A Drop In The Ocean

Ледяные брызги попадают ей на лицо, она смахивает их, не обращая внимания на то, что черный океан раскачивает их лодку. Мантия защищает ее костюм от брызг, а грелка согревает ее. Но не пасмурное небо над головой и не холодная вода внизу действуют ей на нервы. Ее живот не сворачивается в знак протеста из-за раскачивания лодки. Ее кожа не покрывается мурашками, когда она возражает против того, что сидящая сзади фигура в капюшоне ведет их к цели. Даже самый счастливый человек почувствовал бы, как из него уходит жизнь по мере приближения зловещего здания. Они находятся в миле от входа — единственного входа. Все воздушное движение контролируется. Сидя прямо, она смотрит на солнце на горизонте, зная, что за последние сто лет золотые лучи ни разу не коснулись поверхности Азкабана. Она задаётся вопросом, не магия ли это, которая держит солнце на расстоянии. Над головой проплывают облака, одни из которых бесконечно клубятся, а другие вьются и скользят. Внушительное здание наводит страх на всех, кто находится рядом, воздух спёрт и пропитан запахом морских водорослей. Когда лодка преодолевает последние волны, сквозь металлические решетки на нее смотрит бледное лицо, похожее на скелет. Белые пальцы просовываются сквозь решетку, резко контрастируя с черным зданием. Его глаза смотрят на нее с тоской, и она отворачивается. Поднявшись со своего места, она ступает на сушу, прежде чем лодка успевает причалить, не обращая внимания на предлагаемые руки помощи. Ноги сами несут ее по деревянному причалу к каменным ступеням, где в конце она упирается руками в липкую мокрую дверь. С лязгом, похожим на звон колокольчика, отпирается засов, и дверь медленно открывается. Она ждёт, пока дверь полностью распахнется, и только после этого переступает порог, щёлкая каблуками по камню. Азкабан словно создан природой, рождённая из камня тюрьма. Стены пропитаны сыростью, в углах растет мох. — Мисс Грейнджер! — окликает ее пухлый волшебник, ковыляя навстречу. Волшебник невысокого роста, с пухлыми щеками и большими кустистыми усами. Его мантия безупречна, на ней нет ни пятнышка грязи, и она борется с желанием закатить глаза. Такая забота и внимание к своему внешнему виду, когда вокруг него стены пропитаны смертью и болезнью. — Я — главный медик Грин, для меня большая честь наконец-то познакомиться с вами, — он протягивает руку, она отказывается, она не находит чести в месте, где обращаются бесчеловечно. — У меня плотный график, мистер Грин, — сухо отвечает она. — Конечно, — улыбка фальшива, а глаза выдают его презрение. — Вы понимаете, что мы не можем позволить вам войти с вашей палочкой, заключенные находятся под охраной, но мы никогда… — Я оставила свою палочку на суше. — Она прерывает его, прежде чем шагнуть вперед. — Может быть, продолжим? Если новость о том, что она оставила свою палочку, и озадачивает его, он не показывает виду. Он был бы глупцом, если бы думал, что она беззащитна без своей палочки, она — Невыразимец, а их тренировки вдвое сложнее, чем у Авроров. Их учат думать и действовать как с палочкой, так и без нее. — Мартин проводит вас к заключенному, — Грин продолжает, кивая на охранника, стоящего у ворот внутренней тюрьмы. — Пожалуйста, не проходите мимо этажа чар, они там для вашей же защиты. Гермиона лишь кивает в ответ и, бросив на Грина последний взгляд, отворачивается, пока Мартин отпирает металлические ворота. Скрип эхом отдается в крошечной комнате, и она проходит в темноту, где мерцают маленькие факелы, свидетельствующие об их присутствии. Она следует за Мартином сквозь мрак, не обращая внимания на тени, которые цепляются за ее существо. Вдалеке раздаются крики, напоминающие возню животных в зоопарке, они проходят через дверь и еще одну. Они