FACELESS

      — Альбедо!              Не теряя больше ни секунды драгоценного времени, Сяо, словно по наитию, желая остановить происходящее, уверенным рывком бросается прямо к Альбедо, дабы руками схватиться за его плечи и грубо оттащить в сторону — подальше от дёргающегося в стороны Скарамуччи, на лице которого вместо ожидаемого страха читался отчётливо яркий, безудержный гнев.              — Какого чёрта ты делаешь?!              Освободившись, Скара в ту же секунду срывается с места и, заведя руку чуть назад, с силой проходится по лицу Альбедо ладонью, награждая его звонкой, оглушительной пощёчиной, вынуждающей Мела слегка пошатнуться и, опустив голову, смиренно принять свою горестную участь — то малое, на что он был способен.              — Ублюдок…!              Продолжая держать ослабевшее тело Альбедо за руки, Сяо с нескрываемой тревогой и откровенным недоумением наблюдал за видом яростного, до дрожи разгневанного Скарамуччи, что, тяжело дыша, прожигал взглядом в художнике дыру, будто готовый вот-вот броситься на него с кулаками — в ответ за всё, что он себе позволил…              — Блять…!              …однако же Скара остаётся на месте. Он не решается двинуться к Альбедо, словно заставляя себя удержаться от решения, которое могло понести за собой наистрашнейшие последствия…              — Чёрт…              Кусая дрожащие губы, Скарамучча едва мог совладать с собой: его откровенно лихорадило из-за приступа ярости, что огнём пылал в его глазах и отзывался в каждом хаотичном движении: будь то сорванный вздох, близкий к стону отчаяния, или сжатие трясущихся рук — попытка унять приступ истерики, звучавшей в голове наперебой с ужасом, страхом и ненавистью.              — Уходи!              И единственное, на что его хватает — это внезапная, брошенная небрежно просьба, заставившая молчащего Альбедо слегка вздрогнуть. Он продолжал стоять с опущенной головой, скрывая своё лицо под тенью спадающих волос, из-за которых Сяо, несмотря на достаточную близость к художнику, никак не смог рассмотреть его.              — Проваливай…!              В ответ на очередную просьбу, сравнимую скорее с оскорблением, чем требованием, Альбедо безмолвно отстраняется от Алатуса, делая слегка смазанное, неуверенное движение руками, напоминающее попытку пьяного человека сохранить координацию. Он отходит чуть в сторону и, цепляясь ладонью за стену, начинает плестись прямо к двери, словно брошенный, никому не угодный гость в чужом доме, которого выгоняют за плохое поведение…              Но ведь… это было так странно. Неужели Скара и в самом деле так просто отпустит его? После того, как Мел пытался… сделать с ним нечто ужасное?              — Оставь его, — холодно просит Скарамучча, вероятно, понимая, насколько абсурдной могла выглядеть ситуация в глазах совершенно ничего не понимающего человека…              — Он просто пьян, — заключает парень и, тяжко вздохнув, отворачивается в сторону, своим видом пытаясь показать, что не намерен обсуждать произошедшее. И именно это, казалось бы, безобидное действие заставляет Сяо ещё больше напрячься…              — Он уже делал с тобой нечто подобное?               Это была первая и единственная мысль, которую Алатус решается озвучить, стоит только Альбедо уйти.              — Это не твоё дело, — отрешённо бросает Скарамучча, слегка поведя плечами. Казалось, что гнев, охвативший его минутой назад, вмиг куда-то испарился, а его голос стал жёстче и ещё высокомернее, чем обычно. Сяо прекрасно понимал, что происходит: прямо сейчас его новоиспечённый сосед испытывал острую необходимость в том, чтобы отстраниться от случившегося, и именно поэтому своими действиями, словами, движениями рук и плеч, всем, чем он являлся, он невербально выстраивал вокруг себя ограждения.              Сяо это было… чертовски знакомо.              Он ненавидел, когда кто-либо пытался выяснить истину вещей, которые никак других не касались. Его личная жизнь, переживания, мысли об искусстве и всё то, чем Сяо жил. Когда кто-то пытался в это влезть — это встречалось агрессией.              Точно такой же, что прямо сейчас Алатус наблюдал в действиях своего нового знакомого. Вероятно, именно это осознание породило в глубине души Сяо тень сочувствия — не только из-за случившегося минутой ранее, но и в целом.              — Ладно. Как скажешь.              Не решаясь продолжить разговор, Алатус остаётся стоять у дверей, ощущая предельную неловкость из-за своего присутствия в комнате. С одной стороны, он мог уйти, оставив Скарамуччу одного, а с другой, он переживал, что Альбедо может вернуться и…       

