Город разбитых фонарей

      Дни становились короче. Грузные грязные тучи все обтирали рыхлые бока об острые крыши, то и дело прорывались ледяным дождем. Оголились деревья, гранит потемнел и крошился, штукатурка на домах пропиталась плесенью и похабщиной ярких маркеров, бесстыдно оголила края старых дореволюционных кирпичей. Кирпичи видели все: войны, голод, пули, и теперь словно бы посмеивались над людьми и их короткой памятью.       И такое здесь было. И не такое бывало.       Ветер гнал по улицам пыль и легкие «шкалики», которые распивали прямо во дворах. Бутылок было не найти, их сдавали, чтобы наскрести на следующую. Арсений шагал по неубранному, покрытому гниющей листвой тротуару, хмуро нахохлившись. В пакете на руке привычно перекатывались кефир и краюха хлеба.       В последнее время Арс плохо спал. Его растревожило разом все: и случившаяся передряга с Шастом; и детектив, требовавший времени, терпения и внимательности; и подвернувшиеся курсовые для лощеных студентиков в новеньких фирменных «Левайсах». Попов все ежился и никак не мог согреться, психовал и злился. Едва не сорвался и не закурил снова, но купленная зажигалка оказалась сломана, а спичек в доме не нашлось.       Арсения не отпускало ощущение мишени на спине. Будто случайно по касательной столкнувшись с бандитами, он резко шагнул на ярко освещенную сцену и теперь стоял там, в этом пятне, видимый всеми таинственными силами, остававшимися, в отличие от него, дурака, в тени. Ментам до него больше не было дела, в новостях о происшествии даже коротко не упомянули — подумаешь, всего-то кого избили. Ничего необычного для этих лихих дней.       И все же, ощущение не проходило. Особенно темными вечерами под шумными голыми ветками, когда в шуршащей и хихикающей темноте скамеек и детских площадок, казалось, выныривала вдруг высокая нескладная фигура, подмигивающая огоньком сигареты. Знакомая сильнее, чем требовалось. Влекущая к себе и мрачно пугающая. Но стоило броситься, как там не оказывалось никого, кроме пьяной шалой молодежи, распивающей липкий «Амаретто» или водку с «Юппи». Что-то внутри Арсения на секунду даже разочаровывалось.

***

      — Арс, да ты ебу дал, — спокойно резюмировал Серый, шумно отхлебнув чаю. Он только-только вернулся в Петербург, перегнав через всю страну очередную порцию японских машин прямиком из Владивостока, и теперь отдыхал, прежде чем отправиться в следующую поездку. Кто-кто, а вот Матвиенко смог вписаться в новый мир так аккуратно, словно был рожден для него.       Серега занимался фарцовкой еще в советские времена, толкаясь на рынках и в падиках вместо пар в университете. От армии его, как и Арсения, смогли отмазать, но если Попов верил во все, что ему рассказывали, и намеревался построить жизнь честного советского гражданина, то Серому хотелось яркого запрещенного мира жвачки, Пепси-Колы и модных джинсов с нашлепками.       После развала Союза Матвиенко, по старой памяти, попытался втесаться в круги челноков, застолбив себе пятачок на стихийном Василеостровском рынке, но после погрома афганцами с торговлей завязал.       — Ну их нахуй, этих отморозков, — мотал Сережа головой и залечивал переломанные ребра, которым досталось пинка утяжеленным стальной пластиной берцем. В то же самое время какой-то из его бесконечных приятелей предложил перегнать «Камаз» из Саратова в Москву. Сам приятель то ли водить не умел, то ли боялся не успеть вовремя, и Матвиенко, с не до конца зажившим бочиной, кренясь на одну сторону, отправился за машиной. Через пару лет он стал одним из самых известных в Петербурге перегонщиков, обжился контактами, своей «крышей» и собирался покупать третью квартиру.       — Головой-то подумай, — продолжал Матвиенко, ткнув в сторону Арсения шоколадным батончиком, который сам же и привез, — нахуй бы ты сдался этим бандитам?       — Я откуда знаю? — огрызнулся Арсений. — Может, считают, что я опасен.       — Ты? — фыркнул Серый.       Арс решил этот выпад оставить без ответа и уставился в окно:       — У меня чутье, понимаешь? Я как кожей чувствую.       — Арс, ты гонишь, — Сережа снова прихлебнул чай и аж засопел от удовольствия. Потом глянул на Арсения и сдал обороты: — Ну, купи себе перцовый баллончик, если очкуешь. Я бы предложил нож взять, — он хохотнул, — но ты же скорее себя пырнешь, чем кого-то.       — Издеваешься, — обиженно качнул головой Попов.       — Да не, просто мыслю здраво. Ты хоть знаешь, в чьи разборки влез?       — В милиции что-то говорили, — неопределенно пожал плечами Арсений. — Мужика какого-то избили, кажется из бывших военных.       Сережа приподнял бровь, но комментировать не стал.       — Ограбили, наверное. Но, понимаешь, дело ведь не в этом. Смотри, как получается: сначала я беру халтуру и придумываю персонажа. Потом встречаю его в реальной жизни. Тупо нос к носу.       Серый открыл было рот, чтобы возразить, но Арс не дал ему и слова вставить:       — Я тебе еще раз говорю, это точно он. Один в один, как я придумал. Потом по тексту Антон преследует свидетеля, который для него опасен, и я чувствую за собой слежку. Но я для него и опасен, понимаешь? Понимаешь?! Я слышал его голос, я могу сказать ментам, что он был при нападении.       — И толкнул тебя, — напомнил Матвиенко. — Что ему за это дадут? Хулиганку? Не смеши, Арс, у тебя воображение разыгралось.       Он смял упаковку от батончика и вдруг фыркнул.       — И вообще, ты к чему клонишь-то? Что ты Ванга новая? Будущее предсказываешь? Или че, Арсюх? Ну честно, звучит как бред. Да и вообще. Тебя послушать, так надо всего-то в книжке твоей написать, что Антоха перестал преследовать свидетеля и уехал в Саратов продавать развесной рис. Сбудется, зуб даю.       — Как же ты не видишь, — покачал головой Арсений и вздохнул. На Сережу он не обижался. — Все очень сходится. Представить даже не можешь как.

