FACELESS

      Перебирая золотые локоны, рассыпавшиеся между пальцев, словно озарённый закатом песок, Сяо с содроганием наблюдал за рядом сидящим юношей, украдкой поглядывая на его тонкие пальцы, которыми тот проводил по белой атласной ткани простыней…       Прямо сейчас он располагался посреди большой кровати, стоящей в хижине на берегу шумного моря, залитого небесно-голубым горизонтом.       В этом месте Сяо, блуждая в своих сновидениях, оказался впервые. Было ли это связано с тем, что в его сознание то и дело врывались остатки воспоминаний, или виноваты были события, которые очень медленно, но всё же вели его к разгадке… Он не ведал этого.       Как и не ведал ответа на вопрос, который волновал его почти всегда: в реальности, в которую он возвращался, не имея на то и крупицы желания, и здесь… в этом упоительно красивом мире его грёз.       — Кто ты…?       Художник задавался этим вопросом каждую секунду своего существования: он, как обезумевший творец, потерявший способность спать, есть и говорить, думал только об одном…       — Назови хотя бы своё имя.       Имя юноши, которого он видел каждый свой сон и того, чей портрет Сяо несколько дней назад встретил в одном из коридоров Академии…       Кто он? Почему связанные с ним воспоминания кажутся столь размытыми, будто утерянными фрагментами из большого полотна?              — Прости…       И каждый раз, пытаясь восстановить их, Сяо сталкивался с одним и тем же ответом, выученным незнакомцем, словно по сценарию…

«Я не знаю»

      Выпустив из своей руки чужие длинные локоны, Сяо замирает, взглядом проходясь по контуру лица юноши — всегда такого аккуратного, нежного… Особенно сейчас, в приглушённом свете, спадающем на его золотистые волосы, и такого же невероятного, завораживающего цвета глаза. Они так идеально сочетались с окружением, погружённым в холодно-голубой, напоминающий полупрозрачный топазный оттенок…       Это было так удивительно. Сяо никогда не снилось море. Почему именно оно? Почему его сознание привело его именно сюда…?       — Сяо…       Его очередные долгие думы перебиваются голосом парня, который, оказываясь чуть ближе, касается художника руками, опираясь о его крепкие бёдра ладонями. Сяо в то же мгновение напрягается, ощущая размеренное дыхание незнакомца прямо у своей шеи, которую спустя короткий миг… юноша целует, прижимаясь к коже мягкими губами. Медленно и трепетно, будто боясь порушить сладость момента…       Но Сяо не противится его желаниям: несмотря на бурю сомнений и откровенный хаос мыслей в голове, он никогда не отказывает ему в ласке, никогда не отворачивается от его губ и его умоляющих стонов.       — Сяо…       И пускай это было одновременно и усладой, и болью, вызванной уймой вопросов, незнанием и непониманием, за что судьба так жестоко обращается с ним, за какие грехи, что он совершил в прошлом, он обязан теперь расплачиваться…? Это было его, пожалуй, самым сокровенным желанием.       — Сяо…       И даже сейчас, лёжа посреди мягких простыней совершенно обнажённым и открытым перед зияющим золотом чужих глаз…       Сяо не переставал задаваться вопросом.       Почему, имея такую близкую связь с этим прекрасным цветком, с его губами, его восхитительно красивым телом и сладким голосом, почему, ощущая, каким прекрасным он может быть в момент плотских удовольствий, Сяо до сих пор… не знал его имени.

______

      Тяжёлый, резкий вдох, глубоко пробивший лёгкие, заставляет Сяо в одно мгновение в испуге распахнуть глаза и моментально подняться с кровати. Он делает усилие, чтобы перетерпеть колкую боль, пронзившую его где-то между рёбер — там, где громким стуком бьющегося сердца отзывалось липкое чувство тревоги.       Это состояние вот уже несколько дней не покидало Сяо: буквально с момента, как он оказался в этой треклятой Академии, насквозь пронизанной загадками. Каждый здешний угол, каждый двор и поворот: абсолютно всё было пропитано смрадом тайны — гадкой и неприятной, не побуждающей к расследованию, а совсем наоборот, предупреждающей об опасности.       Приехав сюда, Сяо полагал, что сможет приблизиться к истине, к вопросу на ответ о своём прошлом, о котором он ничего не помнил. И в первый же день, когда он увидел знакомый образ на одном из полотен, висящих в Академии, он был невероятно воодушевлён. Он не верил, что буквально с порога встретился со столь ценной находкой: с портретом юноши из своих снов. Сяо предполагал, что может допросить художника, который его нарисовал, чтобы потянуть за ниточку и постепенно распутать клубок тайн, но…       Наткнувшись на то чудеснейшее полотно, Сяо встретился лишь с жёсткой реальностью, в которой его ждало больше вопросов, чем ответов.       Альбедо — тот, кто и нарисовал портрет юноши, ничего ему не поведал. На все вопросы он отвечал уклончиво или не отвечал вообще, ссылаясь на право анонимности как творца.       И помимо него, этого высокомерного мальчишки, Сяо встретился с одной из тех, кого внезапно вспомнил из своего прошлого. Ту, которая вот уже три дня после их встречи не выходила из головы Алатуса.       Камисато Аяка.       Эта девица и её странный перформанс, устроенный в честь «знакомства» студентов Академии с новой темой учебного года, сработала в голове Сяо, словно триггер, заставивший его вспомнить одну весьма недвусмысленную сцену из прошлого.       Как она, держа в руках букет жёлтых нарциссов, улыбается ему на фоне залитого солнцем поля, а рядом с ней… был кто-то ещё.       Это был не юноша из снов Сяо, это был кто-то другой, с такой же яркой улыбкой, окрашенной притворством. Этот человек появился в его голове на одно мгновение и тут же исчез, но Сяо был уверен, что узнал его.       И когда в тот злополучный день он получил нарцисс, что в его руку упал с подачи мимо проходящего человека в длинном пальто…       Тогда в голове Сяо и появился образ из его воспоминаний — загадочной фигуры, как капля воды похожей на юношу из снов.       И в ту же секунду, едва завидев жёлтый цветок в своей ладони, Сяо не придумал ничего лучше, как пойти прямо к Аяке и потребовать от неё ответов. Он забрался к ней на сцену, задавая один лишь вопрос:

