В тени золотого мира

      С недавних пор Тайвин заимел привычку одеваться только в ателье. Он знал, что так делают аристократические личности Европы и подражал им, отказываясь от готовых костюмов в магазинах. Делал он это еще потому, что его чрезвычайно изношенному и исхудалому телу было трудно найти одежду по размеру. Какие бы ремни он не покупал, они всегда оставались большими, и приходилось отрезать кусок, чтобы они хоть как-то держали брюки на его костлявых бедрах. Впрочем, теперь проблема была решена. За ним, точнее его кошельком, сновались портные, из всех сил желая сделать его постоянным клиентом. Тайвин так и не определился, где будет заказывать одежду. Он перепробовал итальянское ателье, английское, нашел какого-то новомодного испанца, но каждый раз подходя к зеркалу, был не до конца удовлетворён своим видом. Одной капли переполненного кубка его честолюбия не хватало, чтобы сделать его отражение до конца приятным. Тайвин, внимательно изучая себя, никак не мог найти причину своего смущения.       В то утро он вновь искал идеального портного. Выбор пал на маленькое ателье, которое, как утверждалось на визитках, было основано в 1865 году, но Эшенбах, составивший своему хозяину компанию, опроверг это, сказав, что владелец — польский эмигрант в первом поколении. «Врун с порога. Патологический преступник! Сначала вывеска, потом пошьет криво и не признается… Знаете, сэр, мои родители рассказывали, что на первой родине их... ну этих, было слишком много… и они ненавидели друга друга», — шептал Зигги на ухо, прикрывая рот платком.       При закрытых дверях Тайвин, завернутый в тяжелый шлафрок, курил и смотрел на ткани, которые вносили в комнату помощники портного. Разглядывал материал полминуты и кивком велел нести следующий. Он не был пижоном, вовсе нет! И привередлив не был. Больше того, он ничего не смыслил в моде, но ужасно боялся ошибиться и выглядеть глупо в чужих глазах. Поэтому Тайвин просто заучил изысканные мужские силуэты, ткани для одежд, комбинации и слепо следовал правилам. Иногда, если перед ним стоял неглупый портной, он позволял ему высказать совет и даже мог прислушаться к нему.       — У вас талия, как у барышни! — воскликнул главный портной с перекинутой через шею измерительной лентой. Поправив очки, он оторвался от блокнота и встретил сверкающий взгляд Тайвина. — Я хотел сказать… эм… — покраснел он. — Точнее… У вас исключительные формы, мне не доводилось с такими работать.       — Besser munter und schlank als fett und krank, — выговорил Эшенбах, наклонив голову. — Все-таки, мистер Кэрагон, я склонен считать, что у вас анорексия.       — Я здоров, — произнес Тайвин мрачно.       В коридоре возмущенно загорланили. Кто-то тяжелый медленной поступью шагал в закрытую комнату. Портной насторожился, Зигги нахмурился. На мгновенье шум стих и гомон прекратился. Тяжелый вздох, как пар локомотива, опустился сквозь щели. Двери открыли огромные руки, и на пороге встал широкоплечий амбал.       Метра два ростом, с низко посаженной головой и короткой бычьей шеей. Его черные глаза оставались постоянно сонными и вечно-печальными. Со стороны его считали дикарём, не способным к пониманию человеческой речи. Сновал живучий слух, что он внимал только тайным указаниям, которые поступали в его разум через сложенные руками знаки. Как диковинная змея, слушающаяся музыки дудки. Имени его никто не знал или не помнил, и все его звали просто — Вождь.       — Дурья башка, тебе же велели звонить, а потом тащиться! — крикнул на него Эшенбах, нервно сжав подлокотники кресла.       — Помолчи, — негромко пресек его Тайвин и заглянул в глаза вошедшего, благосклонно указывая ему на кресло у окна.       