идут по длинному извилистому коридору, поднимаясь по скользким каменным ступеням мимо лепных стен. Ее ноги шлепают по лужам, грязная вода задерживается на ее ботинках, а из соседних камер доносятся кошачьи крики сокамерников, которые мельком взглядывают на нее. Мартин ни на что не реагирует: он идет с идеальной осанкой, его лицо бесстрастно, серые глаза сканируют отдельные блоки камеры. Он зевает, пожимая плечами, и Гермиона сопротивляется качанию головой. Они шагают к лифту, и дверь с лязгом захлопывается. В отличие от министерства, поездка проходит медленно, если не сказать немного шатко, но здесь нет ручек, за которые можно было бы держаться, а Гермиона уверенно стоит на ногах — за долгие годы путешествий по министерству она уже привыкла к этому. Они останавливаются, когда дверь с грохотом распахивается, и входят одним шагом, не оглядываясь. Ледяной воздух проникает в помещение, по позвоночнику Гермионы пробегает холодок, а на стене крупными жирными буквами черной краской написано: Отделение строгого режима Воздух густой от чар, почти удушающий; она передергивает плечами от дискомфорта, заслужив взгляд Мартина. За годы работы у нее развился дар распознавать чары, что несколько раз спасало жизнь ей и её коллегам в полевых условиях. Тем не менее, о ее даре никто не знает, вместо этого она научилась скрывать свой дискомфорт от магии, но здесь она почти как газ в воздухе. Охранник останавливает их у металлических ворот, и она использует небольшую передышку, чтобы справиться с дискомфортом, быстро делая глубокие вдохи, не обращая внимания на покалывание в руке. Ворота не издают ни звука, но каким-то образом заключенные знают, что ворота открылись. Внутри разгорается истерия, по коридору разносятся крики, обзывательства и нечеловеческие звуки. Через окно она видит Дементора, который кружит неподалёку, исследуя шум. — Когда будете готовы, мэм, — говорит охранник, она посылает ему небольшую улыбку и заходит в отделение Строгого режима. Мартин занимает место впереди. По обе стороны от нее проходят две красные линии, и ей хватает ума не пересекать их, несмотря на протянутые руки, пытающиеся схватить ее. Чары также окружают каждую из отдельных камер, даже с металлическими решетками, но министерство не рискует. Они не хотят нового побега. Еще больше дементоров, контролирующих только отделение Строгого режима, еще больше охранников, обученных рукопашному бою, которым не разрешается проносить свои палочки мимо главного входа. В каждой отдельной камере есть одно окно и одна дверь с металлической решеткой, также защищенная чарами. Если заключенный высунет конечность за пределы решетки, ее ударит током. Ток жалит, а при длительном воздействии может вызвать настоящую боль. И все же они пытаются, руки вырываются, хватают… руки скелета, думает она. Чисто белые, костяные, их легко принять за конечности мертвецов. Лица выглядывают из мрака, некоторые она узнает, некоторые из тех, кого она сюда поместила, а других она никогда раньше не видела. Они плюют ей под ноги, проклинают из тени, а другие просят и умоляют ее, обращаясь ко всем, кто их слушает. — Я невиновен. — Мерзкая грязнокровка! — Шлюха грязнокровная… — Спаси меня… пожалуйста, не дай им поцеловать меня… Пожалуйста! — Ты трус, Дикарь! Прими свое наказание! Она игнорирует все это, даже тех, кто опускается до того, что мочится, к счастью, они находятся на достаточном расстоянии, чтобы не ощущать мерзкого запаха. У нее сворачивается желудок, когда она проходит мимо особенно отвратительной камеры, оставленной открытой, кровать перекошена, стены исцарапаны, на белом матрасе темно-красные пятна. — Перерезал себе запястья, — говорит ей Мартин. — Трус. Она оглядывает камеру: труса не видно, только останки отчаявшегося