FACELESS

      — Я рад приветствовать вас, дорогие студенты, и объявить о начале нового учебного года в нашей прекрасной Академии искусств!              Директор Камисато, стоя перед огромным, пафосно украшенным корзинами и вазами с цветами залом, произносил долгую, воодушевляющую речь — обязательную часть торжественного открытия учебного года в Академии. На мероприятии присутствовали абсолютно все: от выпускников до студентов первого курса, с восторгом наблюдавших за всем происходящим на сцене.       Следуя регламенту, сначала Аято приветствовал новоприбывших, затем представлял ученикам заведующих преподавателей всех четырёх направлений, имевшихся в Академии, и, наконец, он вот-вот должен был объявить о тематике нового учебного года…              Когда несколько лет назад Камисато Аято приступил к должности директора, он предложил ввести в Академии систему занятий, обобщённых одной-единственной тематикой. Эта самая «тема» менялась каждый год и играла роль эдакого лейтмотива, проходящего сквозь все существующие дисциплины: начиная от живописи и заканчивая актёрским мастерством. В прошлом году в качестве такой темы была выбрана проблема «времени»: его неминуемого течения, отличия прошлого и настоящего, а также отображения его в искусстве.       Занятным было то, что подобные «тематики» выбирались директором в соответствии с запросами привлекавшихся к сотрудничеству инвесторов, желающих спонсировать Академию. И если в прошлом году тема «времени» была назначена ювелирной компанией, запустившей небольшое производство прямо в мастерских Академии, то в этом году, судя по количеству растительных и цветочных мотивов, разбросанных на каждом углу… догадаться о новой теме было не сложно.              Оставался только один вопрос: какая из компаний решила вложить большие деньги в такое сотрудничество? Флористическая?              — Какой-то бред…              Сидя в мягком кресле и вальяжно уместив одну ногу на другой, Скарамучча со скучающим видом наблюдал за происходящим на сцене огромного зала и вместе с тем невольно подслушивал разговор двух подружек Моны, сидящих рядом…              — Мона, ты уверена, что это правда…?       — Я не просто уверена. Я знаю.        В отличие от других второкурсников, Скара с Моной и её подругами сидели не в общем зале, а на балконе — в местах, всегда забронированных для ближайшего окружения Альбедо. И, несмотря на всю свою статусность и важность, самого Мела на мероприятии не было. Он относился к подобным торжественным сборищам с большим скептицизмом и поэтому появлялся в зале только в качестве зрителя каких-нибудь мюзиклов, которые ставили ребята с актёрского.              Скарамучче же, в свою очередь, несмотря на то, что его откровенно воротило от пафосных речей Аято и всей этой толпы, было любопытно узнать тематику нового учебного года и взглянуть на его ведущего куратора. Обычно на эту роль назначали какого-нибудь художника или мастера, непосредственно занимающегося похожей деятельностью.              — Я не верю тебе, Мона.              По Академии ходили слухи, что в этом году куратором будет новый преподаватель, от которого все девчонки успели сойти с ума, передавая друг другу сплетни о том, какой он молодой и красивый. Однако, по некоторым новым сведениям, куратором он всё же не был…              — Ещё раз подвергнешь мои слова сомнению, Барби, и я спущу тебя прямо с этого балкона.              Слыша язвительный тон сидящей рядом Моны, Скарамучча едва заметно усмехается, даже близко не удивляясь тому, как Мегистус позволяет себе разговаривать со своими подругами. В её компании иерархия и правила были жёстче, чем в тюремном уставе.              — Пожалуйста, прости… Просто все говорят, что этим новым куратором будет мужчина. Вот я и…       — Я — не все. И если я сказала, что это будет не «он», а «она», значит, так и есть.              Лично Скарамучче было плевать на очередную выскочку, которую назначат новым куратором. Ему было всё равно, кому выносить мозг на протяжении нового учебного года. В прошлом году куратор, ведущий тему «времени», браковал абсолютно всё, что Скара рисовал и делал. Тема казалась парню ужасно скучной, и поэтому он как мог развлекался, своими идеями доводя преподавателей до бешенства — настолько, что один из них до сих пор держит на Скарамуччу обиду.              — Откуда ты знаешь, что это будет «она»?       — Просто я знаю её лично.              Мона умело играла из себя стерву, унижающую свои подружек, но в вопросе связей и надёжных слухов — ей не было равных. Она знала каждую сплетню в Академии, в том числе помогая своими сведениями Альбедо, который взамен и давал ей покровительство.       А в случае с новым куратором — всё было гораздо проще. Этот человек был и остаётся одним из лучших выпускников с направления дизайна и моды. Как и Мона, когда-то она была во главе этого направления и заправляла «женской» частью Академии.              Проще говоря, она была предшественницей Мегистус.              — Дорогие студенты, я бы хотел представить вам тему нового учебного года и познакомить вас с куратором, которая будет помогать вам осуществлять свои творческие замыслы в реальность…              Всё это время, пока Аято представлял преподавателей и рассказывал о всех преимуществах и прелестях Академии, Скарамучча следил за сценой и сидящими внизу студентами… среди которых он случайно замечает нечто странное…              — Это она…?              Спрашивает кто-то из подружек Моны, указывая вниз, на широкий проход между рядами, располагающийся прямо в центре зала…              — Новая тема этого учебного года — флористика. «Цветы как знамение жизни».              На ковровой дорожке, расстеленной на полу зала, показывается ступающая медленным, но уверенным шагом молодая девушка, одетая в расшитое цветами платье невероятно красивого, небесно-голубого цвета, оттеняющего белоснежные волосы, собранные в сложную причёску, часть которой была спрятана под миловидной шляпкой с гроздью живых цветов.       Скарамучча, Мона, её подруги и все остальные, присутствующие в зале, пристально наблюдали за подходящей к сцене незнакомке, держащейся так статно и ровно, словно она — настоящая аристократка, наученная строгим манерам и образу истинной леди.       — И позвольте представить вам нового куратора… Камисато Аяку.              Пока девушка поднимается по коротким ступенькам на сцену под сотни внимательных взглядов, Скарамучча на мгновение осекается, обращая внимание куда-то в сторону, туда, где что-то ещё минутой ранее показалось ему странным…              — Аяка — одна из лучших выпускниц нашей Академии по направлению дизайна одежды. Сейчас у госпожи Камисато свой модный дом и очень хорошо востребованный бренд, задающий тренды на рынке высокой моды.              Пока Аято вовсю нахваливал свою младшую сестру, которую с восторгом рассматривали абсолютно все: первокурсники, преподаватели, Мона с её подругами…              — Она такая красивая…              …Скарамучча, ощущая нарастающий дискомфорт, пытался понять, кажется ли ему, что кто-то наблюдает за ним из зала, или, может, он просто сходит с ума…? Это ощущение появлялось у него нередко, но сейчас…              — Благодарю вас за представление, господин Камисато, — мягко, едва различимо улыбаясь, Аяка осторожным шагом ступает за трибуну, заняв место Аято, вероятно, намереваясь начать свою приветственную речь…              На которую Скарамучче было абсолютно всё равно. Потому что прямо сейчас, застыв на месте, он наконец находит взглядом человека, который всё это время и был причиной переживаемого дискомфорта — ощущения, что за ним кто-то следит…              — Я очень благодарна ректору Камисато и Академии за предоставленную возможность поработать с вами — с будущими умами и светилами искусств.              Не обращая внимание на слова выступающей, Скара замирает и упирается взглядом в лицо того самого парня, даже в полумраке, что заполнял пространство, различая оттенок его алых, будто налитых кровью, глаз. Он смотрел на Скарамуччу так пристально и въедливо, словно только и ждал, пока тот заметит его среди толпы…              — Поступив сюда, вы полноправно можете считаться одними из лучших — художники, дизайнеры, скульпторы, музыканты и актёры. Каждому из вас в этой Академии удастся достичь невероятных высот и, возможно, в будущем стать частью мировой истории…              Пока все присутствующие в зале с упоением слушали наставления Аяки, к которой было приковано внимание, казалось, абсолютно каждого, Скарамучча продолжал выжидающе рассматривать лицо незнакомца, начинающего загадочно улыбаться ему — так осторожно и томно, позволяя себе совсем слегка растянуть уголки губ, которыми спустя пару мгновений начинает что-то шептать.              — «Аркадия» существует и по сей день только благодаря всем вам. Ваши стремления, ваша самоотдача и любовь к искусству делают наше сообщество сильнее и сплочённее каждый день…       В какой-то момент Райдэн замирает, пытаясь различить хоть слово, произнесённое парнем, который продолжал как-то недобро улыбаться, смотря на него. Он размыкал губы в неторопливом шёпоте, внимательным и пробирающим до дрожи взглядом упираясь в лицо Скарамуччи, вызывая в груди парня необъяснимую, странную тревогу…       «Три…»              В одно мгновение Скара вдруг хмурит брови, угадывая слово, сказанное парнем, который внезапно уводит взгляд в сторону, словно желая указать на что-то…              «Два…»              Он снова что-то шепчет, вынуждая Скарамуччу приподняться, чтобы всё-таки взглянуть, на кого показывает незнакомец. Из-за балконной перегородки невозможно было увидеть полноценно всего зала и прямо под ним происходящего…              «Один…»              Скарамучча вздрагивает, услышав какой-то странный грохот, раздавшийся по всему залу, будто канонада…       Окружавшие его люди также по наитию обращают взгляды к потолку, с которого из тех самых тяжёлых декораций начинают сыпаться… цветы.              — Эти прекрасные цветы для вас. Пускай каждому достанется его особенный цветок — он и станет темой ваших грядущих работ.              Лилии, розы, орхидеи, пионы, ирисы… И уйма совершенно разных по оттенкам и формам соцветий спадали, словно водопадом, окрашенным в свете солнечных лучей. Они стекались в воздухе, медленно разлетаясь по всему залу и падая в руки удивлённым и шокированным перформансом студентам.       — Аяка, ты как всегда…              Скарамучча слышит голос усмехающейся Моны, поймавшей в руки бутон белого пиона. Ещё не до конца распустившегося, но уже очень красивого — подающего явно большие надежды на будущее.              И пока остальные студенты с восторгом или, наоборот, с сомнением наблюдали за происходящим, пытаясь поймать цветы, Скара осматривал всё это с некоторым недоверием: его не впечатляла ни Аяка, ни её перформанс, а скорее наоборот… удивляло то, насколько же она богата, что может позволить себе подобное, и всё только ради маленького представления. Если она пыталась кого-то удивить — у неё это прекрасно получилось. Она и правда удивила всех. Кроме Скарамуччи.              — Эй, Скара, смотри, какой красивый тебе достался…              Пока парень с подозрением следил за радующимися, словно дети, студентами, он и не заметил, как на его плечо упал маленький цветок… ликориса. Он был крохотным, едва живым и немного странным, впрочем…              — А это ещё кто?              Скарамучча отвлекается от ликориса, обращая взгляд к сцене, у которой начала разворачиваться какая-то странная суета. Там, в окружении других студентов, прямо к Аяке уверенным шагом ступал парень, одетый во всё чёрное…              Это же… тот самый странный сосед Скарамуччи по комнате?              — Что он делает?! — возмущается кто-то, наблюдая, как парень, нацеленный добраться до Аяки, пытается пробраться на сцену, шагая по коротким ступеням…              — Сяо…?              Камисато отшатывается чуть назад, встречаясь с парнем взглядами, будто слегка напуганная его внезапным появлением и тем, что он прямо сейчас, вероятно, намеревался сделать…              Скарамучча, как и все присутствующие, следит за ним, замечая в его руках… какие-то цветы, которые издалека рассмотреть было практически невозможно. Как и услышать нечто, что этот самый Сяо произносит, подойдя к Аяке достаточно близко…       Впрочем, добраться до неё окончательно у него не получается: несколько преподавателей пытаются остановить его и вразумить, намекая на то, что он срывает выступление и торжественное открытие…              — Какая жуть… Это вроде бы парень с первого курса?              Пока в зале начинается суета и шум, пока студенты переговариваются между собой, не понимая, является ли появление этого парня на сцене частью представления или он сам действительно просто решил встать и…              — Перваки в этом году все такие странные?              Услышав это, Скара вдруг вспоминает о незнакомце с алыми глазами, который что-то шептал ему, однако…              Обведя взглядом зал, Скарамучча обнаруживает, что этого парня… больше нигде нет.