«Ты знаешь, кто я такой?»

      Однако Камисато, будто испугавшись, смогла ответить лишь: «Ты был когда-то известен».       И это всё.       За неделю жизни в этом ужасном месте всё, что Сяо смог выяснить — это высокомерие Альбедо, странность того парня по имени «Аки», Аяка, что испугалась его, и недоверие со стороны нового соседа, который Сяо явно недолюбливал.       Ни имён, ни зацепок, ничего…              На самом деле Алатус и не ждал, что ответы на его вопросы польются рекой в его руки, стоит только ему переступить порог Академии, но… в этом месте, как бы он ни пытался, их никто не хотел давать.              Даже Аято, к которому Алатуса повели после инцидента с Аякой, даже он, раскинув руками, пытался заверить, что его младшая сестра никогда не была с ним знакома в прошлом и что она — маленькая, юная леди, всего лишь начинающая звезда в индустрии высокой моды и не более того.              Сяо не очень-то верил словам Камисато-старшего, который мог просто выгораживать сестру. Впрочем, с другой стороны, если бы к Ху Тао или Гань Юй внезапно ни с того ни с сего подскочил какой-то сумасшедший с расспросами о его прошлом, Сяо бы поступил точно так же, как Аято — он бы всеми способами попытался оградить сестру от полоумного психа.              Именно это ректор и сделал: после того, что произошло на открытии, Аято порекомендовал Сяо не посещать занятия в ближайшие пару дней. Проще говоря, он отстранил художника от учёбы, а Аяка, по слухам, которые дошли до Алатуса, на некоторое время покинула Академию.              Поэтому последние три дня вплоть до сегодняшнего Сяо бесцельно мотался по территории Академии или просто спал. Второе ему удавалось куда лучше, потому что после приезда сюда его режим полностью испортился, из-за чего парень мог свалиться спать в любое время суток.       По большей части Сяо ложился спать именно тогда, когда наступал вечер — время прихода его нового соседа.              Скарамучча Райдэн…              Парнем он был слегка странным, дёрганным и грубым, временами слишком шумным, но на самом деле — особого дискомфорта в жизнь Алатуса он не привносил.       Скарамучча (к слову, Сяо узнал его имя только спустя два дня) походил на тот тип людей, которые не раздражали, а, скорее, вызывали толику недоумения. Потому что этот парень, в отличие от большинства студентов Академии, был немного… сложным для понимания. Насколько Сяо успел подметить, Скара в Академии и Скара в своей личной комнате — это были два совершенно разных человека. У Алатуса не было оснований полагать, что именно отличалось в этих двух состояниях, просто временами, когда Сяо замечал Скару в коридорах Академии или в окружении своих друзей, он казался таким неприступным и высокомерным, под стать Альбедо, которого Сяо начинал ненавидеть, а вот в комнате…       Когда Скара оставался один на один со своими проблемами и бытовыми вопросами, он будто снимал с себя все маски и оставался простым парнем, любящим материть заказчиков и производителей дешёвого лака для ногтей, которым он красил ногти.       Райдэн был таким странным, словно персонажем, сошедшим из любовного романа: в лучах славы он старался быть недосягаемой вершиной, а по факту… он был простым человеком с нелёгкой судьбой.              И это всё, что Сяо успел выяснить за неделю своего соседства с этим парнем. Они не общались и даже толком не разговаривали, и всё, что им удавалось — это переброситься парой фраз бытового характера, на которых всё и заканчивалось.       И проблема, как Сяо считал, была не в какой-то обоюдной неловкости, а в том, что Скара откровенно не желал подпускать к себе нового знакомого. Он всем своим видом показывал, что очень недоволен присутствием Сяо в его жизни и его комнате — именно поэтому Алатус и не пытался наладить общение или как-то решить эту проблему. Он понятия не имел, почему вдруг ректор распорядился подселить Сяо именно к Скарамучче и почему до сих пор, несмотря на заверения самого Скары, никто не выселил его.              Даже в таких весьма обыденных вещах Академия была наполнена тайнами, которыми не переставала поражать Алатуса. Привыкший к размеренной и спокойной жизни в отрешении от всего мира, он банально не успевал уследить за всем происходящим в этом месте. Начиная от явно что-то скрывающего Аято и заканчивая его новым соседом…              Именно поэтому, просыпаясь каждое утро на своей узкой кровати, Сяо не знал, за что хвататься, и даже близко не ведал, что подарит ему новый день…              — Проснулся? Неужели.        Выбравшись из глубоких раздумий, которые разбавлялись лёгкой головной болью, Сяо поднимает голову на вошедшего в комнату Скарамуччу, который, проходя из ванной, сушил волосы. Он всегда принимал ванную рано утром и мыл голову, уделяя водным процедурам около полутора часов кряду.       — Доброе утро, — негромко бросает Алатус, садясь на кровати так, чтобы взглянуть на Скару, который в ответ лишь недовольно хмыкает и проходит мимо, направляясь прямо к столу.              — В следующий раз, — начинает юноша, хватая со стола какой-то конверт, — решай свои проблемы без меня. Я не мальчик на побегушках, ясно? — с недовольством заявляет он, подходя к Сяо и протягивая ему бумагу. — Это от Кокоми, — бросает Скара напоследок и, отдав письмо, отворачивается, направляясь к гардеробной.       В благодарность Сяо лишь кивает юноше, не произнося ни слова, пока раскрывает письмо от Кокоми. Это была копия оповещения о том, что для Сяо был выбран куратор… однако его имени нигде указано не было.              — Куратор…? — вслух переспрашивает Алатус, поднимая взгляд к Скаре, который снимал с вешалки красивую рубашку чёрного цвета.       — Твой наставник, — сухо отвечает парень, всем своим видом продолжая показывать, что он не настроен на разговор.       Не желая больше донимать Скару расспросами, Сяо вновь опускает взгляд к письму от Кокоми и прочитывает его ещё несколько раз. И помимо сухого текста, в котором говорилось о новой теме для всех учащихся, а также расписании просмотров и сессии, Сяо ничего больше не находит. Единственное, что цепляет его взгляд — это маленькая приписка с обратной стороны листа, на котором уже вручную было написано: «Сяо, если будут вопросики, не стесняйся заходить ко мне! Кокоми».              Увидев это, Алатус слегка хмурится, не очень понимая: нормально ли это, что секретарь ректората пишет ему подобные послания…? Однако уже этого Сяо спрашивать у Скары не стал: парень всё равно был занят макияжем, и отвлекать его… казалось Алатусу настоящим преступлением.              Впрочем, именно эта сцена напомнила Сяо, что ему и самому пора бы уже начать собираться. До начала занятий оставалось меньше часа, и пускай Алатус не имел возможности пойти на первую пару, он намеревался успеть забежать к Кокоми.              Как минимум Сяо стоило выяснить имя человека, которого назначили его куратором.       