человека. Она не испытывает особых угрызений совести по поводу напрасной траты жизни. Они останавливаются, и Мартин заглядывает в пустую камеру — камеру, которая оставалась пустой с тех пор, как она начала ее посещать. Камера, в которую каждый охранник заглядывает. Это первый раз, когда они остановились, первая возможность спросить. — Что такого особенного в этой камере? — спрашивает Гермиона, понимая, как тихо стало среди заключенных. — Это ее камера, — Мартин шепчет, и на его лице впервые мелькают эмоции; зрачки расширяются, язык высовывается и увлажняет губы. — Мы ждем, когда она вернется домой. Эти слова пробирают ее до костей, и она впервые заглядывает в камеру как следует. Шагнув вперед, она пересекает красную линию, и заключенные робко затихают, наблюдая за ее действиями. Только дураки переступают черту, но все знают, что она не дура. Она подходит к решетке, и минимальный свет освещает камеру. Пустые цепи висят на стене, следы царапин украшают каждый сантиметр камней, когда ее рука касается холодного металла. Кричит! Она кричит каждый день от досады… от злости, в которой она уже не уверена. Цепи гремят, она тянет за них. Последняя неудачная попытка сбежать. Она пинает стену, еще один сломанный палец… Она кричит. Ее ногти впиваются в камень, заставляя его крошиться под ее пальцами. Она цепляется за бестелесную магию… Бесполезно. «Круцио!» Бесполезно. Она кричит. Ее рука соприкасается с металлом, и в камере появляется еда. Она пинком отправляет ее в проходящего мимо охранника. Они ругаются. Она плюет, они предупреждают, но не входят. Она поворачивается к окну. Дементоры меняются, ее Лорд восстает. Ещё один шанс. Открыв глаза, Гермиона оглядывает комнату, чувствуя на себе пронзительный взгляд. Мартин наблюдает за ней, и от этого взгляда по коже бегут мурашки. Она делает шаг назад через линию, понимая, что камера позади тоже пуста. — Мы должны оставлять ее пустой. На случай, если она вернется. Она странно контролирует других сокамерников, последний напротив нее повесился… на цепях. Однако на этот раз мы подготовились. Когда наша девочка вернется домой, мы будем все контролировать. Гермиона улыбается, что заставляет Мартина нахмуриться, и это ее радует. — Волдеморт не мог контролировать ее… почему вы думаете, что сможете? Сглотнув при упоминании этого имени, Мартин пожимает плечами, пытаясь восстановить композицию. — Вы с ней знакомы… — И мой тебе совет, Мартин: те, кто танцует с демонами и чертями, процветают в адских дырах. Беллатрикс безопаснее для всех — на свободе. Ни один смертный не сможет управлять ею. — Лучшие уже пытались… Последнюю мысль она не озвучивает. — Может быть, продолжим? Мартин кивает, отворачивается от камеры, в которой ожидает его приз. Он умрет. Она узнает шепот, она чувствует запах смерти на Мартине, и его время близко к концу. Однако предупреждать его бессмысленно. Он ей безразличен. Она бросает последний взгляд на камеру, шепот времени все еще покалывает в ее жилах; ей нравится способность иногда видеть. — Мисс Грейнджер, — слышится шипение, и она смотрит в жалкие серые глаза. — Малфой. — Она приветствует его. Люциус Малфой — ее бывший враг, хотя теперь она не знает, как его называть. Жалко, наверное, его некогда светлые волосы засалились, пряди начали выпадать. Его кожа стала почти серой, и некогда внушительный мужчина стал лишь тенью себя прежнего. Она видит его каждый раз, когда приезжает сюда, и знает, что она — единственная возможность прикоснуться к реальности для этого человека, который так низко пал. — Драко? — пробормотал Малфой, прислонившись к решетке — неужели ему нравится боль? С другой стороны, это единственное, что ему осталось чувствовать? — Все в порядке, я слышала, он каждый год читает в Хогвартсе лекции по