«Пожалуйста, Альбедо… Хватит!»

       Невольно наблюдая за тем, как Скара яростно стаскивает со своей кровати постельное бельё и подушки, Сяо внезапно охватывает странное, из ниоткуда возникшее чувство дежавю. Необъяснимое, мимолётное ощущение некоего повтора, будто то, что он прямо сейчас стоял у дверей и следил за попытками молодого парня избавиться от постельного белья… уже когда-то происходило.       

«Ненавижу тебя…»

             Давно или недавно, может, в прошлой жизни или среди тех долгих снов, в которых Сяо пребывал каждую ночь…       

«Хватит, прошу…»

      Сложно было угадать, в какой отрезок времени Алатусу уже приходилось переживать нечто подобное. Чувство дежавю, как правило, возникает в моменте и спустя пару секунд исчезает — оно, словно издёвка, выданная сознанием, мелькало в голове, заставляя усомниться в реальности происходящего, а затем… испарялось.       Отвратительно.              Оставив эти размышления, Сяо наконец решается пройти в комнату, ближе к своей кровати, попутно продолжая следить за Скарамуччей, стелющим новое постельное бельё. Старое, то, что было скинуто прямо на пол, он собрал и отнёс в ванную, в которой и остался. Закрыв дверь и включив воду, он, вероятно, решил принять душ, однако…              Что-то в этом его отрешённом поведении, пускай и связанном с бытовыми делами, казалось Алатусу крайне странным.              Пребывая в комнате в полном одиночестве, Сяо с горечью осознаёт, что ему не остаётся ничего, кроме как раздеться и лечь спать. Это было его последнее намерение на сегодняшний насыщенный день, однако…        …вместо ожидаемой усталости и мыслей о предстоящем сладком сне, а значит и встрече с прекрасным юношей, последнее, что Алатус слышал в тот вечер — это тихий плач, раздающийся из ванной комнаты, в которой даже шум включённой воды, как бы он ни старался, не мог перекрыть испытываемую кем-то глубокую боль.       В ту ночь Сяо впервые не смог заснуть.

