В тени золотого мира

      Джоанна честно относила траур четыре месяца. Смерть молодого любовника потрясла ее сильнее, чем она ожидала. Жан сидела в его ногах и смотрела на застывшее в муках лицо. Счастливый мирок, который она так долго искала, в одночасье превратился в пепел. Джоанна взяла таз с водой, выжала тряпку и бережно оттерла его щеки и подбородок от засохшей крови и сгустков. Вымыла его лоб, шею, руки. Она причесала его, взбила подушку и только потом вызвала врача.       Денег, оставленных в железной банке, решительно не хватало, на достойные похороны. У Тедди Шомберга был старший брат, никак не интересовавшийся судьбой покойного, а так же несколько знакомых из младших офицеров, но все они кормились небольшим жалованием и не собирались помогать деньгами. Она просила, умоляла, убеждала, но так и оставалась неуслышанной и непринятой. Ей оставалось только одно — просить деньги у Октава Леклера.       Он был на половину французом и горячо ратовал военных друзей, готовых рискнуть жизнью за землю, которую он едва помнил с детства. Сам Октав держался от фронта подальше, ведь ему приходилось вести газету. Газету со сложным названием «Реверберейшен». Желтая пресса. Все сплетни, пересуды, домыслы о киноактёрах, магнатах и политиках. У него была прекрасная чуйка к таким вещам и бесстрашие к скандалам. Газета хорошо тиражировалась, но едва ли могла насытить его жажду шикарной жизни. Его машины, дорогие банкеты, костюмы и поездки по стране оплачивала жена, которой он регулярно и нескрываемо изменял.       С Тедди он познакомился случайно, на одной из официальных встреч и сразу заприметил в нем единомышленника. Октав постоянно приглашал офицера на вечеринки, которые Тедди предпочитал проводить с Дафной. Жан всегда считала Октава душой компании. Он много улыбался и подмигивал, общался с каждым по-свойски, как со старым другом, был прост, забавен, обаятелен, а после пьяных вечеров сам развозил всех по домам.       Октав Леклер отнесся к ее утрате довольно чутко. Все расходы и заботы он тут же принял на себя, так что Жан была избавлена от всей бумажной и денежной волокиты. Когда все кончилось и Тедди был погребён, Джоанна потухла. Она перестала ходить в кино и свой театр, не ходила на вечеринки, даже день, когда объявили об окончании войны, она провела дома и молча смотрела, как разрывается в небе разноцветный салют. Ее ничего не интересовало, ничего не влекло. Она увязала в сером болоте своих мыслей и несбывшихся мечтаний, подолгу пережевывая вину за то, что не осталась с офицером в ту ночь. На работе ее пытались растормошить, но Жан еще больше погружалась в траур. Она везде носила черное.       Так продолжалось до того дня, когда в дверь ее убогой комнатки постучались. К ней без приглашения ворвался Октав Леклер и тут же занял место за шатким столом. Он натянул маску печали и сожаления и сказал, так участливо и дружелюбно:       — Душка, я не могу видеть, как такая молодая женщина как ты хоронит себя заживо. Мне жаль старину Тедди, но ты должна двигаться дальше, ради него, — он сделал многозначительный жест к потолку и продолжил. — Давай поужинаем вместе и поговорим обо всем. Поднимем бокал в его память. Наши печали очень схожи. Давай изольем тоску друг другу.       Он говорил так красиво, что Жан, грустно улыбнувшись, согласилась.       Он был участлив к ней, выслушал все ее тревоги, подарил ей цветы — через неделю она отдалась ему в дурмане ночной клоаки. Ранним утром Джоанна открыла глаза и увидела могучие плечи Октава, его лицо с правильными чертами и мирный, крепкий сон. Она потянулась в белоснежных душистых простынях и увидела, что оказалась в его квартире — фешенебельном пентхаусе. Прикрывая грудь, Джоанна слезла с кровати и ступила босиком на толстый ковер. Ей открылся чудеснейший вид с огромных стеклянных окон — она видела город с высоты. Крыши домов, расчерченные улицы, пролетающие мимо птицы и солнце, не загороженное никакой стеной — вот, что представилось ей в то утро. И Джоанна поняла, что больше не хочет возвращаться в тот гадюшник с чугунной печью и вечно отклеивающимися обоями. Ей хотелось остаться здесь. За один день она собрала вещи и оставила за собой лишь театральные плакаты да доспехи кузена, которые он не потрудился забрать с собой.       