Окклюменции. — Из него вышел бы отличный профессор. Гермиона не находит причин для того, чтобы разрушить мечту этого человека, не находит необходимости сообщать отцу, что его сын никогда не станет профессором Хогвартса. Единственная причина, по которой он читает лекции, — это его сделка с МакГонагалл. Волонтерская работа идет человеку на пользу. Драко работает в коммерческом отделе Министерства магии. Не так престижно, как кажется. Бумажная волокита далека от тех мечтаний, о которых Драко когда-то думал. — Они переносят мой суд, — Для нее это не новость, они просили ее дать показания. Она отказалась. — Удачи. — Она желает ему всего наилучшего, все, что угодно, лишь бы он вышел из отделения Строгого режима. Подальше от смертной двери. — Спасибо…- Малфой смотрит ей вслед. Они продолжают свое маленькое путешествие по камере смертников, их окликают, но заключенные затихают, не получая достаточного количества питательных веществ для длительной энергии. Они проходят мимо еще одной пустой камеры… Заключенный 132… ее заключенный, тот, к кому она пришла. Небольшая комната для допросов находится в конце блока, она могла бы воспользоваться теми, что находятся в основании здания, но ей удобно напоминать своим подозреваемым, где они находятся. Они достигли низшей точки, и единственный выход — это Гермиона. Последняя сделка может помочь или сломать их. — У вас есть тридцать минут, не принимайте ничего от пленника, не наклоняйтесь к нему близко, не провоцируйте его. Если потребуется помощь, мы находимся за дверью, — Мартин сообщает ей правила, которые она знает наизусть. Она кивает в знак согласия, ей известно о несчастных случаях, которые происходят, когда люди игнорируют правила. Гермиона уверена в своих силах, но отчаяние — тоже сильный мотив. В отчаянии заключённых в этом блоке сомневаться не приходится. Дверь беззвучно открывается, и она, не задумываясь, проходит внутрь. Комната крошечная, едва хватает места для холодного металлического стола, тем не менее, она занимает место напротив ожидающей пленницы. Под вьющимися седыми волосами на нее смотрят сощуренные глаза, в оскале видны желто-черные зубы, а зеленые глаза оценивающе оглядывают Гермиону. Пульсирующая вена на шее — единственный признак накопившегося гнева, скрытого в худощавом теле напротив. — Доброе утро, — Гермиона приветствует ее совсем не так, как она представляла себе в субботу. — Правда? — резкий ответ. — Трудно сказать. Улыбаясь, Гермиона опускается на свое место, но это никак не влияет на женщину. Челюсть сжимается. — Как поживаешь, Клара? — Не называй меня Кларой! — Она плюется, слюна попадает на щеку Гермионы. Вздохнув, Гермиона вытирает ее рукавом. — Для тебя Борн. Миссис Борн. — Ваш муж умер, разве не должно быть мисс Борн? — Задавай свои вопросы, грязнокровка, я не хочу больше ни секунды смотреть на твое лицо. — Миссис Борн рычит. — Очень хорошо. — Гермиона соглашается, отбрасывая такт, и переходит к прямому подходу. — Где ваш сын, Айзек Борн? — Не знаю. — Вы с ним общались? — Я в тюрьме. — Письма? — Нет. — Есть ли у вас какие-либо соображения относительно его местонахождения, с кем он может поддерживать связь или каковы его планы? — Нет, нет и еще раз нет! — Отвечает миссис Борн. — А теперь, если это все, у меня есть дела. Цепи звенят о стол, когда миссис Борн поднимается со стула. — Сядьте. — Гермиона предупреждает, и веселье исчезает из ее голоса. Миссис Борн медленно садится. — Давайте проясним ситуацию: ваш сын Айзек угрожал Министерству. Он уже разыскивается для допроса в связи с последними событиями, а не только в связи с тем, что является одним из последователей Волдеморта. — Айзек — не Пожиратель смерти! — кричит миссис Борн, ударяя кулаком по столу. — Улики показывают обратное. — Мой