Город разбитых фонарей

      В ноябре у Серого был день рождения, отпраздновать который он вознамерился с грандиозным размахом.       — Тридцать три года, — восторженно вопил Матвиенко в трубку так громко, что Арсению приходилось держать ее подальше, дабы не оглохнуть, — возраст Христа, это тебе не конем ебаться!       — Действительно, — вежливо согласился Арсений, посмеиваясь, — не конем.       — Чего ты там бормочешь? Неважно. Короче, зацени: ресторан на Невском, жратва, забугорный алкоголь и главное! Маскарад!       — Чего? — не понял Арс.       — Маскарад! Маски! Костюмы! Типа, как в лучших домах Европы. Гетсби сосет! — буйствовал Сережа в восторге.       — Серый, тебе сколько лет? Какой маскарад?       — Мне будет тридцать три, — пафосно отозвался Матвиенко. — Поэтому я буду праздновать как только в голову взбредет. Захочу — из торта будут голые девки выпрыгивать… кстати, это идея! В общем, я побежал, а ты…       — Серый, Серый, тормозни! — одернул его Арсений, озаренный поспешной мыслью.       — Ну чего еще?       — Я приведу с собой Антона? — осторожно спросил Попов.       — Антона? Какого… а-а-а-а, книжного бандита твоего что ли?       — Его, да.       — А вы типа прям настолько братанами стали? — не без удивления поинтересовался Серый.       Арс замялся. Вот как объяснить Сереже, что изменилось за полтора месяца, прошедшие с их прошлого разговора? Господи, всего полтора месяца, так мало, так быстро, что вообще случилось с его жизнью?       Матвиенко расценил молчание по-своему.       — Короче, тащи его, конечно. Хоть посмотрю, с кем ты спутался.       И пока Арсений пытался сбивчиво оправдаться, что ни с кем он не спутывался, и вообще, не его это, Матвиенко, дело, тот злодейски захохотал и бросил трубку.       Антон от перспективы пойти на вечеринку пришел в восторг и тут же принялся рассуждать:       — Надо что-то подарить. Что нравится твоему другану? Он курит? Может, какое-нибудь бухло дорогое, чтоб прям из Америки?       — Жирно будет, — буркнул Арс, все еще обиженный этим проходным, в шутку брошенным «спутался». — Подарю ему лото, пусть готовится к приближающейся старости.       Шаст жизнерадостно заржал и непоследовательно переключился:       — А что с карнавалом делать? До Нового года еще далеко. У тебя не осталось каких-нибудь масок с прошлого? Мишуры, может быть.       Арсений улыбнулся:       — У меня есть кое-что получше!       Он притащил из комнаты, временно ставшей Шастовой, несколько пыльных коробок с эмблемой маслозавода, старательно протер их влажным полотенцем и кухонным ножом вскрыл липкую полосу клейкой ленты.       Антон тут же сунул нос внутрь и восторженно присвистнул:       — Нихуя-а-а.       Посмотреть было на что. В Арсеньевых сокровищах остался какой-никакой реквизит, череп, старательно склеенный из чуть пожелтевшего от времени папье-маше, корона из блестящей хрусткой фольги. Во второй коробке нашлись костюмы, аккуратно переложенные уже выдохшимися пакетиками с лавандой от моли, в третьей — подсохший грим, парики и исписанные от руки толстые тетради.       — Это что, Арс?       — От театрального осталось, — сентиментально улыбнулся Арсений. Он перебирал свои сокровища бережно, ласково. Этот скипетр они дружно лепили ночью, при свете теплых желтых настольных ламп. Если приглядеться, то местами до сих пор можно было разглядеть темные пятнышки словно бы высохшей крови — это расплескали кислое вино из черноплодки, которым запивали процесс, и испортили заготовку, но решили, что так даже лучше. А вот парик для роли Париса — белые кудри, припорошенные пылью, как сединой. Его принесла девчонка, ради которой Арс вообще пошел в тот кружок, еще не зная о себе толком ничего, еще уверенный, что дружба — это то же самое, что и любовь. А потом оказалось, что увлечение театром сильнее, чем всеми девчонками на свете.       Антон достал из коробки пухлую тетрадь и на пол с шорохом выпорхнули старые фотографии. Шаст, ойкнув, принялся их собирать. Всмотрелся внимательнее.       — Это ты что ли?       Арс мимолетно глянул на фото. Мальчик в кадре, в легкой накидке и с золотой тонкой короной на голове, задумчиво смотрел куда-то вдаль. По углам остались дырочки от державших когда-то кнопок, левый верхний угол грубо надорван резким движением, словно фотографию дернули в порыве злости или спора.       — Не похож? — улыбнулся Попов.       Арсению было одновременно радостно и горько. Этот мальчик, навсегда уставившийся за край кадра, этот вечный Питер Пен в золотой короне, не знал еще, что его ждет. Он верил, что уж его-то жизнь обязательно будет особенной. Что он добьется чего-то великого, чего-то прекрасного. И только, может быть, в самой глубине души, уже начинали давать корни первые ростки страха, и от того его взгляд был немного грустный.       — Что случилось? — спросил Шаст, рассматривая остальные фотки с репетиций и редких постановок. — Почему ты бросил театр?       Арсений пожал плечами:       — Жизнь случилась, Тох. Родители настояли. Они все боялись, что меня заберут в армию, отправят в Афган. Денег много отдали, лишь бы меня не трогали. Все повторяли, что если меня из института пнут, то никакой блат не поможет. Да и вообще, ну что такое — это актерство? Как им кусок хлеба зарабатывать? Русская рулетка. На пробы до старости ходить можно. Народных артистов — их же раз-два и обчелся, а остальные играют Дедов Морозов на школьных утренниках.       — Ты сейчас как не свои слова говоришь, — прозорливо заметил Антон.       — А я не свои и говорю, — не стал спорить Арсений. — Просто слышал их так часто, что согласился, решил, что именно так правда и звучит, что только дураки думают иначе.       Была, конечно, еще одна причина. Такая болезненная, что все эти годы Попов был готов на все, лишь бы не вспоминать, даже на мгновение. Ту причину, какое совпадение, вдруг понял Арс, тоже звали Антоном. Когда все вскрылось, случайно, позорно, в постели, скандал был страшный. Отец кричал, апоплексически покраснев лицом, мать пила валокордин и плакала. Арсений стоял жалкий, полуголый, оплеванный. Это была уголовная статья тогда, Арс, кажется, уже был готов, что покрывать его не будут, что от него откажутся и может быть даже сдадут в милицию, но это был последний раз, отец так и сказал — последний раз, когда на его болезнь закрыли глаза. И Арсений согласился на все: ушел из театра, больше никогда не виделся с Антоном… женился через полгода.       Он ласково погладил кривоватую черепушку Йорика. В ней было больше правды, чем во всей его жизни.       Антон тем временем отложил фотки и кривовато напялил на себя парик Офелии.       — Ну как? — поинтересовался он, красуясь.       Арс проморгался, отвлекаясь от невеселых мыслей, улыбнулся, вполне искренне:       — Красота. Похож на короля эльфов из «Хоббита». Я так его себе и представлял всегда.       — Он понтовый был?       — Невероятно.       — Ну и заебись!

***

      До Невского добирались на такси, чтобы ехать сразу в костюмах, с подарком в дорогой блестящей бумаге и с повязанным бантиком — в общем, как хозяева жизни. Серый встречал гостей, мотаясь на улицу, в зал кабака и обратно, то и дело поправляя сползающую с лица черную маску Зорро и одергивая коротковатый черный плащ. Он порывисто обнял Арса, рассеянно пожал руку Антону, отмахнулся от полагающихся: «Щастья, здоровья, денег побольше», указал в сторону гостеприимно распахнутых дверей:       — Там садитесь где-нибудь, — и помчался к какой-то тачке, гневно прогоняя случайного мужика прочь — своим гостям парковаться было негде.       — Вот такой наш Сереженька-пироженка, — хихикнул Арс на фоне матов Матвиенко.       — Нормально, — отозвался ему в тон Шаст, поправив парик.       Внутри было не продохнуть. Громко играла музыка из больших, подвешенных под потолком японских динамиков, столы, выставленные буквой «П», ломились от умело сервированных тарелок: тут тебе и фигурно вырезанные овощи, и обложенные молодым картофелем утки, прямо целиком, с клювами и перьями, и кружки апельсинов, возвышающиеся шаткими горками. И, конечно, бесконечные бутылки: коньяк, водка, что-то подозрительное и безымянное в графинах, яркие разноцветные пачки соков и вызывающе-красные этикетки «Кока-Колы».       — Прикол, конечно, — хмыкнул Шаст, усевшись и уставившись на утку. — Нам ее ощипывать что ли надо будет?       — Не думаю, — засомневался Арс. — Наверное, мясо под этой конструкцией.       