______

             Кокоми на месте не было.       Её небольшой кабинет, в котором царил лёгкий беспорядок из-за огромного количества книг, одиноко пустовал, а находящаяся рядом дверь в кабинет ректора Аято была закрыта.       Это было немного странно, потому что время уже давно перешагнуло через отметку в девять утра — начало занятий в Академии и вместе с тем рабочего дня её администрации. Однако в главном корпусе было подозрительно тихо: ни уборщиц, ни снующих без дела студентов, никого, кто мог бы ответить на вопрос, куда подевался ректор и его помощница…       Хм…       Немного постояв в полной тишине, Сяо аккуратно складывает присланное Кокоми письмо обратно в карман пальто, вместе с тем нащупывая пачку сигарет. Решив, что ждать девушку прямо у дверей её кабинета не имеет смысла, Сяо спускается обратно на первый этаж и направляется прямиком на улицу. Возвращаясь, он попутно достаёт те самые сигареты и, вспомнив, что на крыльце администрации курить запрещено, проходит чуть дальше, вперёд по дороге, ведущей к учебным корпусам.       И пока Алатус медленно закуривает, он невольно наблюдает за студентами, снующими во дворе учебных зданий. Сегодня, в отличие от прошлых дней, там было как-то чересчур оживлённо: толпы молодых людей и девушек, сбившихся в небольшие компании, вели какое-то обсуждение, громко переговариваясь и обмениваясь впечатлениями.       Сяо не слышал их разговоров, так как стоял очень далеко, однако, пока он наблюдал за происходящим, он успел подметить, что большинство студентов были без вещей: ни папок, ни тубусов, ничего, будто они просто вышли на прогулку посреди учебного дня…       Однако стоило только на крыльце учебного корпуса появиться какому-то преподавателю, как студенты тут же смолкли и после короткого приветствия своего наставника, словно верные утята, направились за ним в одном-единственном направлении…       Сяо не очень понимал, что происходит, впервые за всё время жалея, что его отстранили от занятий и вряд ли его подпустят к другим учащимся для выяснения обстоятельств. К тому же Алатус понятия не имел, была ли среди всех учащихся и его группа тоже…? Судя по количеству студентов, там было как минимум несколько направлений…       Выбросив недокуренную сигарету, Сяо убирает руки в карманы пальто, намереваясь всё же поинтересоваться происходящим. Ему не особо прельщала перспектива вливаться в огромную толпу и тем более с кем-то разговаривать, поэтому он выждал несколько секунд прежде, чем все студенты пройдут вперёд по дороге, и осторожно пристроился где-то в конце в надежде, что никто его не заметит…       — Опа, какие люди!       Однако буквально сразу же Сяо слышит знакомый голос, раздавшийся где-то позади. Он резко оборачивается, встречаясь взглядом с двумя молодыми людьми, с одним из которых Сяо не горел желанием пересекаться ещё до того, как переступил порог Академии.       Это был Каэдэхара, именуемый в некоторых кругах псевдонимом «Аки», и его приятель — Сиканоин Хэйдзо, парень со второго курса… кажется, архитектурного?       — Доброе утро, Сяо, — беззаботно улыбнувшись, приветствует художника Кадзуха, изобразив на своём лице тень лёгкого довольства. Словно он был рад этой внезапной встрече, которую Алатус, если бы мог, с удовольствием проигнорировал.              — Здравствуй, — негромко отвечает Сяо, на мгновение оглядываясь на толпу куда-то идущих студентов.       — Как твои дела? Давно тебя не было видно, — подходя к Алатусу, интересуется Хэйдзо. — Я слышал, тебя отстранили от занятий? Это, конечно, мощно, попасть в немилость госпоже Камисато в первый же день её приезда.              Слегка раздражённо закатив глаза, Сяо уверенным шагом продолжает идти вслед за студентами, до конца так и не поняв, куда именно они направляются. Впрочем, парню было всё равно — он просто не хотел разговаривать с кем-то о случившемся на открытии.              — Да ладно тебе… — усмехается Сиканоин, замечая в лице приятеля нежелание поддерживать диалог, — знаешь, я ведь на твоей стороне, Сяо, — делая голос чуть тише, признаётся Хэйдзо, — я говорил, что не доверяю Камисато? Что один, что вторая — оба очень мутные. И, знаешь, отстранять тебя от занятий в первую же неделю учёбы только потому, что ты прервал выступление этой цветочной дивы, это как минимум несправедливо.              — Хэйдзо прав. Это было слишком жестоко, — произносит вдруг Каэдэхара, который, как оказалось, всё это время шёл рядом с Сяо. Заметив его, Алатус даже слегка вздрагивает, не ожидав увидеть парня так близко.              — Не уверен в этом… — уводя взгляд куда-то в сторону, протягивает Сяо, толком не зная, что ему ответить. Эти парни… Чего они добивались? Они хотели поддержать Сяо? Или была ещё какая-то причина этого внезапного околоприятельского разговора?              — Кстати, а ты что тут делаешь? — вдруг спрашивает Хэйдзо, заставляя Сяо слегка напрячься. Его ведь не должно здесь быть как минимум из-за его статуса «на время отстранённого от занятий».              — Я думал, художники пойдут в оранжерею после обеда, — продолжает Сиканоин, задумчиво оглядывая впереди идущую толпу.              То есть все эти студенты прямо сейчас направлялись в оранжерею? Но зачем?              — Сегодня открытие, — словно прочитав его мысли, отвечает Каэдэхара, — и твоя группа должна подойти позже.       — Не повезло вам, первакам, — ехидно улыбается Сиканоин, — нам вот разрешили в любое время заходить в оранжерею. Говорят, там очень красиво. И управляющий очень загадочный персонаж.       — Управляющий? — переспрашивает Сяо, не очень понимая, о чём Хэйдзо толкует. Что это за оранжерея? Что-то вроде местной галереи во главе со смотрителем?       — Ну да, человек, который будет ухаживать за оранжереей. Его наняли, чтобы он содержал её, и всё такое, там ведь постоянно будут тусоваться студенты.              Продолжая слушать пояснения Хэйдзо, Сяо постепенно приходил к пониманию происходящего. Аяка ведь взялась курировать новый учебный год, дав ему тему о растениях и цветах. И вполне вероятно, что оранжерея будет служить местом «вдохновения» и пленэров для студентов…              — О, пойду поздороваюсь с приятелем, — сообщает Сиканоин, рассмотрев где-то впереди толпы невысокого роста юношу в чёрной куртке. — Кадзуха, увидимся после, — машет он рукой другу и скрывается среди студентов, оставляя Сяо и Каэдэхару наедине.              Алатус не хотел бы оставаться с этим человеком один на один даже за простым разговором, но уйти, чтобы засветиться где-то впереди, он тоже не мог, и поэтому…              — Тебе не стоит так переживать, Сяо, — начинает вдруг Каэдэхара, заставляя вновь обратить на себя внимание. — Хэйдзо был прав, мы на твоей стороне, — слегка улыбается он, переводя взгляд к Алатусу, что в ответ лишь едва заметно хмурится.       — Чтобы доказать это, я дам тебе подсказку, — чуть наклонившись к Сяо, Кадзуха вдруг замедляется, чтобы тихонько прошептать:              — Будь осторожен, находясь в оранжерее. Даже самые красивые цветы могут оказаться ядовитыми.