сын не Пожиратель смерти и никогда им не был! Он делал то, что должен, чтобы выжить, он был активистом, да, но не убийцей. Он надеялся уничтожить Волдеморта изнутри. — Тогда зачем его защищать? Если он невиновен, почему он бежит? — Потому что Министерство несовершенно, они сажают всех в тюрьму, не проводя справедливых судебных разбирательств. Улыбающаяся Гермиона покачивает головой, они разговаривали об этом последние два месяца, и это ни к чему не привело. — Где твой суд? — требует миссис Борн. — Простите? — Гермиона спрашивает, она не знала, что сделала что-то незаконное. — О, удивительные Невыразимцы, как только все пошло наперекосяк, вы были первыми, кто покинул корабль. Кто вступил в ряды Волдеморта, так это Невыразимцы. Мы все знаем, что ваша партия сделала во время войны. Гермиона пожимает плечами и ухмыляется. — До моего времени. Сузив глаза, миссис Борн громко вздыхает. — Но это то, чем ты являешься. Невыразимец. Не видишь зла, не слышишь зла… не говоришь зла. Вы закрываете глаза на всех, на все неправильные поступки до тех пор, пока это выгодно вам. — Мы обсуждаем это каждый раз, когда я приезжаю, — Гермиона вздыхает, понимая, что ей все-таки придется разыграть свою козырную карту. — Что такое Пандора? Вопрос отскакивает от стен, отдаваясь эхом в тесном пространстве комнаты. Над ними повисает тишина, и только за дверью слышатся шарканье охранника. Склонив голову набок, Гермиона оглядывает сидящую перед ней пожилую женщину. — Кажется, это браслет, который маглы носят на память. — Не играй со мной в дурочку! — Борн надувается, хлопнув рукой по столу. — Что такое Пандора? — Единственное, что, по-моему, вы имеете в виду, это ящик Пандоры — маггловская легенда… — НЕТ! — Раздражённые глаза смотрят на неё с другого конца стола. — Пандора — это секрет, который охраняют Невыразимцы, что-то такое тайное, что люди умирают за него. — Простите, мисс Борн, я не знаю, что вы имеете в виду. Из её горла вырывается язвительный смех — звук, которого не было слышно уже очень давно, почти животный. Приподняв бровь, Гермиона ждет, пока пройдет момент безумия, откладывая знания о Пандоре на потом. — Мое время поджимает, поэтому я скажу прямо: ваш сын угрожал министру магии. — С бледных губ срывается шипение. — В результате он объявлен в розыск. Я не могу гарантировать его безопасность, особенно теперь, когда мы не единственные, кто за ним охотится. — Нет… — Еще одно низкое шипение, почти прерывистый шепот. — Она убьет его. — Если то, что ты говоришь, правда, и Айзек был одним из тех, кто пытался уничтожить Волдеморта изнутри, я сомневаюсь, что она пощадит его. — Мой мальчик не такое чудовище, каким вы его считаете. — Помогите мне помочь ему, — умоляет Гермиона. — У моей отчужденной тети есть дочь, мы с ней близки. — Отчужденная? — спрашивает Гермиона, стараясь не терять надежды, ведь все это могло быть очередным обманом. — Магглы… Оба они магглы, у нее есть дом в Кенте, Айзек часто приезжал туда. Это единственное место, куда он мог поехать. — Мне нужен адрес. — Бумагу. — Простое требование. Покопавшись в блузке, она достаёт пергамент и маггловскую ручку. Не обращая внимания на кислый взгляд, Гермиона просит ведьму написать адрес. Написанное едва читается, но это больше, чем им удалось вытянуть из старухи. Стук в дверь предупреждает, что у них осталось всего несколько минут; она действительно наслаждалась властью Невыразимца. Если дверь закрыта, то войти могут только высокопоставленные чиновники Министерства. Встав, Гермиона кладет в карман единственную имеющуюся у неё зацепку, собираясь передать её начальству, пусть оно с этим разбирается. Возможно, они подождут до понедельника; она бы с удовольствием поработала. Цепи зазвенели, ударяясь о стол, когда грубая