Людей в зале было человек семьдесят, все говорили, знакомились, звякали рюмками и бокалами, курили. Дети с визгом носились из угла в угол, ползали под столами и пытались допрыгнуть до воздушных шариков, приклеенных к стене на скотч.       — Да Серый сюда весь Петербург пригласил, не иначе.       А гости все прибывали, музыка становилась все громче. Арс, кажется, пожал сотни рук, представился сотню раз. Глаза разбегались, в горле сохло, и он пил стакан за стаканом шипучую, бьющую в нос «Кока-Колу», такую сладкую, что аж зубы сводило.       Матвиенко, сидевший во главе стола-перекладины, краснел, веселел, слушал тосты, то и дело срывался с места обнимать очередного поздравляющего и вообще откровенно наслаждался своей жизнью.       — Вот уж кто ничего не боится, — улыбнулся Арс.       — Что? — громко переспросил Антон, отвлекаясь от тарелки.       — Серега, — повторил Арсений, стараясь перекричать музыку, — человек, который ничего не боится. Всегда таким был. Не то, что я.       — А чего ты сейчас боишься? — просил Антон, подозрительно весело блестя глазами.       — Ничего, — признал Арс. Сейчас, вот прямо сейчас ему действительно было легко-легко.       — Ну так заебись же? — улыбнулся Шастун.       — Заебись!       И они снова ели, и снова пили, потом народ потянулся в центр зала, и Арсений пошел тоже.       Он танцевал, прикрыв глаза. Веселой толпой к нему то прибивало каких-то девушек в облегающих платьях с голыми спинами и пышными рукавами, то оттаскивало прочь, и диско-шар крутился под потолком, разбрызгивая пучки острого, как белые солнечные лучики, электрического света. Неожиданно рядом обнаружился Шастун, нелепо топчущийся на месте под музыку и качающий длинными, как плети, руками. Арс расхохотался, подстраиваясь под его движения. Шаст смеялся тоже. Эти минуты были потрясающе упоительными, полными счастья.       И только когда дыхание уже совсем закончилось, губы пересохли, а от пота, кажется, весь грим окончательно поплыл, Арс с размаху плюхнулся на свое место, схватил стакан и залпом опрокинул в себя содержимое.       — Ты бы так не… — начал было Антон, наблюдая, как Попов в три глотка опустошает стакан.       — Что? — Арс все еще запыхавшийся, спросил как выдохнул.       — Да не, ничего, неважно.       Под конец праздника в центр зала выкатили огромный торт, выше самого Матвиенко, утыканный свечами и бенгальскими огнями, из которого действительно выпрыгнули танцовщицы, одетые исключительно в миниатюрные трусики, маски и кроличьи ушки. Мужчины одобрительно взвыли и захлопали, их спутницы принялись шикать и закатывать глаза, Антон хохотал, Арс вместе с ним. Полуголые девушки разносили торт, принимая чаевые за резинку трусиков, как в стриптиз-клубе. Одну из них именинник поймал, усадил к себе на колени и потребовал, чтобы его кормили сладким с ложечки.       Разъезжались глубоко за полночь. Арсений выбрался на улицу, вдохнул и едва не закашлялся, таким свежим и ледяным показался ему воздух. Он запахнулся поплотнее в куртку, поднял воротник и пошел ловить бомбилу.       — Так странно, — пожаловался он Антону в машине. — Я вроде почти не пил, а на свежем воздухе неожиданно повело.       Шастун заблестел веселыми глазами:       — А я тебе коньяк в колу подливал, — покаялся он, но виноватым совсем не выглядел.       — Зачем? — не понял Арс.       — Ну ч-чтоб ты расслабился наконец.       — А я накидался, — резюмировал Арсений. Хотел грустно, но получилось как-то шало, легкомысленно. В тепле машины опьянение ощущалось острее. Поплыла картинка, закружилась голова. Попов толком не заметил, как доехали до дома, и даже как поднимались по лестнице помнил слабо. Пришел в себя только у двери, когда понял, что все никак не может попасть ключом в замок. Сосредоточился. Шаст посмеивался где-то за спиной, близкий, как смерть.       — Ну и гад ты конечно, — пожаловался Арс, вваливаясь в родную прихожую. — Самый настоящий гад.       Он стянул с головы корону, пристроив ее на полке для шапок, кое-как избавился от куртки, попытался разуться. Мир предательски покачнулся, вешалка угрожающе надвинулась всеми своими острыми опасными крючками, но Антон успел его подхватить.       Тепло крепких пальцев обожгло даже сквозь одежду.       — Тих-ха! — серьезно-пьяно приказал Шастун.       — Самый настоящий гад, — обвиняюще повторил Арсений. Он поднял голову и вдруг понял, что Антон очень близко, слишком близко, их не разделяло практически ничего. С пьяной отчетливостью Арс мог видеть все мелкие детальки: дорожку от капельки пота на щеке, родинку, почти зажившую вертикальную трещинку на губе. Он смотрел на эту трещинку несколько долгих плавящихся секунд, а потом сделал еще один шаг, сведя пространство между ними до нуля. Ударился грудью о грудь, закинул Антону руки на шею и поцеловал.       И какое-то неизмеримое, оглушающее до самого нутра время просто прижимался к чужим, сухим и горячим губам, как в детстве, когда только играют во «взрослые» поцелуи. Кончиком языка Арсений коснулся все той же крохотной трещинки.       И словно размыло какую-то границу, прорвало плотину. Антон ответил на поцелуй сразу резко, почти агрессивно, впившись пальцами Арсению в бока, вломившись языком в рот, врезаясь ответной близостью. И в коридоре резко стало тесно, сверху с вешалки посыпались какие-то шапки, шарфы, прочая ерунда.       Не размыкая поцелуя, не позволяя появиться и миллиметру пространства, не давая друг другу, не дай Бог, одуматься, Арс потащил Антона дальше в коридор, в сторону комнаты, касаясь, касаясь, наконец, дорвавшись.       В темноте, в шорохах истошной украденной близости, целовался до исступления, до замирающего сердца и оторвался только простреленный коротким тихим на выдохе:       — Арс…       Арсений вскинул взгляд, столкнулся с Антоновым, жадно тронул за руку, бок, низ живота, линию кости над самой границей пояса брюк. Рот наполнился слюной, изнутри колотило жадностью, хотелось всего, сразу, будто завтра не наступит. Да оно и не наступит, потому что завтра Арс будет собой — запуганным, загнанным в скорлупу, а сейчас он был таким, каким хотел быть всегда, и пальцы ложились на молнию чужих брюк.       — Арс… Арс…       — Тише, Антош, — поцелуем по губам, скуле, шее, даже не глядя, опускаясь вниз на жесткий пол, на колени.       Туда, где было очевидное доказательство того, что это не насилие, не только его грязь, не пустая галлюцинация. Туда, где хотели его, того кто он есть, до самого дна. Не кого-то еще. Е г о.       Он коснулся языком, аккуратно обхватил губами — его научили однажды, в тот короткий период жизни, когда казалось, что все еще может сложиться, когда казалось что можно. И сейчас Арсений вспоминал как надо прямо в процессе, лаская уздечку, а сверху придушенный всхлип подтвердил, что он все помнил правильно.       Губами по члену, помогая рукой, на языке было солоно и пряно, как от прибойной волны. Голова кружилась, мир сузился до ощущений, в собственных брюках было тесно тоже. Арс запустил руку за пояс, неудобно, но чтобы хоть как-нибудь бы сжать себя, снять это выворачивающее иглами напряжение.       Арсений вскинул глаза, поймал взгляд Антона — широкие зрачки, дрожащие ресницы — и насадился глубже. Шаст сдавленно выругался и бессильно ударился затылком об стену.       И на какое-то неудержимое время не осталось ничего кроме вкуса, влажных звуков и шорохов, кроме пульсирующего возбуждения в ладони, словно его протаскивало через бесконечно узкое горлышко песочных часов, разбирая на песок, на молекулы, на невесомые атомы, а потом, когда это горлышко все же закончилось, он падал вниз, сглатывая соль и кислинку, и следом от одной только мысли, что и с кем он делал, кончая в ладонь.       Антон по прежнему судорожно загнанно дышал, глаза были как провалы.       — Арс, ты… — попытался собрать он звуки в осмысленное предложение, но Арсу не хотелось говорить. Он поцеловал еще раз Антона в уголок скулы, там где остро царапалась щетина, вытер руку о собственные штаны и потянул Антона в сторону постели.       — Арс, ты пиздец, — пробурчал Антон, как кукла закрывая глаза, стоило только виску коснуться подушки.       Арсений знал это и без него, Арсений гонял по языку остатки вкуса, под ним уже разворачивалась неудержимая пропасть из стыда, но пока еще Антон был рядом, и было нестрашно.       Шастун пьяно обещал, кое-как разлепив веки:       — Мы завтра… мы поговорим… Арс, ты пиздец, конечно.       Арсений вжался покрытым испариной лбом Антону в плечо и мысленно взмолился изо всех сил, чтобы завтра не наступило.