Мистер Леклер был высоким крепким мужчиной, переполняющимся жизнью. Джоанне нравилась его синева на крупном подбородке после бриться. Нравилось, как он расчесывает волосы, оставляя четкий пробор посередине. Нравились, его густые черные завитушки на груди, которые она ласкала ночью рукою. Нравились его мускулистые руки, волосы на которых кустами пробивались через манжеты рубашек. Он душился одеколоном и много потел, и тогда их квартира наполнялась его мужским крепким запахом. Все было славно.       Он забрал ее в удивительный мир непрекращающегося праздника. Их день мог начаться в девять вечера, а закончится в десять утра. Ей нравилось будить его гладкой ножкой под одеялом, если только он не убегал в свою контору придумывать статейки с главным редактором для будущего выпуска. Джоанна познакомилась с уймой новых лиц — Октав всюду брал ее с собой и довольный, представлял ее своим друзьям и знакомым, как диковинную птицу, которую удалось поймать в райском лесу. Джоанна срезала свои густые золотые волосы и теперь носила мальчишескую стрижку — какие носили модели на страницах глянцевых журналов. Она делала завивку, красилась еще более дерзко, чем раньше. Меняла наряды на каждую новую вечеринку. Теперь она выглядела точь-в-точь, как модница-американка с плакатов и праздничных открыток и оставалась довольна собой.       Однажды Октав, выглянув из кабинета, спросил:       — Душка! Не хочешь отпариться в путешествие?       — Снова в Атлантик-сити? — не очень воодушевленно спросила она. — Тогда мне нужен новый купальник, прошлый совсем не годится.       — Нет, душка, во Францию.       Джоанна, листая журнал в кресле, резко подняла головку и посмотрела на него серьезно. Он не шутил. Только бойко подмигнул, зажав в зубах сигару.       — Моя бабка скоро помрет, — сказал он. — Придется принять наследство. У нее два прекрасных пастельных рисунка Дега. Я хочу забрать их, пока не налетела вся родня. Они опустошат ее чудесные квартиры за пару недель.       — Как это печально, — протянула Жан.       — Это жизнь, душка. Ничего не поделать.       В Европу они отправились втроем. Октав поехал вперед с женой на огромном лайнере, а Джоанна присоединилась на две недели позже. Она была оскорблена и даже собиралась отказаться от поездки, но мистер Леклер сказал ей ласково: «При семье и родственниках я должен быть с ней, но это только формальность, душка. Все остальное время я буду только с тобой». Он снял ей хороший номер в большом шестиэтажном отеле, расположенном в Четырнадцатом округе. Джоанна ждала его на диванах в легком халате, но Октав аккуратно уклонился и сказал, что должен хотя бы ночевать с женой. Где он сам поселился, Жан не знала.       Октав не сказал, как долго придется остаться во Франции. «Не знаю, сколько mamie протянет. У нее крепкий желудок!» Он пропадал целыми днями, проводя их у кровати больной или обедая у дальних родственников. Жан все время была одна и не могла найти себе место. Она заглядывала в кофейни и ресторанчики, в которых столовались американцы, но ни с кем не смогла завести знакомства или хотя бы разговора. Картины в Лувре ее не радовали, книжки не читались, лишь кино изредка занимало Жан. Благо, оно было немым. Ей ничего не нравилось в столице. Ее раздражали крысы, такие же жирные как и на ее родине, не нравились древние соборы с разноцветными витражами, не нравились втиснутые меж домами монастыри, пологие крыши, грязная вода под мостами, не нравился язык и даже еда.       