Часть 10
12 сентября 2023 г., 16:43
Быт с Антоном сложился будто бы сам собой, кажется, даже проще, чем с женой в нищие студенческие годы, когда делить вообще было нечего, кроме одной постели на двоих.
Шаст спал допоздна, сворачиваясь на софе в тугую гусеницу из одеяла, но зато готовил к возвращению Арсения ужин. Сало, картошка — ничего особенного, но было удивительно вкусно, когда попадались мясные прожилки. Или варил макароны с соусом — репчатым луком в муке, жареном на растительном масле.
Однажды Антон и вовсе умудрился раздобыть свежей, пахнущей на всю кухню домашней ветчины. Арс сидел и нюхал маленький тонкий ломоть, прикрыв глаза.
— Ты щ-щего? — удивленно поинтересовался Шаст, набив рот горячей картошкой. — Иш-шпорченная што ли?
— Не, — улыбнулся Арсений. — Я ветчины года два не ел. Пробовать жалко.
Шаст покрутил пальцем у виска, после чего за вечер исподволь почти все скормил Арсению.
А еще через пару дней принес целый килограмм огромных яблок «Голден», желтых в точечку. Яблоки упоительно пахли скорой зимой, морозами и Новым годом.
Но лучше всего остального, лучше, чем уютные вечера перед телеком, лучше чем выходные, проведенные за заклеиванием окон, когда оба, хохочущие до икоты, оказались с головы до ног в бумажной замазке, лучше совпавшего чувства юмора и возможности таскать изредка чужую бритву в ванной — были их разговоры. Они могли часами сидеть на кухне, пить черный чай или кисловатый растворимый кофе с сухим молоком, и говорить, говорить, говорить обо всем на свете. И словно текло, потрескивало в воздухе электричество, сталкивались разноименные заряды, вспыхивали невидимые глазу фейерверки. Антон умел смешно рассказывать, но еще лучше — слушать, так внимательно и сосредоточенно, словно перед ним выступал профессор, мировая знаменитость. Арс сбивался, скидывал челку с лица, тянул удивленно-радостно:
— Ну ты чего, Шаст?
А тот только кивал серьезно, как приказ отдавал:
— Ничего. Дальше-то что было?
Кажется, первый раз в жизни после безоблачного детства, Арс видел, возвращаясь домой, свет в окнах своей гостиной, и сердце радостно прыгало куда-то в горло.
***
— И вот зачем оно тебе? — спросил Арсений. Уютно свернувшись в кресле, он переключил канал, обрывая на полуслове выпуск новостей. Там шли очередные аресты, очередные мужики лежали лицом в землю, а милиционеры вальяжно расхаживали мимо, очередные кафе взрывали, а машины — расстреливали. Раньше Арсений как-то и внимания уже не обращал, привычно все стало, обыденно. И только с появлением Антона сюжеты резко стали ощутимее и ближе, фактурнее. По другому каналу про бандитов пели, по третьему — снова арестовывали, но уже в сериале. В череде рекламы сока, шоколадных батончиков и порошка «Таид» осталась только какая-то бесконечная бразильская мелодрама, на которой Арс и остановился. — Бабки эти, понты? Они снова и снова возвращались к старому разговору. Все пытались понять друг друга, и не выходило, только порождало новые упоительные бессонные беседы. — Ну я же говорил, — лениво отозвался Антон. Он развалился на диване, вытянув свои бесконечные ноги. Лохматый, потому что кудри больше не зализывал гелем. Красиво подсвеченный экраном. — Бабки — это про свободу, понимаешь? Сейчас время такое. Свободное. Все, нет больше границ, нет норм, нет правил — все нахуй рухнуло. Нас никто и ничего больше не держит, кроме бабла. Будут бабки — будет жизнь. Хочешь — яблоки эти твои целыми «Камазами», хочешь — вилла в Калифорнии под пальмами, хочешь — девки с голыми сиськами. Ешь что хочешь, долби что хочешь, трахай кого хочешь. И делай это сейчас, пока можно. Шанс это, Арсюх, чтобы дальше жить как хочется, даже если мир вокруг снова изменится. — Но ведь так нельзя, — защищался Арсений. — Нормы все равно остаются, правила. Законы. — Кто тебе такое сказал? — фыркнул Антон. — Нет, ну ты представь, что будет, если все начнут делать только то, что хотят! — Что? — Шастун улыбался, зараза такая. Подначивал. — Бардак! — припечатал Арсений. — На работу кто ходить будет? Детей растить? Хлеб печь? Деревья сажать? Все же только и будут, что под пальмами валяться и этих, девок твоих, трахать. Шаст загорячился. — Да это ты не въезжаешь, Арсюх. Делать, что хочется — это не значит, не делать нихуя. Это значит, самому становиться ответственным за свою жизнь. Не ждать, пока какой-нибудь старый плешивый мудень из пыльного кабинета скажет: «Ты, Попов, отправляйся гнить на производство электрооборудования», а самому решать. И делать. — И никто мне такого не говорил, — отвел глаза Арс. — Ты теперь главный, — продолжал Антон настойчиво. — Хочешь, ну оставайся на производстве, просиживай штаны до самой пенсии. А хочешь — актером становись и в театре играй. — Служи, — автоматически поправил Попов. — Что? — В театре служат, а не играют. — Ой, да похер. Служи в театре, если так хочешь. В кино снимайся, — повел рукой Антон, глядя уже только на Арсения. А тот, наоборот, уткнулся в потертый рисунок на подлокотнике кресла. Легкость, с которой Шаст рассуждал, раздражала страшно. Вписался, понимаешь, в какую-то сомнительную компанию, заработал сомнительных денег, и решил, что понял жизнь. Что знает, о чем говорит. Еще и Арсению смеет указывать. Но чем чаще возвращались они к этой теме, старательно подбирали слова и сталкивались острыми углами мировоззрений, тем дальше заходило дело, и раздражение отступало, сглаживалось. — А если не получится? — у Арсения аж голос сел, снова заворочался под ребрами застарелый тухлый страх. — Если нахер я им там такой не нужен? На всех кино не хватит. Что тогда делать, Шаст? На что жить? — Во-о-о-от, — довольно протянул Антон. — И я про то же. Только бабки нужны, получается. Если будут, то и париться не придется, проживешь ли ты месяц без роли. Не придется ни перед кем унижаться. Сказал: «Ладно, пацаны, нет так нет», и без напряга пошел пробовать что-то еще. Арсений уязвленно мотнул головой. По-антоновому как-то всегда выходило, что в первую очередь надо загрести бабла, а потом уже все остальное. Но зарабатывались эти деньги способами, которые Арсу ох как не нравились. Антон же не видел в этом ничего такого. Об этом они тоже уже говорили. — Нет, ну подожди, — уцепился Арс за другое, чтобы не скатиться к теме «деньги не пахнут». — Вот ты говоришь — свобода, делай что хочешь. А сам? Куда сказали идти, туда пошел; за кем сказали следить, за тем и таскался. Ты же теперь повязан, получается, ты не сможешь просто сбежать? Ну и где твоя свобода? — Почему не смогу? — опять заспорил Шаст. — Захочу — уйду. — Ну это потому что ты, уж прости, Тоха, мелкая сошка. А Стас твой, например, сможет так просто завязать? Антон фыркнул: — Как нехуй делать. Паспорт новый купит, билет — и поминай, как звали. — И потом всю жизнь бояться будет, как бы старые друзья не нашли, — скептично отозвался Арсений. — Ну хорошо, — вздохнул Антон, — ладно. Ладно. А что для тебя тогда свобода, если не бабло? Арсений тяжело вздохнул. — Не бояться. Никого и ничего не бояться больше. Все то же самое, что и ты говоришь: живи, где хочешь; люби, кого хочешь, но дело совсем не в деньгах. Для того, чтобы посмотреть мир, чтобы вскарабкаться на снежные пики Непала и нырнуть к затонувшей Атлантиде, нужны не деньги, — он заметил иронично изогнувшуюся бровь Антона и быстро поправился, — хорошо, нужны не только деньги. Нужна смелость. Это как в Хоббите было. Главное — выйти за порог, а я не могу, понимаешь? Я погряз здесь, застрял. Дело даже не в работе, не в театре, не еще в чем-то. Только во мне. И даже со всеми деньгами мира я останусь собой, и в этом уже нет никакой свободы. В комнате повисла тишина, в которой, казалось, затухают последние звуки переполненной отчаянием речи Арсения. Здесь, в типичной петроградской квартире, посреди беспорядка нагроможденных бумаг и книг, иссохшего паркета и пыльных портьер штор, казалось, нет ничего за пределами комнаты, как и предостерегал когда-то Бродский; все — выдумка, глупые обещания потрепанных зачитанных томов, что стоило бы оставить в детстве на далекой библиотечной полке. Никто не мог быть собой, никого этот ядовитый равнодушный мир не принимал целиком. Никто не любил так, как совсем юные матери любят своих детей, еще бессловесных и беззубых — безоглядно, безусловно. Надо было подстраиваться и ломаться, надо было не высовываться и колотиться, но, Господи, как же хотелось жить. — Арс, — позвал Антон, похлопав рядом с собой, — иди сюда. Арсений перебрался на разложенный диван. Антон подкатился ближе, устроил тяжелую руку на плече, ткнулся теплым дыханием где-то рядом с ухом: — Смотри, какой план, братан, — доверительно сказал он, а у Арсения разве что пальцы на ногах не поджались от этой случайной близости. — Я зарабатываю дохуища денег, прям очень много, и мы едем смотреть эти твои горы, Атлантиду, что