_____

      — Сегодняшнее открытие — это полный провал. Никогда бы не подумала, что подобное вообще может произойти в нашей академии, — удерживая в руках маленькую чашку с блюдцем, миловидная девушка с деловитым видом потягивала чай, сидя на диване в мастерской Альбедо, забитой подростками «элитной» тусовки художника. Сразу после открытия они все собрались здесь, дабы обсудить произошедшее и похвастаться доставшимися им цветами.              — Помолчи лучше, — осаждает девушку рядом сидящая Мона, взглядом встречаясь с Альбедо, который, опускаясь на софу напротив, коротко, устало вздыхает.       — Не хотелось бы это признавать, но, боюсь, Барби права, — удобнее умещаясь на диване, художник приближается к молчащему Скарамучче, в ответ не обратившему на своего покровителя никакого внимания. Он почти весь разговор провёл за созерцанием происходящего за окном: за красиво украшенным садом, подготовленным для сегодняшнего пленэра.              — Кто этот странный парень, который пытался добраться до Аяки? — спрашивает одна из подруг Моны, маленькой ложечкой помешивая сахар в такой же маленькой чашечке.       — Это Сяо, — коротко отвечает Альбедо, — художник с первого курса. Его подселили к нашему Скарамучче.       — Ах-ха-ха, так вот кто этот несчастный! — восклицает девушка, прикрывая ладонью губы. — Ну тогда ему недолго осталось.       — Учитывая, что он сегодня устроил, вполне, — сложив руки на груди, усмехается Мона, — чтобы прервать выступление Аяки, надо быть либо кретином, либо без тормозов.              Несмотря на то, что отчасти Мегистус шутила, Скарамучча, да и все присутствующие, знали, что в её словах есть доля правды. Камисато Аяку за глаза очень многие боялись. С виду она казалась настоящей леди, очень воспитанной и милой, особенно по отношению к своему близкому окружению, но на деле… Она была дочерью очень влиятельных людей, переходить дорогу которым даже близко никто не желал. Это породило очень много слухов о семье Камисато, вплоть до того, что свой модный дом и бренд одежды Аяка смогла открыть и продвинуть только благодаря связям своих родителей.              — Мона, а расскажи что-нибудь ещё об Аяке? Она правда была одной из лучших студентов нашего курса?       — Конечно. Она была первой леди Академии, все девушки её боялись и уважали, у неё был такой же статус, как у меня сейчас. И когда она выпускалась, для многих это было трагедией. Но, когда она училась здесь, она затмевала вообще всех и каждого, не только собой, но и своими работами.              В отличие от большинства, Скарамучча относился ко всему, о чём говорила Мона, с большим сомнением. Он, может быть, и не застал времени, когда Аяка была королевой местного бала, но сегодняшнего знакомства с этой выскочкой ему хватило с головой…              — Альбедо, а ты знал, что Аяка устроит это представление с цветами?       — Да, конечно, — кивает художник, принимая в руку чашечку с чаем, которую ему подготовила одна из подруг, — она согласовывала это со мной. Я знал, что вас ждёт.       — Ах, как жаль, что тебя там не было!       — Да, это было очень красиво… Я, кстати, поймала хризантему.       — А у меня лилия…!       — Я рад, что вам понравилось, — мягко улыбнувшись, произносит Альбедо. — Мы почти готовы к открытию оранжереи, Аяка и её родители инвестировали в Академию, решив открыть направление флористики. Поэтому она захотела преподнести новую тему с размахом. И я вижу — у неё прекрасно получилось.               