______

      Оранжерея, о которой, как оказалось, ходило так много странных слухов и жутких предположений, в действительности представляла собой место удивительной красоты. Солнечное, просторное, залитое зеленовато-тёплым светом, оно буквально дышало, источая музыку жизни.       Именно такое впечатление оказала на Сяо оранжерея. Несмотря на то, что она казалась относительно небольшой в размерах, словно стеклянная шкатулка, стоящая на фоне других зданий Академии, внутри она была огромной: дикой, поросшей вдоль и поперёк массивными растениями, которыми пестрил каждый её угол, каждый, даже самый тёмный, закуток. Здесь царил порядок и вместе с тем настоящий бурный хаос из цветов разных форм и оттенков, от простых миловидных ромашек до сложных соцветий, названий которых Сяо даже не знал.       Он с большим интересом рассматривал оранжерею изнутри, как и все студенты, толпясь в главном зале — там, где преподаватель читал весьма заунывную лекцию, слушать которую Алатус не хотел.       Ему было слишком удивительно и странно находиться в этом месте, так сильно отличающемся от всей остальной территории Академии. По словам одного из кураторов, инвесторы и сама Аяка вложили немало усилий и денег в постройку этой оранжереи, которая теперь должна была стать некой «достопримечательностью Аркадии» — то, что привлекало бы новых абитуриентов и деятелей искусства.       И, увидев это место изнутри, Сяо с уверенностью мог согласиться с этим. Оранжерея действительно выглядела как нечто… достойное того, чтобы хотя бы раз взглянуть на неё.              — У каждого курса и направления есть свои определённые часы посещения оранжереи, согласованные с расписанием занятий.              Пока преподаватель продолжал вести лекцию, упоминая некоторые организационные моменты, Сяо не переставал осторожно осматриваться в поисках чего-нибудь интересного. И каково же было его удивление, когда он совершенно случайно, помимо цветов и растений, заметил стоящим чуть поодаль от толпы… Скарамуччу.       С очень скучающим и отстранённым видом парень также оглядывался по сторонам, временами лишь закатывая глаза или постукивая пальцами по рукам, которые он держал на груди.       Сяо было удивительно увидеть юношу совершенно одного: без толпы его друзей и Альбедо, которого, к слову, Алатус за последние несколько дней ни разу не встретил в Академии. Как и Аяка, этот высокомерный портретист куда-то пропал, и тот факт, что Скара гуляет по оранжерее в одиночестве…       — Как вы знаете, оранжерея находится под присмотром специалистов, одним из которых является её управляющий…       Мысли Сяо о Скарамучче внезапно перебиваются голосом преподавателя, обращающего взгляд к небольшой двери, к которой он медленно подводит студентов. Лектор продолжает о чём-то негромко рассказывать, пока приоткрывает дверь, словно экскурсовод, приглашая зрителей взглянуть на новую локацию: она была гораздо светлее предыдущей из-за огромного высокого окна, сквозь которое лился яркий солнечный свет. Он очерчивал многочисленные стеллажи, заставленные книгами и лабораторной посудой, а также большой деревянный стол, за которым сидел слегка загадочного вида… мужчина. Высокий, в голубоватого цвета халате, с копной длинных зелёных волос…       Как и все, Сяо с лёгким предвкушением ждал знакомства с этим человеком, о котором студенты шептались на протяжении всего времени в оранжерее. Однако стоило только Алатусу взглянуть на этого самого «управляющего», что прямо сейчас вставал из-за стола и оборачивался к студентам, дабы поприветствовать их…              — Мистер Бай Чжу…?       …как Сяо встречается с человеком, с которым был очень хорошо лично знаком.       