там еще? Да хоть Ниагарский водопад. — Не в этом же дело, Шаст… — Ты дослушай сначала, — на плече ласково сжались теплые пальцы, и Арсений невольно сглотнул. — Раз у нас денег будет до жопы, никто и пискнуть не посмеет, что ты какой-то не такой. Тогда и ты сам в это поверишь. И расслабишься, понимаешь? Что захочешь, то и делать будешь. Вообще все. Уговор? — Но я же… Больно, тоскливо потянуло где-то в груди. Знал бы ты, подумал Арс, только бы ты знал, Антон, какой я, и ты первый ушел бы прочь, с омерзением, с отвращением. Таким как я нельзя быть, для них не бывает свободы, только строгий свод правил, который он, Арсений, нарушал уже хотя бы сейчас, улегшись так близко — бок к боку, бедро к бедру. Одними мыслями своими нарушал, глупым сердцем, желанием коснуться, потянуться, ближе, еще ближе, пока не вплавилась бы кожа, пока не начала литься одна на двоих кровь по венам. Тем, кто влюбляется так неправильно, так порочно и грязно, нет в этом мире свободы, но Арсений улыбнулся онемевшими губами и повторил эхом: — Уговор. А Шастун, и не заметивший, как Арсений корчится и умирает внутри, удовлетворенно кивнул и потянулся за пультом: — Вот и заебись. Давай «Поле Чудес» смотреть. Обожаю, когда кто-нибудь выигрывает а-а-автомобиль.***
Арсений проснулся случайно, как от толчка в плечо. Проморгался, пытаясь понять где он. На глаза прыгнул знакомый журнальный столик, кресло, смятый плед, тень ковра на стене. Телевизор беззвучно светил белым шумом — было так поздно, что даже вещание закончилось. Он еще помнил, как после «Поля чудес» они переключили на второй канал, чтобы успеть досмотреть мультики в «Спокойной ночи, малыши», потом был очередной выпуск новостей, снова нудный и снова тревожный, еще какой-то фильм после. А потом, видимо, он окончательно разомлел у Шастуна под боком, пригрелся и уснул. Видимо, Антон тоже поленился вставать и вырубился следом. И вот теперь, в темноте и тишине глубокой ночи, Арсений остро чувствовал эту близость. Шаст во сне закинул на него длинную руку и тяжелую ногу, подгреб к себе под бок, как плюшевого медвежонка, и спокойно спал, чуть приоткрыв рот. Влажные губы поблескивали отсветом от телека. Антон Шастун. Искренне веривший, что все у него получится, что все он знает и понимает. Познавший свою философию, бессмертный храбрец. Убедительно смотревший, серьезно так, спокойно, и страхи не исчезали, но пригибали невольно голову. Под разными углами разный: взглянешь на него раз — взрослый, рассудительный; взглянешь другой — мальчишка, аж сердце щемит. И откуда только такой. Откуда? Арс боялся пошевелиться, чтобы не потревожить, не сломать это случайное мгновение счастья, такого острого, что сердце едва об ребра не разбивалось. Можно было прикрыть обратно глаза и представить, что вот такие ночи — и есть его жизнь. Что где-то бывает безграничная свобода, о которой говорил Антон, и каждую ночь Шаст подтаскивает его к себе и забрасывает тяжелую ногу. Где это нормально — проснуться в чужих объятиях и замереть, пронзенным собственным счастьем, а потом уснуть, как ни в чем ни бывало, потому что это же счастье будет утром, и днем, и всегда. Арс смотрел, смотрел во все глаза и наглядеться не мог. У Антона были длинные ресницы, с такого ракурса это было особенно заметно, тени от них острыми стрелками ложились на щеки. Арс жадно разглядывал все, что не скрывал ночной сумрак: смешной кончик носа, крохотную родинку на нем, короткие светлые волоски отросшей щетины, прядку, упавшую на глаза. Медленно, очень медленно, как в глубоком сне, он потянулся и аккуратно заправил ее за ухо. Прижал ладонь к теплой щеке. Антон глубоко вздохнул, но не проснулся, задышал так же ровно. Невесомо Арсений провел ласковым жестом по теплой коже, осторожно коснулся кончиками пальцев горячих расслабленных губ. Подбородка. Теплой жилки на шее. И эти полуслепые исследования, эта непрошеная неудержанная под запретом ласка была самой щемящей, самой интимной за все годы его жизни. Не было ничего, не было никого похожего на Антона. Арс качнулся вперед, ближе в объятие, обнял сам, вжался лицом в теплую шею, в самое сосредоточение запаха: немного сладкого, немного мускусного, немного медицинского, теперь уже такого знакомого, и прикрыл глаза, успокаивая дыхание. Чудовищам не полагается счастья и свободы. Не полагается такой жизни, какой хочется. Но иногда даже они способны украсть себе мгновения.