Слушая в ответ несколько восторженных отзывов от девушек, Альбедо делает пару медленных глотков эрл грея, а затем оставляет чашечку на столик, взглядом касаясь Скарамуччи:       — Скара, а ты не покажешь, какой цветок достался тебе?       В ответ юноша лишь безразлично пожимает плечами, не желая вступать в диалог, в котором он просто не видел смысла. Ему не нравилась вся эта тема с Аякой и её проклятыми цветами. Будто кому-то это может быть и в самом деле интересно. К тому же…              Мысли Скарамуччи были заняты немного другим человеком.              — Ему достался ликорис, — отвечает за парня Мона, махнув рукой, — я, кстати, ни у кого больше их не видела.       — Ликорис…? — задумчиво протягивает Альбедо, вновь обращая взгляд к Скарамучче, который снова молча пожимает плечами.       — Хм… Ликорис очень редкий цветок. Хоть он и красивый, но вокруг него витает так много загадок… — вслух размышляет Мел, осторожным движением руки касаясь плеча Скарамуччи, тем самым заставив парня обратить на себя внимание.              — Мне кажется, тебе очень подходит, — скользнув ладонью к тонкой шее юноши, Альбедо осторожно проводит по её изгибу кончиками пальцев, вынуждая Скару едва заметно содрогнуться от этого почти невесомого касания.       — Хотя… Кто знает. Может, ты снова рискнёшь и пойдёшь против правил? Будешь рисовать что вздумается…              Несмотря на вполне размеренный тон голоса Альбедо, Скара ощущал в его словах скрытую… угрозу? Может, Альбедо хотел намекнуть, чтобы Скарамучча не пытался устроить такой же бардак, как в прошлом году? Когда он ругался с преподавателями и кураторам…              — А я думал, что художник волен рисовать только то, что хочет, — заявляет Райдэн, отклоняясь слегка в сторону, будто не желая, чтобы Мел касался его, — или, по-твоему, Альбедо, искусство заключается в угоде инвесторам, а не в самовыражении?              Услышав этот весьма неожиданный, смелый ответ, ставящий перед Альбедо вполне явный вопрос, Мел едва слышно усмехается, позволяя губам растянуться в лёгкой улыбке, без тени какой-либо задней мысли.              — Через полчаса у нас начнётся плэнер, — игнорируя слова юноши, сообщает Альбедо, — я хочу, чтобы к моему приходу ты был готов, — чуть тише произносит художник, на что Райдэн, держа руки на своих коленях, слегка сжимает ладони, испытывая некую тень неприязни к тому, что Альбедо вот таким образом попытался не просто уйти от темы, но ещё и напоминал Скарамучче, где его место.              Отвратительно.              — Я понял, — отбрасывая от себя руку художника, которой тот продолжал как-то по-собственнически поглаживать его, Скара встаёт с дивана и под пристальные взгляды Моны и её подруг покидает мастерскую, направляясь в ванную комнату. Она находилась здесь же, недалеко от спальни художника, где Скарамучча ни разу не был.              И, проходя мимо дверей чужой комнаты, парень на мгновение задерживается. У него никогда не возникало мыслей о том, что именно Альбедо хранит в своей спальне, раз никому не позволяет войти туда… Впрочем, возможно, Скарамучче и не стоило знать…              Отбросив эти странные мысли в сторону, Скара открывает дверь ванной комнаты и, заперевшись, начинает в неком беспорядке и раздражении стягивать с себя одежду. Ему необходимо было раздеться и принять душ перед тем, как он пойдёт в сад позировать Альбедо.       