______

      Следующее утро началось для Сяо так же странно, как и вся прошедшая ночь: в сумбурном непонимании и хаосе мыслей, которые из-за недосыпа и усталости никак не могли сложиться в закономерную, логичную цепочку.              Проснувшись после крайне плохого и короткого сна, в котором ожидаемо не состоялось никакой приятной встречи, Алатус, поднявшись на кровати, обнаружил себя в комнате в том же самом одиночестве, в котором он пролежал несколько часов до раннего утра — до тех пор, пока не уснул.              Почти всю ночь, лёжа лицом к стене, Сяо чувствовал себя неловко отстранённым от реального мира, из которого до него доносились странные звуки: шуршание тканей, шаги, музыка, исходящая из наушников, в которых Скарамучча засыпал, и, наконец, его тихое, прерывистое дыхание, временами отзывающееся в сердце Алатуса уколом лёгкой тревоги.              Он понятия не имел, отчего так переживает об этом совершенно ему незнакомом молодом человеке, почему его состояние, его слёзы, которые он пытался скрыть шумом воды, и даже то, насколько быстро он собрался ранним утром, оставив Сяо совершенно одного — всё это, его напряжённо-тихое поведение, гнетущее молчание и сокрытие чувств, казалось Алатусу не просто чем-то знакомым, схожим с образом, теплившимся в его голове, но вместе с тем ещё и… крайне болезненным.              В лице Скарамуччи Сяо видел не просто своего соседа, ставшего жертвой домогательств, в его лице художник находил нечто более глубокое, хорошо знакомое, словно пережитое им в прошлом.              Именно эта мысль и настигла Алатуса, стоило ему проснуться и обнаружить себя в пустой, холодной комнате, в которой, как и прежде, не было его вещей и присутствия жизни. Только маленькие, короткие штрихи, словно намётки пропорций, которые делает художник, дабы набросать на холсте форму и композицию…              — Сяо…? Ты тут?              Погрузившись в свои беспокойные размышления, Алатус не сразу расслышал приглушённый стук в дверь. Тихий и очень спокойный, произведённый словно без надежды на какой-либо ответ, он доносился, будто видение, которое Сяо спросонья счёл за игру разума, однако…              — Сяо…?              Стоило ему во второй раз услышать отдалённо знакомый голос, и до него добралось осознание реальности происходящего.       Встав с кровати и наскоро надев на себя оставленный в ванной халат, Алатус спешит к двери, открыв которую он встречает на пороге своей комнаты… Кокоми.              — Доброе утро.              Как и всегда, приветливо улыбаясь, она казалась совершенно очаровательной в своём образе, лишённом всякой фальши и кокетства. Эта девушка, в отличие от большинства людей, живших на территории Академии, казалась одним большим исключением: маленьким пятнышком света, встреча с которым привносила в душу Алатуса одно лишь спокойствие.              — Доброе утро, Кокоми. Что-то случилось? — наконец приветствует её художник, решаясь заранее уточнить причину её появления на пороге его комнаты. Пока Сяо был отстранён от занятий, вряд ли он представлял интерес для учебного отдела.       — Ты вчера искал меня, верно? Я так понимаю, что тебя интересовал вопрос твоего куратора, господина Бай Чжу. Вы уже познакомились с ним? — начинает интересоваться девушка, заставляя Сяо вернуться в реальность и напоминая ему о событиях вчерашнего дня.              Точно. Он ведь ходил вчера за Кокоми, чтобы выяснить имя нового руководителя, но…              …Бай Чжу…?              — Постой… — недоумённо протягивает Алатус. — Мой новый куратор — господин Бай Чжу?       — Да, — кивает секретарь, — я ещё вчера собиралась сообщить тебе об этом, но, насколько мне известно, ты уже и сам познакомился с ним. Надеюсь, всё прошло хорошо?       — Да. Более чем.              Вчерашний день, несмотря на своё весьма странное завершение, был одним из самых приятных за последнюю неделю, проведённую в стенах Академии — и всё благодаря господину Бай Чжу. Спокойный разговор за чашкой чая в компании знакомого человека — это, наверное, единственное, что могло расслабить Сяо на фоне всех его переживаний.              А новость о том, что именно этот человек и будет его куратором… и вовсе стала подарком судьбы.              — Рада слышать, — коротко улыбаясь, отзывается Кокоми, внезапно заглядывая через плечо Алатусу, словно пытаясь выяснить, нет ли посторонних в его комнате, — ты сейчас один? Скарамучча уже ушёл?       — А… Да, — кивает Сяо, отчего-то находя вопрос девушки слегка странным. — А что такое?       — Нет-нет, ничего, — отнекивается секретарь, слегка мотнув головой, — просто я хотела передать тебе просьбу Аято подняться к нему в кабинет. Он попросил, чтобы ты зашёл как можно скорее.              Аято…? Что ему нужно…?              — Вот как… — задумчиво протягивает Алатус. — Ладно, я приду минут через десять. Только приведу себя в порядок.       — Хорошо, пойду передам ему, — ещё ярче улыбнувшись, кивает Кокоми, делая шаг чуть назад. — Хочешь, я приготовлю кофе к твоему приходу? Какой ты любишь?              Кофе…? Она хочет сварить для Сяо кофе? Как это любезно с её стороны.              Вся эта её забота, вопросы… пускай они из-за своей природы и казались странноватыми, всё же Кокоми не вызывала у Алатуса каких-то серьёзных подозрений: она не ощущалась опасной или фальшивой, она не вписывалась в происходящее в Академии, скорее… совсем наоборот.              Возможно, она была вторым после Бай Чжу человеком, которому можно было доверять. В отличие от её начальства…              …в лице Камисато Аято.              — Так что насчёт кофе?       — А, да… — вспоминая о вопросе, отвечает Сяо. — Я люблю обычный. Без сахара и добавок.