______

             — Что вы здесь делаете?              После того, как закончилась лекция и большая часть студентов ушла, покинув оранжерею, Сяо решил остаться, ожидая момента, когда сможет лично подойти к Бай Чжу и задать всего один-единственный волнующий его вопрос…       Что друг его семьи и близкий товарищ его отца делает в Академии?              Насколько Сяо было известно, Бай Чжу — выходец из очень древней знатной семьи — был когда-то владельцем фармацевтического бизнеса, который он оставил своим преемникам, решив заняться чем-то менее энергозатратным.       Чжун Ли иногда упоминал об этом человеке как об очень талантливом учёном, который тратит свои знания и силы не в то русло, и что именно из-за специфики и сложности работы в фармацевтике Бай Чжу, помимо огромного состояния, заработал себе ещё и какое-то заболевание. Сяо не интересовался, чем именно он болеет, потому что это было неэтично и неправильно — к тому же отец сам никогда не поднимал эти темы, очень осторожно обходя их обсуждение.       Но теперь, когда Бай Чжу, полный жизни и привычного добродушия, стоял перед Алатусом и мягко улыбался ему, приветствуя его так, словно они просто хорошие знакомые и в их внезапной встрече ничего странного нет…              — Здравствуй, Сяо.              …это казалось художнику не только удивительным, но и невозможным. Этого человека здесь не должно было быть, по крайней мере, не в том амплуа, в котором он предстал.              — Добрый день… — вспомнив о приветствии, Сяо слегка растерянно качает головой, пока пытается принять тот факт, что посреди оранжереи в Академии — он разговаривает с кем-то из своих знакомых… Это было весьма спонтанное и очень непривычное чувство.       — Вижу, ты удивлён… — улыбается Бай Чжу, изображая на своём лице столько мирского и блаженного спокойствия, насколько был способен. Сяо припоминал, что этот человек всегда был оплотом некой умиротворённости: он никогда не повышал голос, не позволял себе громко возмущаться или смеяться, жесты его рук и движения головы были очень медленными и плавными… Алатус не ведал, каким этот человек был в прошлом, о котором он почти ничего не помнил, но за те несколько лет, которые Сяо учился жить в своей семье заново — он успел познакомиться и привыкнуть к Бай Чжу. Аптекарь всегда был частым гостем в их доме.              — Как вы здесь оказались? — снова спрашивает Алатус, решаясь всё же выяснить причину их внезапной встречи.       — Как и ты, пару дней назад приехал на поезде, — с лёгкой тенью загадочности отшучивается мужчина, что заставляет Сяо лишь сильнее нахмуриться. — Ладно, извини, это просто неудачная шутка, — поясняет он, улыбаясь, — на самом деле всё просто: теперь я подрабатываю в оранжерее. Меня называют «управляющим», но мне не нравится этот статус… — протягивает он задумчиво, взглядом медленно пройдясь по окну, рядом с которым они с Сяо стояли — в отдалении от зала и чужих глаз.       — Но почему вы… даже не сказали, что теперь работаете здесь? — интересуется Алатус, пытаясь собрать в голове все имеющиеся факты.       — Разве ты не слышал об этом на дне рождения малышки Ци Ци? Я уверен, что твой отец обязательно бы упомянул о моей новой работе…              Что? День рождения Ци Ци? Когда вообще это было? И почему отец должен был отмечать его с ней…?              — Простите, я… ничего не понимаю, — признаётся Сяо, слегка качнув головой. Однако вместо привычной улыбки, которую Бай Чжу почти никогда не снимал со своего лица, в его глазах вдруг появляется откровенное недоумение…              — Хм… — задумчиво произносит он, слегка оборачиваясь к недалеко находящемуся столу, — ты ведь знаешь о том, что твой отец удочерил Ци Ци?              Что…?!              — Что ж, судя по твоему удивлённому выражению лица, ты об этом не знал, — вздыхает Бай Чжу, — пару месяцев назад Чжун Ли изъявил желание приютить Ци Ци, и я с радостью ему в этом помог. Он устроил в её честь большой, красивый праздник, на котором тебя, судя по всему, не было…              Мужчина произносил всё это с такой лёгкостью и непринуждённостью, будто бы он прямо сейчас освещал не серьёзные события семьи Сяо, а что-то совершенно повседневное… Алатус впервые об этом слышал — о том, что Чжун Ли решил взять под свою опеку Ци Ци, о дне рождения в честь неё и что на том самом празднике он должен был узнать о Бай Чжу…              В каком временном отрезке всё это происходило? Почему Сяо даже близко не ведал о том, что происходило в его доме…?              — Не переживай об этом, — пытается успокоить его Бай Чжу, вероятно, замечая глубокую растерянность в лице художника. — Позвони отцу сегодня вечером и расспроси его. Уверен, он не намеренно утаил от тебя всё это.              Совет аптекаря звучал как простое наставление, но всё же оно было сказано с долей той искренности, которую Бай Чжу всегда вкладывал в своё отношение к семье Сяо. Он был хорошим человеком, несмотря на некоторые аспекты его жизни. Впрочем, Алатус никогда не пытался выведать его секретов…              — Вы теперь и в самом деле работаете здесь? Но почему именно Академия? — решаясь временно отбросить всякие размышления о семье, Сяо возвращается к теме, с которой начался их с Бай Чжу разговор.       — Хм… — медленно протягивает мужчина, аккуратно поднеся ладонь к своим губам — так же изящно и плавно, как и любое другое его действие. — Что тебе известно о владельце Академии?              Владельце?              — Я говорю об Альбедо, — поясняет он, взглядом касаясь незакрытой в его кабинет двери, будто переживая, что кто-то снаружи сможет его услышать.       — На самом деле очень немного. К сожалению, мне не довелось с ним нормально познакомиться, — умалчивая о ситуации с портретом золотоволосого юноши, Алатус не горел желанием рассказывать Бай Чжу о своей настоящей цели присутствия в Академии. Вполне вероятно, что он, как и Чжун Ли, догадывался, но говорить об этом вслух… Сяо совершенно не хотел.       — В таком случае… — проговаривает мужчина, пока неторопливым шагом направляется к двери, чтобы аккуратно и тихо её прикрыть, — позволь тебе поведать кое-что, — оборачиваясь к парню, продолжает Бай Чжу и, подойдя обратно к столу, открывает маленький ящик, из которого вынимает резную красивую коробочку.       — Я привёз ваш с отцом любимый зелёный чай из крупных листьев. Могу ли я предложить его тебе?              Сяо коротко кивает на приглашение аптекаря, который в ответ улыбается и, отставив шкатулку с чаем, принимается искать что-то среди коробок на рядом стоящих стеллажах.       — Пожалуй, тебе стоит знать, что Альбедо — не прямой владелец этой Академии… — начинает свой рассказ Бай Чжу, доставая пару блюдец и чашек из красивого сервиза. — Несколько лет назад «Аркадия» не была Академией искусств. На деле это был небольшой выставочный зал, который принадлежал его родителям.              Следя за тем, как Бай Чжу медленно расхаживает по своему кабинету, дабы приготовить чай, Сяо продолжает внимательно слушать его, временами забывая о странности всего происходящего…              — Если говорить откровенно, у Альбедо очень незавидная судьба. Его мать была настоящей охотницей за редкими предметами искусства. Она скупала дорогие картины и полотна, выставляя их в своей частной галерее, которая вскоре привлекла внимание властей. И дабы хоть как-то оправдаться в глазах общественности, она на добром начале вместе со своим мужем открыла художественную студию, которая со временем стала полноценной Академией.              Разливая из закипевшего на маленькой плите чайника воду, Бай Чжу неспеша продолжал свой рассказ, который казался Сяо слегка… затянутым. Не то чтобы Алатусу не было интересно узнать что-то новое об Альбедо, но он не совсем понимал, к чему аптекарь делает такое большое вступление.              — Однако спустя несколько лет, после открытия Академии, у родителей Альбедо начались проблемы. Как оказалось, его мать влезла в огромные долги, которые не в состоянии была отдавать, а спустя время она и вовсе пропала. Насколько мне известно, она просто сбежала, оставив супруга и сына с долгами и Академией, которой пытался заведовать отец семейства, но через год он умер, предположительно, не выдержав потери любимой жены.              