_____

      — Расправь плечи, Скара… — движение аккуратных ладоней, скользнувших по обнажённым рукам юноши, заставляет его худое тело чуть вздрогнуть, будто отвыкнув от касаний своего покровителя…              — Они у тебя такие гладкие и ровные… — проведя пальцами по изгибу от шеи до плеч, Альбедо с неприкрытым удовольствием рассматривал тон бледной кожи, так красиво и гармонично сочетающейся с фиолетовым оттенком его волос.              — Сделай движение чуть назад, — отстраняясь от парня, просит его художник, пытаясь уместить перед собой композиционно грамотную постановку, в которой главную роль играл молодой юноша, сидящий на парапете бетонной арочной конструкции, изготовленной специально для этой работы.              Скарамучча никогда не задавал вопросов о том, что именно Альбедо рисует. Мелу не нравилось, когда модели интересовались его идеями, потому что был слишком сосредоточен в работе, и отвлекаться на пустые разговоры он находил бессмысленным и даже грубым.              — Сегодня чудесная погода, я хочу успеть как можно больше.              Пока Альбедо размещал цветы у облитого фиолетовой краской парапета, Скарамучча молча сидел в весьма непростой позе: слегка изогнутой и прикованной к бетонному столбу. Со стороны композиция казалась очень трагичным сюжетом — будто забытый у окна юноша, сломанный и сверженный, словно пустотелая кукла, лежал посреди цветов, пылающих жизнью, пока он сам истекал фальшивой фиолетовой кровью…              — Вот так лучше, — поправив несколько веточек распустившихся ирисов, Альбедо делает шаг назад и, вновь осмотрев получившуюся композицию, на мгновение замирает, задерживая взгляд на лице Скарамуччи.              — Хм… — приблизившись к юноше, художник протягивает к нему ладонь, касаясь пальцами мягкой, гладкой кожи на его щеке, на которой был едва заметен белёсый след от недавней царапины.              — Ликорис, значит… — протягивает задумчиво Альбедо, опуская въедливый взгляд к губам Скарамуччи, будто желая прямо сейчас исследовать каждый их изгиб, каждую, даже крохотную, трещинку. — Нет, ликорис всё же тебе не подходит. Ни красный, ни белый, никакой…              Произнося это прямо над лицом парня, Альбедо приближается к Скарамучче и вдруг позволяет себе коснуться его губ своими, совершая это словно в неком помутнении. Он тянет медленный поцелуй, делая едва ощутимым, почти невесомым, заставляя Скарамуччу замереть от столь внезапной близости, которую Мел спустя пару секунд резко прерывает, убирая руки от своей модели.              Он совершает это через силу, словно заставляя себя остановиться, вероятнее всего, зная, что его действия могут привести к чему-то непоправимому. Альбедо никогда не позволял себе подобного, он относился к Скарамучче с должным уважением, однако…              — Прости, — коротко извиняется перед ним художник и в то же мгновение, отстранившись, отходит в сторону. Он не дожидается ни реакции, ни ответа от Скары, он просто оставляет его в одиночестве сидеть на том же самом месте, в той же самой позе сломанной куклы.              В ответ Скарамучча едва только успевает проследить за парнем, замечая, как со спокойным и невозмутимым видом он начинает готовиться к работе. Он встаёт подле мольберта и, раскрыв этюдник, принимается выискивать подходящие для эскиза оттенки.              Он делает это так же, как и всегда — с предельным погружением в процесс и сосредоточенностью, нарушать которую было строго-настрого запрещено.       Скарамучча с удовольствием бы выяснил у Альбедо, какого чёрта он вытворяет и что вообще происходит в последнее время…              Но Райдэн прекрасно знал, что, как и сегодняшний за обедом разговор, его проигнорируют, а все вопросы останутся без ответа.       