Амбал тупо глядел на него, жуя зубочистку. Потом до его сознания дошел смысл жеста. Он посмотрел на Зигги, на испуганного портного и, наконец, повернулся к креслу, косолапо шагая к отведенному месту. Деревянные ножки угрожающе затрещали под его огромным телом. Он вздохнул обреченно и густым басом произнес:       — Гм… ты извини, мистер Кэрагон. Телефонов по дороге не было.       — Говори, что тебя привело, — сказал ему Тайвин, но прежде, чем начать разговор, повернулся к портному и сказал властно. — Оставьте нас.       Портной откланялся и со всеми помощниками вышел из комнаты. Зигги подкрался к дверям и сквозь замок проверил, не подслушивают ли их с другой стороны. Вождь ворочался в кресле, пытаясь занять удобное положение, но места ему отчаянно не хватало. Силясь собраться с мыслями, он сжимал и разжимал пальцы в кулаках, а Тайвин его терпеливо ждал.       — Гм-гм… — мычал Вождь. — Мы прижали человека Микки Кокстера. Он опять продавал виски на нашей улице. Я знаю, мистер Кэрагон, что ты сказал. Сказал не бить без разрешения. Но Тодд Свинец отрезал ему ухо.       Тайвин внимательно слушал, плохо понимая, кто такой Тодд Свинец.       — Твои люди тебя не слушаются, — сказал он строго. — Начни с дисциплины.       — Нет, — помотал головой амбал. — Меня слушают. Просто Тодд не мой. Молодой и дурной, хотел себя показать. Мы ему тоже отрезали ухо.       — Черт, хватит нести эту чушь! — разбурчался Эшенбах. — Говори коротко и по делу!       Вождь мрачно посмотрел на него. Потом повернулся к начальнику.       — Говори, мистер Кэрагон, что делать с Микки Кокстером.       Тайвин молчал. Он думал и постукивал пальцами по ручке кресла. Зигги и Вождь напряженно ждали, боясь пошевелится и спугнуть его мысль. Тайвин потушил сигарету в пепельнице и неохотно поднялся на ноги, развязывая пояс на шлафроке. Он скрылся за ширмой и вещал уже из-за нее:       — В молодости моя власть держалась на страхе, и она давала моим владениям мир и стабильность. Ее приходилось поддерживать, потому что человеческая память коротка. Чтобы держать людей в страхе, нужно много средств, и сейчас у меня их нет. Есть еще одно средства, чтобы заставлять людей делать то, что тебе надо. Человеческой жадности нет предела — если не можешь обернуть их в страх, обещай денег. — На стенке ширмы свесился шлафрок. Тайвин переодевался и говорил дальше. — Теперь слушай меня. Ты встретишься с мистером Кокстером и вернешь ему человека. Пускай он видит, что станет с любым, кто еще раз забудет, что наша территория заканчивается на ***-стрит. Затем ты скажешь, что готов простить его за ту сумму, на которую они продали виски. Говори вежливо, но не забывай давить. Помни, ты не уличный головорез, а человек, с которым можно вести дела.       — Сэр, это слишком сложно для него, — посмеиваясь, произнес Зигги. Повернувшись к амбалу, он вторил словам хозяина. — Слышал? Мы не варвары, не дикари. Веди себя прилично. Цивилизованно. Не разрушь то, что сделал мистер Кэрагон. Или для твоей башки это непосильно?       — Цивилизованно… — медленно повторил Вождь, словно слышал это слово впервые. Помолчав немного, он вдруг ответил могучим басом. — Мой народ не разрушал полмира, фриц.       — Что?! Да как ты смеешь! — заистерил тот. — Я не фриц — я австриец! И я не участвовал в этой поганой войне! Я… я вырос здесь и полжизни провел в Пуэрто-Рико и Кубе. Я не фриц, запомни это уже скотина! Твой народ… только научился кидать томагавки и красть лошадей у белых!       — Basta! — вышел из-за ширмы Тайвин и, подошел вплотную к австрияку, произнеся тихо и свирепо. — El es mi sirviente. Si lo insultas, me insultas.       — Él no entiende nada, porque el es un salvaje, — ответил Зигги. — A quién le importa?       — Жди меня в машине, — сказал Тайвин амбалу, который снова принялся жевать зубочистку.       Тот смиренно повиновался и медленно зашагал к закрытым дверям. Он успел повернуть шею и кинуть непонятный, но довольно грозный взгляд австрияку. Что жило в его голове, оставалось, пожалуй, огромной тайной для всех, кто его знал. Вождь умел молчать и оставаться недоступным для издевок, отчего казался одновременно непробудно тупым и порой неимоверно умным, но истина оставалась скрытой. Тайвин никогда не рассказывал, где откопал эту детину. Он сразу дал понять, что дикарь ему пригодится: преданный молчаливый тугодум, который якшается с таким же отщепенцами и занимает среди них не последнее место.       Зигги недовольно смотрел здоровяку в след, царапая ногтем пуговицу на рукаве. Когда широкие плечи Вождя протиснулись в дверной проем, он обернулся к хозяину и сказал будто мимолетом:       — Толковый индеец такая же редкость, как трудолюбивый негр, — он улыбнулся и на мгновенье заглянул в холодные глаза. — Цивилизацию построили такие, как мы. Зачем церемонится со всеми остальными?       Тайвин ему не ответил. Сжав тонкие губы, он продолжал о чем-то думать. Подобные разговоры ему не очень нравились. Честно говоря, он делил людей только на полезных и бесполезных, и вторые не получали от него ни внимания, ни сочувствия.       Когда Вождь ушел, портной с помощниками вернулись и закружились в суете. Они внесли пару рубашек, галстуков и съемных воротничков. Тайвин выбрал несколько и скомандовал небрежно:       — Отошлите на прежний адрес.       Он подошел к трюмо и поправил сбившийся галстук. Костюм хорош, но что делать с лицом. Эта смертельная бледность и впалые щеки никого не украшают. Не было еще ни одного журнала или книги, где бы сказали, как бороться с дефектами тела и времени, или хотя бы изящно скрывать их.       — Доделайте к среде, — сказал Тайвин портному.       — Все будет в наилучшем виде, — закивал тот.       — Ужин у того газетчика? — нахмурился Эшенбах. — Никак не понимаю, сэр, зачем он нужен. Иметь свою газету, конечно, удобно, но извините… он же пишет порнографию для кухарок и домохозяек. Что вы будете там делать?       — Не забывайся, — холодно ответил Тайвин, — я тебе не приятель, чтобы отвечать на подобные вопросы.       И Эшенбах смущенно отвернулся к окну.

***

      Все произошло именно так, как предсказал Тайвин Джоанне в дождливый вечер, и произошло с пугающей точностью. Он не имел своего членства в небольшом, но очень важном клубе, но был вхож через недавнее знакомство. Об этом узнал Октав Леклер и будто бы случайно повстречался с мистером Кэрагоном за чашкой кофе и так же нечаянно завел разговор о своей газете, вложениях и пригласил к себе не ужин. «В среду, в восемь», — сказал Октав, пожимая руку.       Надев новенький костюм, почистив штиблеты, прихватив трость и соломенную шляпу, Тайвин подъехал к громадному зданию в стиле арт-деко. За толстыми стеклянными дверями стоял консьерж в ливрее и почтенно спрашивал, кто и к кому идет. Он любезно проводил гостя до лифта и указал на нужную золотую кнопку, на которой было выгравировано имя «О. Леклер». Тайвин долго поднимался на самый верх, пока решетки дверей не выпустили его в длинный глухой коридор. Вдалеке стоял тонкий скорбного вида человек. Тайвин медленно шел на него, внимательно всматриваясь в лицо, пока не осознал, что впереди висело зеркало, и в коридоре он видел только себя.       Ему открыла скромная горничная и приняла у него трость со шляпой. Без лишних слов служка повела его через комнаты и коридоры к хозяину. Квартира у Леклера была огромная, современная и не лишенная вкуса. Тайвин старался замедлить шаг, чтобы разглядеть бронзовые античные статуэтки, расставленные на постаментах вдоль стен и подсвеченные откуда-то с пола. Они остановились у темных лакированных дверей, за которыми слышался смех и разговоры.       — Сэр, к вам пришел мистер Кэрагон! — объявила служанка.       Тайвин вошел в высокий зал с множеством вытянутых окон, из которых пробивалось остывающее алое солнце. В центре, полумесяцем, стояли изогнутые диваны, на которых возлежали гости. Их болтовня разом прекратилась, и головы обернулись. Тайвин чувствовал, как его обнюхивают и разглядывают, и принял еще более горделивый и непринужденный вид. Леклер, одетый по-домашнему в жилет и рубашку, вскочил и поплыл ему навстречу с вытянутой рукой. Он приветствовал гостя весело и энергично.       — Мы вас ждали, ждали, мистер Кэрагон! — сказал он, открывая в улыбке крепкие зубы.       Тайвин обвел взглядом гостей. На диванах возлежали три джентльмена и две дамы, обмахивающиеся веерами от духоты. Но все они затмевались в тени повелительницы-хозяйки, восседавшей в тяжелом бархатном кресле времен казненного французского короля. Она выглядела свежей и бодрой. Ее тонкие, очерченные по моде брови чуть приподнялись, а благоразумный сдержанный взгляд устремился в душу нового гостя. Он видел ее голубоватые тени на веках, закрученные локоны, забранные за ушами и припудренную родинку на щеке. Ее наряд был таким же легким, как и существо — белоснежное платье напоминало зефир или взбитые сливки, плавно обволакивающие ее округлые формы тела. Из всех миров и веков Тайвин узнал бы в ней свою жену.       — Ах, это чудеснейший человек! Просто замечательный! — звонко рассмеялась она и указала ладонью на кузена. — Весьма любезен и добр. Он помог мне в тот ужаснейший вечер у Инкинса.       Трое джентльменов, среди которых был и пропахший табаком Клэй, поднялись со своих мест, желая лично пожать ему руку. Две дамы, перешептываясь меж собою, одарили его благоговейным взглядом, хлопая ресницами.       Курили. Говорили о делах. Двое других джентльменов в черном и синем смокингах, видимо, тоже собирались каким-то образом вложиться в газету Леклера. Октав оживленно их убеждал в верности этого решения. Тайвин, дымя сигаретой в стороне, больше молчал. И слушал. Иногда в полушутливых разговорах вплывали знакомые ему имена и цифры, и тогда он быстро помещал скользкие знания к себе в память, чтобы потом использовать их с максимальной пользой.       — Почему вы не пришли со своей супругой? — вдруг спросил мистер Клэй, скучающе пододвигаясь к нему.       — Никак не могу, — простодушно ответил Тайвин, стуча сигарой по пепельнице. — Тридцать лет, как освобожден от нее.       — О, соболезную, — тотчас отвлекся Октав и повернулся к ним.       — Не стоит. С ней было много хлопот, — Тайвин скользнул надменным взглядом по Джоанне. — У нее был скверный характер. Она шла наперекор всему, что я делал. Уж лучше не иметь жены вовсе, чем жить с такой.       — Как вы можете, мистер Кэрагон, говорить такие вещи о женщине, родившей вам троих детей, — ответила Жан, одаривая его елейной улыбкой.       — Трех? — удивился Октав и неловко улыбнулся. — Я слышал, что у мистера Кэрагона взрослые сын и дочь. Поправьте меня, если я ошибся.       — Вы верно поняли, мистер Леклер. Увы, меня окружают злые языки, — пожал плечами Тайвин, — пускают сплетни, не имеющие никакого отношения к правде.       Двое других джентльменов понимающе закивали, а Октав что-то недовольно шепнул, подойдя к Дафне. Она отмахнулась и повела головой.       