______

      — Вы хотели меня видеть?       Перешагивая через порог кабинета ректора Камисато, Сяо в очередной раз испытывал необъяснимое чувство беспокойства: лёгкое, сравнимое с тенью неприязни и сомнения, оно возникало в груди, образовывая неприятный ком, происхождение которого ощущалось такой же совершенной неизвестностью. Абсолютно всё, чем был наполнен кабинет ректора, и он сам воспринимались художником через призму глубинного недоверия, предчувствия обмана и подозрения в каждом, даже самом мимолётном движении…              — Доброе утро, Сяо.              И эта его улыбка, заставляющая слегка дёрнуться родинку под губой; и его приглушённый, окрашенный дежурной приветливостью голос; и даже поза, с которой он сидел в своём кресле — каждая из этих совершенно безобидных вещей казалась намёком, крохотной деталью одного большого пазла, целой картины, которую Алатус, приехав в эту злосчастную Академию, должен был самолично написать.              — Спасибо, что так скоро отозвался на мою просьбу прийти, — начинает Камисато, наблюдая за тем, как Сяо закрывает дверь его кабинета и неспешно направляется к столу, за которым сидел ректор и потягивал кофе. Ароматный и свежезаваренный, он немного разбавлял напряжённую атмосферу в кабинете и вселял частичку спокойствия.              — Кокоми варит чудесный эспрессо, — медленно опуская на поднос свою чашечку с кофе, Аято принимается наливать из рядом стоящего чайничка ещё одну порцию напитка — в пустующую чашку из красивого, очень дорогого по виду сервиза. — Надеюсь, он поможет скрасить наш серьёзный разговор.              Серьёзный разговор…?              — Что-то случилось? — осторожно интересуется Алатус, присаживаясь напротив мужчины, который аккуратным движением руки пододвигает к художнику чашку с кофе.       — На самом деле ничего такого, — мягко улыбается Аято, пытаясь выглядеть чуть более расслабленным, — просто я подумал, что нам стоит поговорить касаемо случившегося…              «Случившегося»? Что он имеет в виду? Конфликт с Аякой? Знакомство с Бай Чжу? Что-то касаемо учёбы или…       — Я говорю о проблеме с Альбедо, — вероятно, заметив тень недоумения в лице Алатуса, Аято спешит обозначить тему для разговора, которая в то же мгновение заставляет художника откровенно поразиться. «Проблема с Альбедо» — это некое обширное понятие или всё же ректор говорит о чём-то более конкретном? Например, о том самом, произошедшем вчера вечером? Но тогда как Аято об этом стало известно? Скарамучча рассказал ему, но когда он успел? Или, может, об этом услышал кто-то из студентов и решил немедленно доложить…?              — Я понимаю, что некоторые вещи, происходящие в нашей Академии, могут показаться крайне странными, но… — более серьёзным тоном продолжает Камисато, слегка отстраняясь назад, к спинке кожаного кресла. Аято казался одновременно собранным, готовым к непростому разговору, но вместе с тем… в его действиях проскальзывала какая-то непринуждённость: едва слышный лёгкий вздох, ленивое движение ладонью, которой он проводит по своему подбородку, а затем и вовсе…              — Хах…               …полукривая усмешка, совершенно не вписывающаяся в образ представительного, держащего всё под своим контролем ректора…              Что это с ним…?       — Знаешь… я должен признаться, — отводя взгляд в сторону, произносит Аято, — я бесконечно рад твоему приезду в эту Академию. Я думаю, что с твоим появлением многое может измениться, и поэтому… — медленно протягивает он, обращаясь к художнику, — я хочу, чтобы сейчас ты принимал только… нужные решения.              Что…? О чём он говорит? И почему вдруг тон его голоса и весь этот разговор внезапно приобрёл совершенно другой характер? Где вся эта напускная приветливость и сдержанность, где эти попытки казаться чуть более открытым и честным, чем есть на самом деле…?              — Что вы имеете в виду…? — пытаясь понять Камисато, интересуется Алатус. — Я ничего не понимаю.       — Я знаю. Поэтому просто послушай меня и сделай так, как я скажу, — более спокойным и тихим голосом продолжает Камисато, взгляд которого становится холоднее, острее, словно от его образа ректора, человека, который ещё минутами ранее любезно наливал Сяо кофе, не осталось и следа. — Забудь о том, что видел вчера. О том, что Альбедо приходил к Скарамучче, и о том, что он пытался сделать.              Что…              — И впредь, прошу тебя… не позволяй ему подобного.              Аято озвучивает свою просьбу тихим, почти дрожащим голосом, тем самым заставляя Сяо окончательно растеряться и напрочь забыть и про остывающий кофе, и про всякое напряжение, царившее в кабинете. Наблюдая за Камисато прямо сейчас, за беспокойством, которое он прежде никогда не являл на своём лице, за движениями его пальцев, что он слегка сжимал всякий раз, когда упоминал Альбедо — видя всё это, Алатус не в состоянии был подобрать ни слов, ни мыслей, ничего из того, что хотя бы отдалённо напоминало реакцию на происходящее.              — Вопреки протестам Скарамуччи, я подселил тебя к нему не просто так. Я хочу, чтобы он оставался в безопасности, и поэтому… Я прошу тебя помочь.              Помочь…? Он хочет, чтобы Сяо присматривал за Скарой? Но…              — Взамен я обещаю, что помогу тебе найти ответы, — задерживая пристальный взгляд на лице Алатуса, вкрадчиво и тихо произносит Аято, — те, за которыми ты приехал в эту Академию.              Тон его приглушённого голоса, его странные намерения, не имевшие под собой обоснованных причин, и озвученная им просьба — абсолютно всё казалось не заслуживающим доверия и хоть какого-то внимания, однако…              — Вы и правда хотите мне помочь? Но зачем?              …именно это, непритязательная, открытая, возможная настоящая личина Камисато Аято, та, что он явил впервые с момента знакомства — настолько поразила Алатуса, заставила его усомниться в собственных подозрениях, что он, вопреки здравому смыслу, готов был поверить.              — Потому что я твой друг, — в безобидной манере отвечает Камисато, — со временем ты поймёшь, что это правда. Возможно, прямо сейчас ты не станешь доверять мне и делать так, как я прошу. Но всё же… — на мгновение смолкает он, коротко вздыхая, — нет ничего плохого в том, чтобы помочь человеку, верно? Защитить его от нападок того, кому он вынужден подчиняться.              Понимая, что он имеет в виду Скарамуччу, Сяо задумчиво хмурится и проводит взглядом по нетронутой чашке с остывшим кофе.              — Сможете доказать свои намерения? — спрашивает Алатус, поднимая глаза к Аято.       — Конечно, — кивает тот в ответ, взглянув на свои часы, — прямо сейчас Скарамучча в актовом зале. Сегодня вернулась Аяка и решила с самого утра устроить репетицию. Аяка прекрасно знает о ситуации между Альбедо и Скарамуччей, но ничего делать с этим не собирается. Она искренне считает, что Альбедо — наш покровитель, однако я не разделяю её мнения и хочу защитить невиновного человека.              Вот оно что. То есть он, будучи братом Аяки, готов пойти против неё, несмотря на родственные связи и тот факт, что ещё несколькими днями ранее Камисато отстранил Сяо от занятий по одной лишь просьбе своей младшей сестрёнки.              — Звучит сомнительно, — заключает Сяо, ещё сильнее хмурясь, — зачем вам впрягаться за одного из студентов, при этом идя наперекор интересам вашей сестры?       — Хм… — внезапно улыбается Камисато, вновь надевая ту самую приветливую маску, словно исчерпав лимит своей истинной натуры. — Я хочу навести здесь порядок. А это возможно только с твоей помощью.              Хм…              — Если ты сомневаешься, ты можешь пойти в актовый зал прямо сейчас. И ты всё поймёшь.       — Прямо сейчас…? — уточняет Алатус, наблюдая за тем, как Аято вновь берёт в руки чашечку с кофе — чистым, без добавок и сахара.              — Да, — произносит Аято, едва заметно скривив губы, — прямо сейчас.       