_____

      Спустя почти два часа поиска нужного этюда Альбедо начал заниматься полноценной работой, перенося идеально схожую с его задумкой палитру на большой, чистый холст.       Мел писал медленно и очень осторожно, не обращая внимания ни на время, ни на какие-то внешние факторы: такие, как шум или голоса подружек Моны, раздающиеся из зала мастерской. Все прекрасно знали, что отвлекать Альбедо от работы не стоит, только если это не был крайний случай, который в один момент всё же наступил…       — Альбедо…              Чей-то едва знакомый женский голос заставляет художника отвлечься, на долю секунды замерев и задержав мастихин над холстом, с которого Мел не сводил пристального, помрачневшего взгляда.              — Я просил меня не трогать.              По всему двору раздаётся холодный, отрезвляющий душу голос, звучащий, словно касание стальных плит. Альбедо ненавидел, когда его отвлекали от работы, особенно когда он писал Скарамуччу. Все знали, что для художника это подобно чему-то нерушимому, святому, такому, что никто не осмеливался прерывать, а иначе…              — Пожалуйста, прости. Но тебя хочет видеть госпожа Камисато…              Тихий женский голосок, вынудивший Альбедо всё же остановиться, вмиг смолкает, а его обладательница, вероятно, не желая ни слышать, ни видеть реакции художника, быстро кланяется в извиняющемся жесте и спешит уйти — как можно дальше от Альбедо, его музы и всего этого двора, наполненного такой тишиной, что даже она казалась любому вошедшему невыносимо тяжёлой и угнетающей.              — Я сейчас, — едва слышно вздохнув, Мел стирает остатки масляной краски с узкого мастихина и почти швыряет инструмент в стоящий рядом с мольбертом этюдник. Он делает это слегка небрежно, вероятно, пытаясь хоть на ком-то выместить накопившееся раздражение.       Скользнув коротким, невыразительным взглядом по Скарамучче, сидящему напротив, Альбедо слегка сжимает губы, всем своим видом изображая некую безмолвную просьбу, которую Райдэн мгновенно понимает.              Альбедо наказывает ему не двигаться, потому что иначе, когда художник вернётся, он будет крайне недоволен. Даже самая маленькая шероховатость в композиции могла вывести Мела из себя. Он не становился агрессивным и не сходил с ума, но одного его стального, холодного взгляда, залитого тихим гневом, в такие моменты хватало, чтобы прийти в ужас.       Альбедо часто изводил своих моделей подобной работой: он заставлял их позировать по несколько часов подряд, что в некоторых случаях превращалось в откровенную пытку. И пока другие натурщики жаловались и разочаровывали художника, Скара был одним из всех, кто стоически терпел прихоти Альбедо, совершенно непринуждённо позируя ему. Он, словно кукла, настолько умело застывал в пространстве, что со стороны наблюдавшие едва могли различить его дыхание.              Вот и сейчас, пока Альбедо уходит, оставляя свою музу в полном одиночестве, Скарамучча замирает, взглядом упираясь куда-то вперёд, в гущу залитого солнцем леса, ограждённого высокой металлической изгородью. В такие моменты Райдэн просто выключался, не позволяя терзать себя ни представлениям, ни мыслям — ничему, что могло хоть немного порушить его сосредоточенность…              — Оу…              Скарамучча вдруг мысленно вздрагивает, слыша чей-то едва знакомый голос со стороны дверей, и, совсем немного различая её движение, замечает на пороге незнакомца…              — Вот так встреча.              До парня начинают доноситься чьи-то тихие, размеренные шаги, становящиеся всё громче с каждым медленно текущим мгновением. Краем взгляда Скара пытается рассмотреть силуэт того, кто прямо сейчас направлялся к нему, пересекая двор и нарушая царствующую в нём идиллию. Скарамучча даже представить себе не мог, чтобы кто-то вошёл сюда без спроса Альбедо, тем более когда он, почти обнажённый, позирует художнику и…              — Как интересно…              Скара вздрагивает и, не выдерживая больше ни секунды собственного бездействия, оборачивается к парню, стоящему так близко, что в одно мгновение юношу насквозь пробирает знакомым холодком сомнений — из-за возникшего в воздухе тонкого аромата, напоминающего морской бриз, и вместе с ним…              Залитые закатным алым солнцем глаза, обладатель которых тянул губы в мягкой, едва различимой ухмылке.              — Теперь ты не сможешь сбежать от меня, — приближаясь к юноше, произносит тот самый незнакомец, который пару дней назад пытался выяснить у Скарамуччи дорогу, потому что… заблудился.              Это снова был он. Этот странный, до жути пугающий парень, знающий, кажется, гораздо больше, чем могло показаться на первый взгляд. — Какой красивый цвет… — протягивает незнакомец, осматривая разлитую под Скарамуччей фиолетовую краску, — но индиго слишком пошлый, а ты ведь совсем не такой… Не выдерживая больше странности этой нелепой ситуации, Скара бросается в парня молчаливым колким взглядом, который в тот же миг приводит незнакомца в восторг…       — Это, кажется, твоё?              