Вскоре стемнело, и все перешли в другую, более интимную залу. Октав с гордостью раскрыл двери и представил гостиную, сплошь покрытую картинами. Большинством из них были солнечные итальянские пейзажи, схематичные зарисовки африканских животных или несколько неуместные, но по цветовой гамме вписывающиеся портреты дам, напоминающие чем-то плакаты Тулуза-Лотрека. Октав выдержал паузу, разрешая гостям любоваться своими сокровищами. Сам же он скользнул с портретов на любовницу, лёгким облачком вплывавшую в комнату. Бретелька на ее плече чуть спала, оголив чудесное плечико. Леклер лизнул его взглядом, и в нем читалась животное блаженство — он будет целовать эти плечи ночью в постели, и никто не сможет помешать ему. Дафни устроилась рядом, положив свою мягкую ладонь на его руку.       В гостиную внесли ведерко со льдом и торчащими из него горлышками шампанского. Открыли бутылки — Клэй завел длинную речь, время от времени подмигивая спутницам джентльменов. Тайвин его почти не слушал. Он с интересом разглядывал каждое женское лицо на рисунках, гадая, существовали ли они на самом деле. В каждой из них он искал милые глазу черты, не очень отчётливо осознавая свой интерес. От затушеванных углем глаз и улыбок он переходил на лицо Джоанны и снова возвращался к рисункам. Когда после этой долгой переглядки, их глаза встретились, Джоанна вдруг поняла одну вещь. Выждав минуту, она еще раз взглянула на кузена, и снова их глаза встретились, тогда-то ее предположения и подтвердились. Тайвин даже не собирался вникать в дела Октава, ему было абсолютно все равно, какую прибыль приносит его газета, какие реформы он собирается привнести, какую политику решает наладить. Он пришел сюда только для того, чтобы посмотреть, как она живет без него.       Тайвин, осознав, что его раскрыли, пересел и завязал разговор с джентльменом в синем пиджаке о неким мистере Х., который на одной только тушенке сколотил целое состояние за войну, вовремя составив контракт с правительством на поставки. Тайвин медленно кивал, как вдруг его взгляд остановился на некоем объекте в углу зала. Точнее взгляд прямо-таки пригвоздился к нему. К роялю. В другой стороне стоял рояль. Черный, лакированный. С разрисованной узорами крышкой. С резным пюпитром. Тайвин слишком хорошо знал этот инструмент и не мог поверить, что видит его снова. Правда же, он всегда думал, всякий раз отходя ко сну, что снимок сделал мистер Шомберг на каком-то закрытом забытом празднестве. Гадкая картина вырисовалась в его воображении. Тайвин с отвращением посмотрел на Леклера, на свою кузину, на мерзкий рояль.       — А, Дафни нам сыграет, если хотите, — сказал Октав, проследив за взглядом гостя.       Джоанна на мгновенье смутилась, от его слов, но тут же приняла на себя веселый и беззаботный вид. Клэй, куря в стороне, начал напевать неизвестную песенку, покачивая в такт носком туфли.       — Знаете эту песню, Дафни? — спросил он у дамы.       — Да, она мне знакома, — кивнула Жан.       Горничная открыла ключом клап рояля, подняла крышку, принесла табурет с мягким сиденьем. Джоанна весело поднялась с места под овации гостей. Подогнув складки платья, устроилась за инструментом, некоторое время собираясь с мыслями. С выбранного ею ракурса всем открылась изящность ее талии и гибкой шейки. Жан стала ловко перебирать пальчиками клавиши, пытаясь воссоздать напетую мелодию. Очень быстро она отыскала нужные аккорды и, набравшись силы, заиграла. Музыка брызнула по душной гостиной и волнами раскатилась по стенам и потолку, вытекая через распахнутые лету окна. Позже Жан запела, и голос ее был мягок, как шелк.       — … my lover stands on golden sands, — пела она, не обращая ни на кого внимания.       