______

             Дорога до актового зала оказалась весьма недолгой. Подгоняемый природным любопытством и отзвуком надежды на поиск своих ответов Сяо направился в один из главных корпусов — туда, где прямо сейчас, по заверениям Аято, проходила репетиция в преддверии «Вечера посвящения».              Это мероприятие, как и подобает в высших учебных заведениях, организовывалось в рамках студенческих традиций — для полноценного приветствия молодых людей, поступивших на первых курс Академии.              Однако «Аркадия», как и в большинстве других случаев, отличалась своей претенциозностью и размахом подобных пиршеств — и именно поэтому Камисато Аяка и её приближённые в лице местной элиты планировали устроить полноценный бал — с соответствующим декором, музыкой и атмосферой светского вечера, закрытого от посторонних глаз.              Именно это Алатус ощутил, пройдя в главный актовый зал, заполненный студентами и приглушённым мягким светом, напоминающим небесную гладь, открывающую безмятежный простор. Именно так он себе и представлял репетицию к мероприятию, главной звездой которого должна была стать Аяка.              — Расставьте столы подальше, нам нужно больше свободного места.              Она, как настоящий предводитель, расхаживала по огромной сцене, давая указания своим помощникам, которые беспрекословно выполняли её приказы. Остальные же студенты, те, что толпились в зале, репетировали какие-то реплики, занимались оформлением или разучиванием танцевальных партий. Каждый занимался своим делом, и среди всего этого суетливого многообразия Сяо совершенно каким-то чудом удаётся найти Скарамуччу…              Он сидел на диване, рядом с Альбедо и Моной, наблюдавшими за ходом репетиции, как за полноценным представлением. И, увидев, с каким отрешением Скара держался подле Принца, позволяя ему обнимать себя, с какой холодностью он встречал на себе взгляды других людей, являя на лице натянутую, печальную улыбку …Сяо вмиг отчего-то становится просто… невыносимо.              Вспоминая прошедшую ночь, вспоминая его тихие слёзы и попытку спрятать их за шумом воды, Алатус начинает ощущать непреодолимое желание справедливости, желание честности по отношению к человеку, который не заслуживал подобного.              Но почему…? Почему его вид, его покорный образ сидящего рядом с Альбедо юноши заставляет Сяо испытывать всё это? Эти странные изменения в его сознании, переходящие в откровенные приступы ненависти…?              Аято был прав, говоря о том, что прямо сейчас в актовом зале происходит репетиция. Он был прав, упоминая о том, что Скарамучче нужна помощь и что Сяо может стать тем, кто эту помощь способен осуществить, но…              — Ладно, давайте начнём. По местам.              …в одно мгновение мысли Алатуса внезапно перебиваются голосом Аяки, прозвучавшим скорее как приказ, которому абсолютно все обязаны были подчиниться. Именно поэтому студенты начали расходиться по углам, освобождая зал, вместе с тем позволяя Аяке под лучами приглушённого света пройти в самый центр.              Не рискнув в очередной раз попасться Камисато-младшей на глаза, Сяо спешит вслед за толпой — прямиком к одной из стен, погружённой в полную темноту. Отсюда Алатус мог наблюдать за Скарамуччей и Альбедо, к которым…              …Аяка грациозно, под начавшуюся музыку переступая в своих балетных туфельках, начала приближаться. Она передвигалась в лёгком, непринуждённом танце, заставляющем всех присутствующих смолчать и замереть в предвкушении…              Поначалу Сяо показалось, что она намеревается подойти к своему другу, к Принцу Мела, которого, по словам Аято, считала драгоценным покровителем, но на деле…              Камисато Аяке был интересен другой человек.              — Здравствуй, Мона. Не согласишься ли ты мне помочь, милая? — в коротком приветственном жесте она с самой очаровательной улыбкой из всех возможных протягивает ладонь… Мегистус. Именно той, которая с восхищением наблюдала за её маленьким танцем, а теперь, вжавшись в спинку дивана, готова была, кажется, окончательно потерять рассудок…              Ведь Аяка, вероятно, представляющаяся в её влюблённых глазах несравненной и потрясающей, удивительной и самой настоящей королевой… выбрала для репетиции танца именно её.              — К-конечно… — с лёгкой дрожью в голосе, будто заворожённая её обаятельной улыбкой, Мона незамедлительно соглашается: она в ответ протягивает руку Аяке и позволяет девушке ласково сжать её тонкие пальцы в своей ладони. Так нежно и трепетно, будто они давние возлюбленные, получившие возможность рассказать друг другу о высоких чувствах.              Одна из них, та, что королева бала, некогда правящая элитой Аркадии, осторожно вела за собой свою избранницу — ту, что покорно переняла её власть в свои руки…              — Встанем вот сюда, — предлагает Аяка, подведя Мону прямо в центр зала, тем самым вынуждая её слегка смутиться, ощущая на себе несколько десятков заинтересованных взглядов. Абсолютно каждый присутствующий в холле неотрывно наблюдал за происходящим: за тем, как одна из девушек робко принимает объятия второй перед началом музыкальной партии, и тем, как они сближаются, позволяя румянцу тронуть их лица…              Сяо, как и большинство, не находил эмоций, чтобы выразить степень своего то ли недоумения, то ли смятения, то ли какого-то восторга…              В том, с какой нежностью Камисато придерживает Мону за талию, слегка прижимая её к себе, и осторожно выставляет тонкую ножку чуть вперёд, чтобы начать танец, Алатус, несмотря на свои крайне смешанные чувства, находил что-то… прекрасное.              То, как две очаровательные, прелестные девушки, будто влюблённая пара, с изяществом и присущей настоящим леди грацией начинают вальсировать под мелодичный и мягкий аккомпанемент из клавишных…              — Знакома ли тебе эта композиция…?              …то, с каким трепетом и приятным волнением одна из них обращается к другой, позволяя лёгкой улыбке коснуться своих губ…              — Нет, госпожа…              …то, с какой преданностью раздаётся ответ, что пытается скрыть очередное смущение — осязание происходящего, невозможного, будто сладкий сон, коснувшийся влюблённого сознания…       — Тогда я позволю тебе узнать.              …всё это казалось таким призрачно красивым, искусно сотворённым, будто полотно хорошего мастера, сумевшего передать естественность в движениях двух танцующих девушек. Одна из которых, та, что вела за собой другую, впервые за всё время казалась Сяо… настоящей.       — Она называется… «Леди Виктория».              И ведь это было так удивительно: наблюдать за Аякой, что, сняв маску притворства, искренне радовалась и наслаждалась этим танцем, этой близостью с… другой девушкой.              Будто это было единственное, что могло хоть немного приоткрыть её душу…       