рука хватает Гермиону за запястье, заставляя ее посмотреть в глаза ведьме. — Мой сын невиновен. Отпустив Гермиону, мисс Борн опускается на стул и смотрит вдаль, ожидая, когда за ней придёт охранник. Выпрямившись, Гермиона убирает складки с пиджака и стучит в дверь. Пора уходить. Уйти удается быстрее, чем войти, и по дороге она почти не обращает внимания ни на заключенных, ни на охранников. Мистер Грин не выходит из своего кабинета, чтобы попрощаться с ней, а Мартин лишь коротко кивает ей, когда она выходит из здания. Посадка в лодку приносит облегчение, которое может понять только тот, кто оставил Азкабан позади. Лодка движется по океану быстрее, возможно, они попали в нужный прилив, а может быть, и сама лодка хочет сбежать. Скелетное лицо все еще смотрит ей вслед… Ждет, что их кто-то навестит. Она не оглядывается.

~~~~~~ Глава вторая ~~~~~

Вздох вырвался из ее губ, когда она расслабляется на кухне, где на заднем плане тихо играет радио. Вино и паста — прекрасный способ отдохнуть; горячая ванна, принятая ранее, избавляет её от запаха Азкабана, кожа краснеет. Не самое любимое место для посещения, но работа есть работа, и она не может быть такой, как ей хочется. Вид живых мертвецов заставляет ее задаваться вопросами, которые лучше держать под замком в самых глубоких уголках своего сознания, и прогонять эти мысли с помощью чиабатты и соуса. Она оставляет свой рабочий блокнот наверху с единственным намерением расслабиться. Она уже начинает жалеть об этом решении. Гермиона мысленно мечтала, что в ближайшие пару дней позвонит маме и поздравит ее с днем рождения. Взяв последний кусочек чиабатты, она обмакивает его в оставшийся соус, после чего полностью откидывается на спинку стула. С губ срывается зевок, и она задумывается о том, чтобы лечь спать пораньше: завтра ей не надо работать, а Рон уехал по делам. Возможно, она наконец-то досмотрит «Плохих парней». Звонок выводит ее из задумчивости. Наверное, рано ложиться не стоит, и она с ворчанием опускает тарелку в таз с мыльной водой и направляется к двери. Часы щебечут, сообщая, что уже 10:30 — слишком радостно для цифровых часов. С щелчком она отпирает засов, недоумевая, кто мог побеспокоить ее в столь поздний час. Она надеется, что это не один из друзей Рона: она сейчас не в том настроении, чтобы разбираться с ними. Небольшая щеколда отпирает дверь, и Гермиона отступает назад с удивлением на лице. Этого она никак не ожидала. — Джинни? Рада тебя видеть! — Гермиона радостно приветствует свою слегка промокшую подругу: когда это начался дождь? — Привет, Миона, можно войти? Кивнув, Гермиона отходит в сторону, отмечает отстраненный тон, ссутуленные плечи и, глядя, как Джинни прохаживается мимо, засунув руки в карманы, интересуется, когда закончился ее квиддичный тур. Следуя за Джинни на кухню, Гермиона направляется за вином, предчувствуя, что оно ей понадобится. Джинни тоже не теряет времени даром: она уже в холодильнике и берет пиво своего брата, а затем пробирается к столу. — Как работа? — спрашивает Джинни, садясь за стол. — Нормально. — Гермиона отвечает, прислонившись к стойке и приподняв бровь. — Абсолютный Невыразимец. Наверное, раздражает, когда не можешь поговорить о работе. — Я стерва по отношению к своим коллегам, но ты пришла сюда не для того, чтобы говорить о работе. — Гермиона подводит итог, ее подруга слегка улыбается. — Я просто… — Джинни запинается, на ее лице появляется выражение растерянности. Никогда еще Гермиона не видела свою подругу такой неуверенной. Джинни — вспыльчивая лучшая подруга, не знающая пререканий, та, кому Гермиона иногда завидовала, что она может просто действовать. Действовать с благими намерениями и выходить победителем. Джинни слушала своё сердце и очень редко сомневалась