Отставив чайник и сев в большое мягкое кресло, Бай Чжу указывает рукой на рядом стоящий со стеллажами диван, как бы приглашая Сяо к чаепитию.              — Таким образом, Альбедо остался совсем один. Он был слишком юн, чтобы управлять целой Академией, к тому же ему приходилось распродавать собрание его матери, чтобы покрыть долги. И вот одно из таких полотен Альбедо продал твоему отцу, — наконец-то подводя к сути, произносит Бай Чжу, аккуратным движением пододвигая к своему собеседнику чашку с зелёным чаем.              Сяо прекрасно знал о том, что его отец владеет своим личным собранием предметов искусства — Чжун Ли буквально зарабатывал этим, имея определённую страсть к ценным историческим находкам и вещам, которыми интересуются музеи и археологи. Этот «бизнес» достался Чжун Ли по наследству от его отца.       — Так я и познакомился с Альбедо. Мне искренне стало жаль этого юношу, который, помимо того, что не справлялся с Академией, был вынужден ещё и продавать коллекцию картин своих родителей, которые те собирали на протяжении многих-многих лет.              Слабо, печально вздыхая, Бай Чжу берёт в руки свою чашку с чаем, делая очень аккуратный, короткий глоток. Сяо следует его примеру, вдыхая хорошо знакомый аромат зелёного чая из крупных листьев — это был их с отцом любимый сорт, который стоил немалых денег.              — Так получается, что вы всё это время были знакомы с Альбедо? — интересуется Алатус, поудобнее устраиваясь на диване.       — Не совсем. Мы и правда были знакомы, но никогда тесно с ним не общались, — улыбаясь, отвечает Бай Чжу, — но одним вечером мне пришло от него письмо с предложением о сотрудничестве. Он попросил меня приехать и взглянуть на оранжерею. Он уточнил, что господа из семьи Камисато хотят хорошенько продать этот проект инвесторам, — поясняет он, тонкими пальцами удерживая в руках изящно-красивую чашку, — на самом деле я думаю, что Альбедо с Аято просто стараются удержать финансирование Академии и поэтому ради проекта пригласили меня как специалиста.       — Специалиста? — не подумав, переспрашивает Алатус, делая ещё один глоток зелёного чая.       — Я ведь ушёл на покой, — отставив чашку, произносит мужчина, взглядом касаясь пейзажа за окном, — из-за самочувствия мне пришлось оставить пост президента своей компании. Но я не смог сидеть дома сложа руки и поэтому открыл цветочный ларёк, в который ты, к слову, частенько захаживал…       Услышав об этом, Сяо замирает, задерживая руку с чашкой в воздухе, не очень понимая, что имеет в виду Бай Чжу…       — Ах, прости. Ты, наверное, не помнишь об этом, — с тенью лёгкой вины улыбается он, поправляя свои очки в золотистой оправе, — когда-то ты скупал все нарциссы в моём маленьком саду. И, кстати… — вдруг поднимаясь со своего места, Бай Чжу указывает головой в сторону двери, — … я знал, что обязательно встречу тебя здесь, в Академии, и высадил несколько разновидностей нарциссов, — признаётся аптекарь, не сводя с лица приятельской, мягкой улыбки, которая почему-то внезапно начинает греть Сяо изнутри гораздо больше, чем выпитый чай.       Это было так странно и непривычно — впервые за всё время своего пребывания в Академии ощущать какое-то тепло, отдающее чем-то знакомым. Будь то аромат любимого зелёного чая, разговоры об отце или воспоминания о цветах — почему-то именно сейчас Сяо чувствовал себя вне отчуждения. И стеклянные стены этой красивой оранжереи, и так хорошо знакомый, мелодичный голос Бай Чжу — всё это не просто навевало спокойствием и комфортом, это было для Алатуса чем-то особенным — словно возвращением в его прошлую, праздную жизнь.       — Вы и правда посадили нарциссы для меня? — переспрашивает Алатус, следом за Бай Чжу поднимаясь с дивана.       — Да, — ещё шире улыбнувшись, отвечает аптекарь, — и я с удовольствием хотел бы тебе их показать.       

