимаешь? — Нет. Я уже ничего не понимаю. — Держись, приятель. Ты… Ты через пару лет будешь в порядке. — Откуда ты знаешь? Я листаю время, как книгу, слой за слоем, слово за словом. Я двигаюсь вперёд, потом назад, потом снова вперёд, пока не смажутся все отличия между «потом» и «прежде». Мне сложно сосредоточиться на этой минуте. Мне сложно задержать на более, чем… — А твой… Твой Рик? — Он… Он из тех, кто развязывает войны. — Но ты всё равно любишь его? Рихарт кричит, но звон в ушах мешает его расслышать. Грохот, падающие обломки зданий, Морти держит Рихарта за руку и бежит за ним сквозь дым Второй мировой. Они оба смертники, но голос в его голове говорит, что у него есть шанс после поражения. Надо только отпустить его руку — и отпустить рыдающую, растерзанную, вырывающуюся страну. Но Мортимер упрямо бежит по берлинским разбомбленным улицам. Упрямо сопротивляется. Потому, что таков приказ. И связи более прочной он ещё не знает. Над перекрёстком снег. Серый снег. И совсем не холодный. Пепел кружится и ложится на обломки и чьи-то тела. Серые безжизненные бабочки. Что же мы наделали. — Сопли собери, кусок, блять, ноющего дерьма, у нас тут есть пара незавершённых дел! — Рихарт снова хватает Морти за форму и почти волочит куда-то. Морти некоторое время соображает. Это не похоже на Рихарта, но какой из Риков сейчас внутри? — Хайль Гитлер! — пищит он так громко, чтобы было слышно не только Рихарту, но и нескольким солдатам, проходящим мимо. — А? — оборачивается тот и сверлит Морти холодным взглядом. Морти качает головой, и Рихарт продолжает тянуть его куда-то. — На тебе даже нет оружия? Где ты его проебал? — Я… Я не знаю. Я только вернулся от красных. — Блин… — Что. Что ты собираешься сделать? Нет! НЕТ! Я тебе не позволю! Одной рукой Морти выхватил из кобуры пистолет Рихарта и нацелился ему в спину, другой рукой попытался сам же у себя выбить пистолет. Рихарт обернулся и достал из-за голенища нож. — Нет! НЕТ! НЕ ТРОЖЬ ЕГО! — Это не он, чёртов ты фанатик! — Я не дам тебе!.. Выстрел. Ещё один. И ещё. Несколько секунд дымного неба — и Морти падает в темноту.