Скара вздрагивает, вдруг замечая в руке парня небольшой цветок ликориса, который он ловко умещает за ушком юноши, прямо в его волосах.              — Какого чёрта ты… — наконец вспомнив, что он может говорить, Скара слегка хмурится и задерживает возмущённый взгляд, поднимая его к алым омутам в глазах незнакомца.              — Красный тебе и правда не идёт, — игнорируя недовольство юноши, парень наклоняется к лицу, поднеся руку к его губам, так же, как и Альбедо двумя часами ранее, оглядывая их, только более хищно, но… без намерений что-либо сделать.              Он будто знал, что не имеет права касаться Скарамуччи, словно это и вовсе было невозможным.              — Я не художник, но мне кажется, что в этой постановке явно что-то не то… — с некой истомой оглядывая обнажённое плечо и тонкую шею юноши, произносит незнакомец, взглядом скользя по его коже, красиво переливающейся в свете солнечных лучей, пробивающихся сквозь листву деревьев. — Я бы покрасил тебя в другой цвет, Скарамучча… — жарко выпаливает он прямо над плечом юноши.       — Прекрати нести чушь, — не вынося больше всех этих нелепых странностей, витающих вокруг этого парня, Скара выставляет руку, упираясь ею в чужое плечо, желая наконец оттолкнуть мерзавца.       Пускай Альбедо будет в ярости, увидев, что Скарамучча дёрнулся с места и порушил всю композицию, но терпеть откровенные домогательства со стороны этого чудаковатого парня… Это было уже слишком. Скара и так слишком долго молчал.       — Какого хрена ты себе позволяешь?! Я же сказал, больше никогда не подходи ко мне… — толкая незнакомца в грудь, Скарамучча поднимает к его лицу разгневанный, сердитый взгляд, на что парень лишь мягко улыбается:       — Ты красивый, даже когда злишься… — шепчет он, вновь приближаясь к юноше, откровенно поражённому этой наглостью и тем, что этот… ублюдок делает.              То пугает посреди ночи, то играет с ним в гляделки, а теперь и вовсе… Кто он такой? С первого курса? Очевидно. Но откуда…? Вот бы узнать его имя…              — Что здесь происходит…?              Растерявшись от гущи спутавшихся мыслей, Скара едва ли не подрывается с места, услышав вдруг знакомый голос, пронизанный таким холодом, что в одно мгновение Скарамучче становится неприятно тяжело где-то в груди.       — А… — оборачиваясь к вошедшему в сад Альбедо, незнакомец почти сразу же меняется в лице, — прошу меня извинить, — виновато улыбаясь, произносит парень, — я заблудился. Увидел красивую дверь, а тут такое…       Он начинает как-то неловко оправдываться и, отстраняясь от Скарамуччи, подходить чуть ближе к Альбедо.       — Вот как, — смеряя мрачным взглядом, произносит Альбедо, — как тебя зовут?       — Каэдэхара Кадзуха, — подойдя к художнику чуть ближе, незнакомец протягивает ему руку, — я с первого курса, с фотографии.       — Ах, вот оно что, — усмехается Мел, опуская глаза к протянутой ладони, которую он не сразу, но всё же пожимает, — фотографы как всегда. Ни капли воспитания, — холодно отзывается Альбедо, слегка сощурив взгляд, — тебя не учили, что нельзя трогать чужое?       — А, это… — убирая руку, протягивает Каэдэхара, — мне просто стало немного любопытно, вот и всё. Клянусь, я ничего не трогал. И я уже ухожу, — качает он головой, а затем, делая шаг чуть в сторону, намеревается пройти дальше — к двери, чтобы покинуть сад.              Слушая этот диалог, Скарамучча приходит в некое изумление: ещё минутой назад этот парень выглядел устрашающе и говорил весьма странные вещи, а теперь он улыбался и строил из себя какого-то дурака?              Каэдэхара Кадзуха, значит? Интересно…              — Чтобы я тебя здесь больше не видел, — холодно бросает напоследок ему Альбедо, на что парень, вдруг останавливаясь, через плечо оглядывается, на мгновение задерживая взгляд на лице художника, а затем…              — Позволь дать тебе совет, Мел… — мрачным тоном произносит его имя Кадзуха, едва заметно потянув уголки своих губ так, будто в некой пустой, словно потерянной, насмешке, в которой не было и тени той приветливости, что парень излучал мгновением ранее.              — Не разбрасывай свои любимые игрушки где попало. Это плохо кончится.              Договаривает он, краем пристального, горящего алым взгляда задевая сидящего чуть поодаль Скарамуччу, а затем… бросая короткую усмешку, уходит, оставляя Альбедо и его музу с маленьким ликорисом, забытым в его волосах… наедине.