в его намерениях, от чего Гермиона давно отказалась. Даже в пылу сражения Джинни боролась изо всех сил, никогда не дрогнув, как истинная гриффиндорка, до конца. Но с таким нерешительным человеком, как сейчас, Гермиона не сталкивалась. Они вместе ходили за выпивкой, по магазинам, спорили друг с другом, но чтобы Джинни пришла к ней с душевной проблемой — такого их дружба не испытывала. По правде говоря, Гермиона не очень хорошо умела давать сердечные рекомендации, ее советы сбивали с пути и разбивали сердце, не то чтобы ее друзья знали об этом, конечно. — Слушай, это была глупая идея, — бормочет Джинни, поднимаясь со своего места. — Ты уже здесь, — замечает Гермиона, запрыгивая на стойку. — С таким же успехом можно допить пиво твоего брата, он бы не хотел, чтобы ты тратила его впустую. Это неубедительная попытка, но какая-то часть ее души хочет знать, что происходит в голове Джинни, что заставило ее вообще прийти к Гермионе. Ей неловко, что она должна делать это из заботы о своей подруге, и она действительно заботится, но она не может удержаться от любопытства. — Очень верно, — коротко улыбается Джинни, поднося бутылку к губам. Гермиона задается вопросом, не собирается ли ведьма выпить пиво одним махом, чтобы оправдать свой уход, но она не делает этого, а делает самый маленький глоток и снова опускается в кресло. Джинни, возившаяся с этикеткой своей бутылки, кажется, потерялась в собственном мире. — Как квиддич? — спрашивает Гермиона, надеясь нарушить неловкое молчание. — Хорошо, мы выиграли две последние игры. — Джинни отвечает с яркой улыбкой. — Рональд уехал на работу, — Гермиона неопределенно указывает на пустой стул, который обычно занимал Рон. — Мама сказала мне. Значит, не семейные проблемы. — Как Гарри? — Последняя попытка. — Я не знаю. — Ты не знаешь? — недоверчиво отвечает Гермиона. — Я еще не была дома. — Но твой турнир закончился? — Не совсем, у нас перерыв, одна из игр была отложена из-за непогоды. — Тогда почему ты здесь? — Джинни бросает на нее острый взгляд, и Гермиона морщится от собственного нетактичного вопроса; она и не собиралась его задавать. — Мы расстались не на лучшей ноте перед тем, как я уехала на турнир… — Гермиона кивает, чувствуя себя одной из тех кивающих игрушек, которые есть у магглов. Застрявшая в повторении и совершенно бесполезная для чего-либо еще. — Гарри хочет детей. Конечно, Гарри хочет детей, осиротевший ребенок, нежеланный тетей и дядей — это все должно было побудить ее друга, ориентированного на семью, стать самым лучшим отцом, какой только может быть. Джинни, младшая из большой семьи братьев и сестёр, стала бы для него прекрасной парой; они были предназначены друг для друга. — Но я не знаю, хочу ли я. О. Что ж, это перечеркнуло теорию Гермионы. — Вы ссорились по этому поводу? — Да, — бездушный ответ. — Послушай, Джинни… — Гермиона ставить свой стакан. — Не слишком ли рано, тебе не кажется? — Джинни прерывает ее, поднимаясь со своего места и начиная расхаживать. — Я имею в виду, что моя карьера только началась, а он хочет ребенка. Конечно, для него это хорошо; он будет ходить на работу, когда я буду сидеть с ним дома, но я не смогу полететь играть в квиддич, Гермиона. Это слишком опасно для будущего ребёнка, а когда он родится, я буду сидеть дома и ухаживать за ним. Все накопившиеся эмоции наконец-то вырвались наружу, и Джинни разразилась гневной речью. — Да он только что об этом сказал! За ужином, между прочим, я хочу детей! Кто, черт возьми, так делает?! — Гарри никогда не был деликатен, — Бормочет Гермиона, гадая, когда же ей удастся снова дать подзатыльник другу. — И ты говоришь мне! Я на него набросилась, он ответил, а потом он прислал мне письмо во время моего тура, как будто ничего такого не было! Гермиона