______

      Просидев в оранжерее до позднего вечера, Сяо впервые за долгое время чувствовал себя… отдохнувшим. Ни десяток часов сна, ни бесконечные прогулки по Академии (с обязательным посещением коридора, где находился портрет золотоволосого юноши) — ничто из этого не расслабляло его так, как приятная беседа с человеком из его «прошлого».       С Бай Чжу они обсуждали уйму всего: начиная от разговоров о семье и воспоминаний, которыми аптекарь делился с художником о его жизни, и заканчивая небольшим экскурсом по оранжерее, который мужчина провёл для Сяо лично. Он поделился своими впечатлениями о новом месте работы, о том, какие ему, именитому учёному в области ботаники, предоставили прекрасные условия… Для Бай Чжу, который боролся с какой-то сложной болезнью, эта Академия и оранжерея казались превосходной возможностью заниматься любимым делом, исключая сложный график и перенапряжение.              Если бы Сяо мог, он бы просидел с Бай Чжу за беседой ещё несколько часов, но, однако, ему уже необходимо было вернуться в общежитие — до того, как наступит комендантское время.              Получив напоследок ещё одно приглашение на чаепитие и извинения от Бай Чжу за то, что за два дня своего присутствия в Академии он не нашёл времени навестить Сяо (из-за сложной подготовки к открытию оранжереи), Алатус всё же попрощался с аптекарем и направился к жилым корпусам.              И пока художник пересекал пустые тёмные улочки, он без конца повторял в голове события прошедшего дня и вопросы, которые теперь никак не могли оставить его в покое. Они касались и отца, и Альбедо, и тех самых чудесных нарциссов, которые Бай Чжу показал ему.       И за всё это время Сяо не чувствовал усталости. Он только сейчас, когда поднимался по ступеням крыльца общежития, подумал о том, что голоден и что было бы неплохо принять душ… Если, конечно, его сосед не будет против и не станет возмущаться. Алатус был уверен, что его присутствие, кроме того момента, пока он спит, ужасно раздражает Скарамуччу.              Именно поэтому, поднявшись на второй этаж, в коридоре которого уже выключили свет, Сяо намеревался очень тихо пройти к двери своей комнаты, чтобы, открыв её, случайно не разбудить Скару, но…              — Альбедо…              Прежде чем войти, Алатус вдруг замирает, слыша из-за двери тихий юношеский стон, произносящий имя портретиста…       — Альбедо, пожалуйста… хватит…              Однако следом за тихим стоном раздаётся некое подобие просьбы, которая теперь звучала не так упоительно и сладко, как Сяо показалось в первый раз.              — Прекрати это… отпусти меня…!              И вот, наконец распознав в голосе Скарамуччи отчаянное требование, почти мольбу, сопровождаемую оттенком страха, Алатус, не теряя больше ни секунды, хватается за ручку двери и врывается в комнату…              — Чёрт…!              …и застаёт именно ту сцену, которую боялся увидеть больше всего. Как Альбедо, грубо прижимая Скарамуччу к кровати, пытается раздеть его, крепко удерживая за руки…       

«Пожалуйста, Альбедо… Хватит!»

      Сцену, которая отзывается в голове Сяо резкой болью из-за нахлынувшего воспоминания.

«Отпусти меня, Альбедо!»

      Как эту картину он видел уже когда-то — только вместо Скарамуччи в ней был юноша…

«Пожалуйста, хватит! Мне больно!»

       Юноша… из его снов.