«Я напишу эту композицию для тебя, моя леди…»

      На одно мгновение, будто вспышка воспоминания, будто нечто такое, что отзывается в голове Сяо очередным чувством дежавю, заставляет художника вздрогнуть, представ в его голове хорошо осязаемой картиной.              Словно он точно так же когда-то стоял в этом зале, находясь посреди небольшого количества студентов, что вместе с ним наблюдали за танцем двух красивых девушек. Та же композиция, те же движения, тот же лёгкий флирт…              Однако вместо Моны там, в мягком, переливающемся свете, проступающем из высоких окон… танцевал кто-то другой.              Кто-то отдалённо знакомый. Кто-то, кто сидел за роялем и, держа в руках букет красивых цветов, осыпал ими Аяку….       

«“Леди Викторию» сочинили специально для меня…»

      Кто-то, кто целовал её руки, поклоняясь, словно божеству, что светом следовало за ней даже в самые тёмные ночи. Кто-то так сильно похожий…       

«Её зовут Люмин…»

             …на его юношу из его красивых снов.              И эта сцена, это воспоминание, в реальности начавшее сопровождаться движением других пар, тех, что, вставая со своих мест, вслед за Аякой и её избранницей начинают танцевать и кружить в мягком полумраке, в котором в одно мгновение Сяо с ужасом замечает Скарамуччу и Альбедо…              Нет…              Этот миг необъятного восторга, ощущения полёта и чувств необъяснимой любви внезапно очерняется осознанием…              Когда-то давно Сяо уже видел подобное. Он видел, как некто увлекает юношу из его снов в такой же танец, в котором он вынужден был оказаться по воле несправедливой судьбы — той самой причины, заставляющей Алатуса испытывать ненависть.              Когда-то в прошлом Сяо ненавидел Альбедо.       Когда-то в прошлом он был свидетелем всего этого.       Когда-то в прошлом он так же стоял и смотрел, как Принц Академии держит его юношу из снов за талию и ведёт в неспешном танце…              И это мгновение, это чувство ревности, возникшее на фоне уже когда-то пережитых Алатусом воспоминаний…              …внезапно, словно зеркало, трескается, оглушая и являя на месте отражения — непроглядную черноту.              — Что…?              …в одну секунду, ставшую концом представления, концом прекрасных образов и картины, возникшей воспоминанием в голове Алатуса…              — Что такое…?              …музыка обрывается, движения танца становятся рваными и сбитыми с ритма, по итогу и вовсе прекращаясь — вслед за растущим недоумением присутствующих в зале, в котором внезапно погас весь свет.              — Что происходит…?              Раздающийся в лёгкой растерянности голос Камисато Аяки, суета и вопросительный тон чьих-то возгласов словно по щелчку пальцев возвращают Сяо в реальность. Он вспоминает о том, что находится в состоянии себя настоящего — того, что стоял у стены большого зала, погружённого в темноту.       Причиной тому стали, вероятно, перебои электричества или какие-то неполадки, ведь, помимо света, в зале перестала следом работать вся техника: звуковые установки, усилители и даже вентиляция.              И этот поток вопросительных возгласов и суеты, начавшейся из-за сорванной репетиции, в одно мгновение, на удивление всех присутствующих, прерывается — буквально спустя несколько секунд после наступления темноты…       — Что…?              …посреди которой открывается главная дверь зала, являя поток белого света, что очерчивал знакомый Алатусу силуэт: тот самый, что несколькими днями ранее вложил в его руки злосчастный нарцисс.              — Прошу прощения…              …тот, что прямо сейчас переступал порог актового зала, заставляя абсолютно всех, без исключения, обратить внимание на себя — на молодого человека в длинном пальто с приветливой, граничащей с безумием улыбкой на губах и ядовито-красным оттенком глаз, направленных прямо в сторону сцены — той, где стоял Альбедо, прижимающий к себе ничего не понимающего Скарамуччу…              — Надеюсь, я вам не помешал…?