делает мысленную заметку, что надо бы поговорить со своим лучшим другом, ему бы не помешала хорошая взбучка. — А еще есть ты! — Я? — спрашивает Гермиона, не в силах сдержать растерянность в голосе. Она не понимает, какое отношение она имеет к этой семейной драме. — Он тебя боготворит! В его глазах ты не можешь сделать ни одной плохой вещи. Когда я возвращаюсь, мы разговариваем, а потом он рассказывает, чем ты занималась. — Джинни, мы просто… — Друзья, да, я знаю, он тоже часто так говорит. Ты для него как сестра, только ты говорила, что Рон для тебя как брат, и вы оба встречались. Джинни обвиняет Гермиону в том, что она спала с Гарри? Откуда все это взялось? — Мне просто нужно знать, потому что он сказал кое-что недавно, и я не могу выбросить это из головы. Ты даже не ходишь на свидания, — так вот почему Джинни постоянно присылала к ней ухажеров, надеясь отвлечь ее от Гарри? — Всех, кого я пытаюсь свести с тобой, посылают куда подальше, и это очень горячие или умные парни, которых ты… почему ты смеешься? Гермиона не могла сдержаться — все это было просто абсурдно. — Извини, это просто смешно. — Почему это так смешно? — взвивается Джинни. — Я лесбиянка, Джинни! — бросает Гермиона, все еще смеясь. — Мне нравятся женщины. Джинни, потрясенная, просто смотрит на нее с открытым ртом, что заставляет Гермиону смеяться еще сильнее. Даже когда Джинни падает на стул, шепча про себя «яйца Мерлина», Гермиона пытается успокоить себя. — Но тебе же нравятся парни, — возражает Джинни. — Мне нравятся парни, но не в сексуальном смысле, и не в каком-то другом, кроме дружеского. Ты никогда не задумывалась, почему твоя мама запретила мне появляться в ее доме? Она знает, что я из себя представляю, — Гермиона внутренне поморщилась от этой лжи, но технически это не было ложью, миссис Уизли не любит ее, не потому что она была лесбиянкой, скорее за девушку, в которую Гермиона влюблена. — Черт, — Джинни вздыхает. — Ты уверена? Этот вопрос заставляет ее смеяться еще больше. — Да, я уверена. — Ну я и сука! — восклицает Джинни. — Мне так жаль, я просто подумала… — Что я любила Гарри и тайно встречалась с ним, когда ты была на работе? — Она старается говорить об этом легко и радостно, но в ее словах проскальзывает молчаливый гнев. — Нет! Ну да… Мерлин, я — мудачка. — И не поспоришь. — Заткнись! — Джинни рычит, краснея от смущения, а Гермиона лишь ухмыляется в свой бокал. — Почему ты мне не сказала? Ты же знаешь, что мне было бы все равно; я же твоя подруга, Миона. — Гермиона не уверена, что сейчас это так. — Ты никогда не спрашивала. — Она смотрит, как Джинни собирается что-то ответить, но не может. Джинни любит по-своему, что даже не поинтересовалась, нужна ли Гермионе помощь. — Гарри ничего не говорил, — Джинни ворчит, потирая лицо рукой. — Гарри не знает. — Что? Все это время, Гермиона, ты не хотела никому рассказать? — По правде говоря, Джинни, я была занята, и если бы я нашла кого-то, я бы сказала, что я счастлива, как есть. Сейчас я больше сосредоточена на своей карьере, чем на любви. Что ж, это не совсем правда, она не так уж и счастлива, но не хочет искать любовь не из-за работы, а потому что боится впустить в свою жизнь кого-то еще. Никто не может сравниться. Она молчит. Она была счастлива… счастлива, живя своей маленькой жизнью… не так ли? — Черт… — бормочет Джинни, делая глоток пива. — Когда мы все успели потерять связь? Это очень хороший вопрос, — признает Гермиона, пожав плечами. Она не знает, когда они все развалились, знает только, что сейчас ничего не в порядке и дальше будет только хуже. Она пьет вино, стараясь держать свои мысли при себе, и смотрит на свою подругу, погружающуюся в жалость к себе. — Иди домой, Джинни, проведи время с Гарри… он скучает по тебе.