Джентльмены внимательно слушали ее первые полчаса, позже кто-то пошутил, другой ответил, третий переспросил, и между мужчинами снова завязался разговор, а их жены и без того все время шептались. Никто уже не слушал милых песен, и Жан, заметив это, решила сместиться на Шопена и протяжные этюды. Она так прекрасно брала педаль и так ловко смещалась с самых дальних октав, что можно было просто сидеть и любоваться ее мастерством. Этим Тайвин и занимался. Подперев рукой голову, он, не отрываясь, следил за Джоанной. Для него музыка, как и живопись, казались чем-то непостижимым и тонким, чему невозможно научиться и что невозможно понять. И его завораживало, как Жан, почти не глядя, скользит пальцами по клавишам. Он думал, что если бы рояли водились на его родине, то он непременно поставил бы один такой в Утес. И там, вечерами, сидя у камина, мог бы слушать жену часы напролет, позабыв о всех проблемах на свете.       Когда Жан заметила, что один слушатель у нее все-таки есть, она резко прервалась, закрыла крышку и ушла. Джентльмены на секунду это заметили, решили, что концерт законен, и стали яро аплодировать, выкрикивая ей в след комплименты.       — Мистер Кэрагон, — наклонился Октав, заметив, что Тайвин начал скучать, — если хотите, мы можем обсудить некоторые вопросы наедине.       — Так будет лучше, — согласился он в ответ.       Октав поискал Дафни, желая оставить ее развлекать гостей, пока он отсутствует. Но ее нигде не было, и он раздраженно велел прислуге нести аперитивы. Сам же Леклер подошел к портьерам и отодвинул одну. Оттуда показалось увесистая радиола на четырёх ножках. Покрутив колесико, Октав нашел музыкальную волну и процедил негромко: «Так даже лучше… Без истерик и промедлений».       Оказывается, у Леклера была великолепная библиотека, служившая ему заодно кабинетом. В юности он увлекался философией, однако не пронес этой страсти до нынешнего возраста, и потому, книги стояли за стеклянными дверцами выцветшими и ненужными. Теперь его золотым тельцом были картины, самая обожаемая из которых висела у него над столом — в тяжелой раме висел легкий рисунок углем Дега: малоизвестная молодая женщина с кувшином. Октав, зайдя в библиотеку, притих и замер, разглядывая драгоценность. Он два раза вздохнул и три спросил: «Ну как вам? Хороша, а? А?»       — Сейчас многое можно вывезти из Европы за бесценок, — сказал он лукаво.       Леклер занял стол и сложил руки домиком:       — Если вас смущает то дело в Балтиморе, то уверю, все это клевета, — начал Октав и полез в ящики стола, разыскивая какую-то папку с документами. — Вы знайте, мы тогда выиграли суд.       Тайвин, заложив руки за спину, подошел к раскрытому окну и увидел в отражении стекла террасу. Оперившись на перила, там стояла Джоанна. Она задумчиво разглядывала светящиеся огни высотных домов. Вокруг в бесчисленных горшках пестрели цветы. Она отрывала листочки и бросала их вниз, наблюдая, как они закручиваются в воздухе. Легкий ветерок трепал ее короткие волосы и завитки у лба и висков. Тайвин через отражение следил за ее грустным лицом, совершенно не замечая слов Октава.       — Вот, посмотрите отсчеты за последний год. Прибыль выросла на двенадцать процентов, — Октав сунул Тайвину бумаги, и тот начал нехотя их листать.       — Вижу, мои вложения не прогорят, — равнодушно вздохнул он.       — Конечно, нет, — закивал Октав. — Ваш пай только возрастет в цене.       Они сидели при закрытых дверях до тех пор, пока Тайвин не навел его на мысль, что нехорошо оставлять гостей так долго без хозяина. Октав опомнился, глянул на часы и заторопился обратно. Он хотел вернуться в гостиную вместе, но Тайвин сказал, что присоединится чуть позже — ему хотелось раскурить сигарету на свежем воздухе. Леклер кивнул.       