***

      Как связаться с его «крышей» Серый так и не рассказал, настойчиво посоветовав не пороть горячку. «Чем меньше отморозей ты будешь знать лично, тем спокойнее будет твоя жизнь», — авторитетно заявил Матвиенко и свинтил, жизнерадостно грохнув дверью напоследок.       И даже когда Арсений ясно и однозначно смог разглядеть в сумерках тощую высокую фигуру (на этот раз в тяжелой кожаной куртке!), неспешно удаляющуюся к автобусной остановке под косым дождем, он не смог убедить Сережу, насколько все серьезно.       По совету Арс купил перцовку, зачем-то разыграв целый спектакль, как выбирает ее для жены. Вопросы задавал с умным видом. Продавцу, сонному толстому мужику с синими неровными наколками на тыльных сторонах ладоней, было откровенно плевать.       Теперь вечерами Арсений ходил, крепко сжимая баллончик в кармане куртки, готовый к нападению.       Он научился замечать преследовавшую его длинную тень: в пыльном отражении пустых стекол и вечернем стылом сумраке, ловить самым краем глаза.       Переписать или стереть главу Арсений почему-то не мог. Во-первых, если отбросить совпадения и включить рациональность, сюжет складывался неплохо и переписывание порушило бы ему весь сюжет и сроки сдачи. Ну а еще было в этом что-то суеверное, плохо поддающееся разуму. Казалось, нельзя трогать сбывшееся, ломать цепь событий, мерещилось в этом что-то дурное. Так что совету Сережи Попов не последовал. Правда, и писалось теперь со скрипом. Бывало, вечерами после работы Арсений часами сидел с уже остывшим чаем, что-то набирал на шумной клавиатуре, а потом стирал. Закрывал документ и переключался на что попроще.       В очередной раз заметив Антона на площадке под окнами дома, Попов не выдержал и набрал милицию. В конце концов, почему разбираться с бандитами должен лично он? Все вот эти люди в форме, они там вообще зачем сидят?       — Меня преследуют, — выпалил он в трубку, стоило щелкнуть каналу на той стороне.       — Очень смешно.       — Нет-нет-нет, подождите, — затараторил Арсений, тревожно поглядывая в сторону окна. — Понимаете, я был свидетелем преступления, и теперь за мной следят бандиты. Один из них постоянно ходит рядом.       — Мужчина, — устало вздохнула в трубку дежурный оператор, — вы от меня чего хотите?       — Отправьте наряд! Пусть его арестуют! Что-нибудь сделайте!       — На вас нападали?       — Нет, но…       — Вам угрожали?       — Я же говорю, меня преследуют…       — Против вас были направлены противоправные действия?       — Я же сказал!..       — Вот как будут направлены, так и звоните. До свидания.       Трубка противно запищала отбоем. Арс медленно положил ее на аппарат. Аккуратно поправил. Зачем-то бормотнул в никуда вопрос, как же он позвонит, если его прибьют в подворотне.       Наверное, стоило привыкнуть, что теперь жизнь работала именно так. Что полагаться стоило только на себя и не было никого, кто пришел бы на помощь, что не осталось ни взрослых, ни государства, ни хоть кого-то справедливого, кто рассудил бы, укрыл и защитил. Темная комната показалась как никогда угрожающей и одновременно бесконечно одинокой. Ничего и никого, кроме удушливого предчувствия.       Арс снова осторожно выглянул в окно. На площадке никого не было.

***

      Раньше казалось, человек ко всему может привыкнуть. К неопределенности — после того, как одна страна перестала существовать и началась какая-то другая, незнакомая, совсем не та, в которой «в поле каждый колосок». К одиночеству — после того, как ушла жена, забрав с собой все цветастые блузки, флакончики и тюбики, коробочку с тушью, в которую каждый раз зачем-то старательно плевала, и, кажется, со всем уютом, что был в квартире. Забрала, смешно сказать, утюг, и пришлось покупать с последних денег подержанный на развале, потому что ходить мятым Арсений позволить себе не мог, даже если абсолютно всем было плевать на него, его рубашку и будущее. К полуголодной жизни — после того, как однажды все деньги перестали быть деньгами, а килограмм апельсинов стоил как половина зарплаты.       Арсению хватало страха в жизни: он боялся хулиганов и воров, боялся остаться совсем без работы, боялся, что однажды и на ту самую мусорную гречку денег не хватит. Боялся, что самому придется нести последнее на развал. Продавать за копейки и утюг, и праздничное, случайно, видимо, забытое платье жены, и материны фарфоровые чашки из Польши. Боялся, что весь мир узнает кто он, какой он порченный, неправильный. Ненормальный. Это все были понятные и в чем-то даже знакомые страхи. Предсказуемые. Но привыкнуть к ежедневному и очень близкому страху за свою жизнь все никак не получалось.       И тогда он решил, что лучше страшный конец, чем страх без конца. Так дальше жить было невозможно.       Он решил поговорить, наконец, с Антоном, выяснить, что тому надо, и отдать. Пусть его оставят в покое.