Драконы и сокровища

      Альморет совершил множество ошибок, теперь он видел это ясно. Главной своей промашкой, на данном этапе, было полагать, что Теодора осталась прежней, спустя почти пятьдесят лет. Она была демоном уже многие десятилетия, сменила не одно имя, каждый раз сбрасывая старое, сбрасывая кожу, нигде не прирастая и не пуская корни. Он сделал ее изгоем, оторванной пуговицей и пустым сосудом.       В глубине души Джон хотел бы ненавидеть ее за издевательства над ним, в виде видений, которым она обучилась и которыми его мучила (рыжие локоны, русые волны, пепельные пряди), но он знал, что это не ее вина. После всего, что он сделал с ней (одинокой, бесплодной). После всего, что у нее могло бы быть, но никогда не будет, где бы и с кем бы она не была.       Однако, как он понял после, не только обида говорила в ней и толкала Эйвери на такие поступки. При жизни она была доброй душой, хоть и местами резкой и упрямой (молодая, искушенная, самоуверенная), но не человека он воскресил. Джон не продлил ее смертную жизнь в обмен на душу, он отдал ей часть своей энергии, сделав бессмертной. Возможно, в журналистке и осталась толика ее самой, но факт остается фактом: она не беременеет не потому, что бессмертна, а потому, что она и не человек вовсе. И чем больше ее бренное тело ходит по земле, тем больше от демона в ней.       Они с доктором — одна сущность, расколотая надвое, вот только детали соединить не получится: часть Теодоры больше, она темная, с острыми углами, неровная, об нее легко порезаться; часть Джона обломана, сточена, все его углы Том самолично шлифовал, целовал и сглаживал (я бы никогда так с тобой не поступил, даже если бы это помогло тебе увидеть, как я люблю тебя.). Они не должны ничего чувствовать, но так же, как Теодора наполовину полна ярости и одиночества, он на половину состоит из боли и раскаянья.       Альморет не хочет видеть всех этих людей (что-то из прошлого), но Теодора упрямо посылает ему видения (смотри, Джон, смотри), и ни бодрствуя, ни в астрале, он не может сбежать от них. Его веки будто свинцовые, и он устало прикрывает их, или, быть может, зажмуривает в испуге, но он все равно видит их рыжие локоны, русые волны, пепельные пряди. На обратной стороне его век замысловатый рисунок, где голые Теодора, Лоуренс, Фридрих и Йоке совокупляются на его треклятой софе. Виновница видения сидит посередине, будто Королева Англии, а трое ее друзей (их друзей) — ее поданные, окружили ее, готовые ублажать и выполнять ее приказы.       Миниатюрная Ван дер Люссе, устроилась у своей госпожи между ног, и ее миленькая головка с аккуратной прической (волосок к волоску), двигается назад и вперед, удовлетворяя Теодору своим языком. Этот немецкий солдат, мальчик двадцати лет, высокий и жилистый, сжимает левую грудь Доры длинными, музыкальными пальцами (изящнее чем у Джона, достойнее) и прикладывается к ее соску влажными губами, отчего журналистка откидывается назад и выгибается всем телом. Лоуренс Баркли, как самый нахальный из них, запрокинув одну ногу на тахту, в нетерпении сжимал свой член в руке, ожидая, когда хозяйка иллюзий соблаговолит принять его в тепло своего рта. Они ничего не говорят, но Джон все равно слышит их голоса. Они говорят: "mein Schatz" , "милая" , "Шери" . Он хочет закрыть уши, убежать, но куда бы не пошел, и чтобы не сделал, везде и всегда он слышит и видит их. — Прекрати это, я прошу тебя! — Кричит он измученный, а вокруг ничего, кроме пустоты, тахты и голых тел, ничего, кроме прошлого, разбитых сердец и вкуса пепла во рту. — Я ничего не делаю, Джон, — отвечает Теодора, не раскрывая рта, но смотрит ему в глаза (черные, всегда черные). — Это только в твоей голове, Джон. Только я в твоей голове, Джон.       Это больно, и Альморет хочет уйти, но не может сбежать от своих мыслей.