Когда он вышел на террасу, Джоанны уже не было. Ради приличия он постоял пару минут, пуская дым ноздрями. Там было довольно приятно. Все пылало яркими цветами самых разных сортов, запахов и форм. Их легкий аромат витал в летнем воздухе, разносился через открытые окна и двери в квартиру. Среди горшков и кадок запрятались два плетеных кресла, на которых Жан провела немало вечеров, разглядывая звезды. Сейчас там стоял пустой бокал, по спавшей пене — явно недавно опустошенный. Тайвин кинул окурок в горшок и разрешил себе полюбопытствовать, заглянув в другие комнаты.       Конечно, он понимал, что злоупотребляет доверием хозяев, еще отчётливее понимал дикость нарушения этикета, но существовало нечто более ценное, ради чего можно поступиться правилами. Он заглянул в самую непростительную часть квартиры — он зашел в ее спальню. В милую комнатку с зелеными полосами обоями, широкой кроватью с комканой постелью и парой маленьких квадратных картин под потолком. Горел один торшер, никого внутри не было.       На туалетном столике валялись вперемешку украшения, кисти, карандаши, футляры. Но самое интересное, что там лежало, была записная книжка Джоанны. В алой обложке, с обитыми железными уголками и довольно затёртая. Не что иное, как тайник ее мыслей. С минуту колеблясь, Тайвин глядел на него, борясь с собственным достоинством и честью, но вскоре уступил и зашел на опасные и запретные владения. Он с жадностью листал страницы, но внутри оказались лишь списки дел, памятки на вечеринки, выписки из журналов. Единственное, что его хоть сколько-нибудь заинтересовало, были рожицы и рисунки, которые Жан от скуки рисовала на полях. Тайвин разглядывал их, смутно вспоминая встречу с упитанной телефонисткой.       — Что ты делаешь?!       Тайвин обернулся. На него, шипя, глядела с порога Джоанна. Торопливо она пересекла спальню и выхватила записную книжку, убрав ее подальше в туалетный столик.       — От тебя не ожидала, — сказала она холодно и резко.       — Это было не достойно, — согласился он.       На него подуло ее духами и запахом ее тела, душистого, как мякоть переспелой груши, манящая к себе ос. Он отупел в онемении. Застыл соленым столбом, стягивая на висках мучительную цепь замешательства. Отчего он был так неугоден ей — сколь долго ее щедрые дары будут доставаться кому угодно, только не ему? Разве не связаны они клятвами и прошлым? Как мог безумный тип с картинками и проклятым роялем украсть ее, так крепко приковав всю целиком? Проклятым роялем!       Он нервно сунул сигарету в зубы и закурил прямо в спальне.       — Для мистера Шомберга ты тоже играла? — вдруг спросил он.       — Откуда ты знаешь? — смутилась Джоанна.       — Для него ты тоже устраивала вечера? — напирал он и потеснил ее к стене.       Жан, нервно дыша, следила за его лицом тихо и озлобленно. Ее спина прижалась к обоям, оставляя белый след от пудры. Тайвин стоял в тусклом свете торшера бледный, взбудораженный. Его глаза торжественно светились, отливая злорадством и желчью.       — Мне известно, что ты ходила сюда развлекать гостей, как последняя развратница. Как киношная шлюха. Ты ведь любишь веселиться, Жан. Сношаться ради забавы. Не за деньги — они тебе не нужны, — он приблизился к ней, протягивая руки, будто хотел придушить ее. — Ты всегда была порченной, блудной тварью. Ты спала с ними сразу с двумя? Ты ведь уже делала это раньше. Только по отдельности, — он нагнулся к ней, и Жан чувствовала едкий, кислый запах его сигарет. — Сначала с ним, потом со мной.       Все случилось быстро. Жан отпрянула от стены и занесла руку. Послышался звонкий шлепок — она дала ему со всей силы пощечину. Тайвин опешил и выронил сигарету из пальцев. Она угольком упала и опалила ковер. Но на том не кончилось. Жан издала пронзительный и жалобный крик. Такой громкий, что Тайвин испугался, не услышали ли их в гостиной. Джоанна заколотила его кулачками в грудь.       — Убирайся! Убирайся отсюда! Хватит! Заткнись! Замолчи! — ее глаза покраснели. Она истерично орала на него, проклинала, задыхаясь, колотила, но с каждым взмахом ее силы таяли. Пока она не обмякла и не повалилась на кровать. — Убирайся отсюда, убирайся из моего дома! Ты ничего обо мне не знаешь, подлец! Мерзавец!       Тайвин, не помня себя, выбежал в коридор. Одна щека пылала, как у вареного омара. Горничная показала ему путь к ванной, и он битых десять минут умывался холодной водой, пытаясь придать щеке исходный бледный цвет. Но отпечаток пяти пальцев обреченно застыл на его коже. Ему не хотелось оставаться в этом чёртовом доме ни минуты дольше. Он сообщил через служанку, что должен срочно покинуть ужин и просил передать мистеру Леклеру извинения.       Все стихло, стоило двери проклятой квартиры захлопнутся. Тайвин быстро шагал по мраморному полу и еще раз глянул на себя в трюмо. Щека еще горела, но сердце уже билось тише. Какой позор. Могло перерасти в большой скандал, не играй радиола достаточно громко. Он ударил по кнопке лифта несколько раз и, стуча штиблетами по полу, нетрепливо ждал кабину. Механизм тяжело гудел, и тросы бесконечно долго двигались. В иной раз он бы оценил изящество золотых решеток и мраморных панелей, но в тот вечер, впрочем, как и в следующий, годом позже, он думал только о пропащей своей судьбе и скверности женщины, с которой имел несчастья сойтись.       Когда лифт поднялся и Тайвин вступил внутрь, в коридоре послышались частые, почти бегущие шаги. Повернувшись, он увидел кузина. Она спешила к нему, яростная, с вспухшими, заплаканными глазами. Ее легкое воздушное платье развивалось, подобно вихрю, и на фоне темного мрамора она напоминала разгневанную гарпию.       — Да забери ты свой пиджак! — закричала она, и голос эхом прокатился по коридору. Она бросила сверток к его ногам. Тайвин смерил ее жестким презрением. Не ответил. И не нагнулся, чтобы поднять.       Невозмутимый, он закрыл золотистую решетку кабины и нажал на кнопку. Лифт загудела и повезла его вниз. Жан медленно поднималась над ним, метая молния глазами.       — Ты думаешь, я дура? — закричала она ему в след. — Думаешь, я ничего не вижу? — она перевела дыхание и сказала, немного успокоившись. — Я знаю, почему ты преследуешь меня!       — Наша встреча на празднике — случайность, — сухо прервал ее он, однако что-то дрогнуло в его голосе. И он сам удивился этой мимолетной слабине.       — О, неужели! — кричала Жан. — Ты не веришь в случайности! Все намного проще, Тайвин! Ты все еще хочешь меня.       Он резко поднял голову, но ни один мускул на лице не дрогнул. Это было по-прежнему непроницаемая, гипсовая маска, и на миг Джоанне показалось, что она крупно ошиблась.       — Ты заблуждаешься, — сурово ответил он. — Твое распутство застлало разум, и ты всюду видишь то, чего быть не может.       Они расстались, как только лифт опустился ниже, отрезав их друг от друга. И хорошо. Тайвин чувствовал, как в нем закипало возмущение. Он, словно пьяный, не помнил, как вышел из лифта, как перешагнул через пиджак и вышел на улицу. Его трясло. Он быстро шел по улице, запнулся, чуть не упал, вспомнил, что машина ждет его в другой стороне, вернулся, вернулся еще раз за пиджаком. Пиджака там не было. Он долго стоял и просто смотрел в пустую кабину лифта, пока консьерж не окликнул его и не отдал сверток.       Тайвин судорожно вытянулся на заднем сиденье автомобиля. Он невидящим взглядом следил за прохожими на улице, а голова его пульсировала пуще прежнего. Голос Жан и его собственный гремели в ушах. Они слиплись, перемешались и превратились в жуткий сгусток, комок мерзкого звука, растянутого голосовыми связками. И он боялся обернуться назад. Боялся закрыть глаза и снова пережить эти мгновенья. Он боялся, что Жан была права.