Одним теплым майским днем ее занесло в Люксембургский сад. Ей удалось застать место довольно пустым для такой хорошей погоды. Ей попалось несколько ленивых студентов да гуляющие с детьми молодые мамочки. Джоанна выбрала скамью под каштанами и думала только о том, что очень хотелось пить. Она думала только о фруктовой воде и не сразу заметила, как к ней подсел странного вида человек. Он дергано озирался по сторонам, как человек неожиданно прозревший.       Джоанна удивленно покосилась на него. Приглядевшись, он узнала в нем старого знакомого. Он был бледен, молод, красив. Со светлыми, почти белесыми волосами, и фиалковым блеском в глазах. Они, изучив округу, неожиданно остановились на Жан. Затаенно и дерзко.       — Где твой муж-изменник? — проскрипел он. — Я не вижу его ни среди мертвых, ни среди живых.       — Он мне не муж, — ответила Джоанна. — Мы разошлись. Больше я его не знаю.       Кривая улыбка разрезала лицо видения.       — Поэтому он здесь, — он вытянул перед собой на коленях длинные пальцы и долго разглядывал ровные ногти. — Пускай его разум отравляют сомнения. На это интересно смотреть.       — Что ты еще видел? — встрепенулась Жан и сразу перешла на шепот, чтобы не смущаться. — Ты встречал моих детей? Мою дочь или внуков?       — Какое мне дело до твоих выродков? — он отвлёкся и снова закрутил головой. — Куда тебя занесло, леди Джоанна? Я не узнаю твоего города.       — Не понимаю, — прошептала она, отвернувшись, — почему ты являешься мне несколько раз в год, а их я не видела ни разу.       — Они не знают тебя.       Призрак закрутил глазами и уставился в землю. С минуту он молчал, задумавшись, потом стал бормотать. Голос его был назойлив и слаб, как жужжание сонного шмеля.       — Я вижу ходы!.. Их множество. Ходы под городом!.. И черепа, много черепов.       Джоанна посмотрела в ноги, но увидела лишь гравий и пыльные носки своих туфель.       — О чем ты? — спросила она и подняла голову, но никогда не увидела. Видение растворилось в воздухе.       Она вздохнула. Иногда у них складывались беседы получше. Он не был безумен, в этом Джоанна была уверена. Но иногда он отвлекался на какую-то чушь и больше не мог вернуться к разговору. Жан выждала еще пару минут и утвердилась, что видение не вернется.       Она откинулась на спинку и тут же ее глаз выцепил пожилую даму, ведущую под руку девочку. По горделиво выпрямленной спине и черной одежде Джоанна решила, что видит гувернантку с воспитанницей. Девочка была веселой, розовощекой, подвижной. Ей все время хотелось вырваться и убежать вперед, но пожилая дама шикала на нее и резко подтягивала к себе. Они остановились на противоположной стороне и заняла аккурат напротив Джоанны. Гувернантка достала книжицу, разложила перед собой, а девочка начала читать наизусть стихи, которые старушка методично проверяла. Вдруг девочка запнулась, сказала какую-то невинную глупость, и обе они рассмеялись. Пожилая дама крепко обняла девочку и расцеловала в обе пухлые щечки. Джоанна, заворожённая обыкновенной жизненной сценкой, резко отвернулась. Что-то невыносимо горькое оплело ее сердце. Не в силах терпеть, она резко встала и вышла вон из сада. Что стало с ней? Какой ветер неведомых чувств колыхнул ее и унес прочь? Печаль ее росла из корня безвозвратно утраченного времени, о покинувших ее детях, о муже, которого она любила и который куда-то бесследно исчез, оставив вместо себя окончательно замкнувшегося и незнакомого ей человека.       Джоанна провела в тоскливом молчании весь вечер, не пожелав раскрыть рта и объяснить Октаву причину своего настроения. Он расспрашивал ее, целую тонкие пальцы рук. На следующее утро Джоанна проснулась от тугого, влажного аромата цветов. Она открыла глаза и увидела, что вся постель, пол, окна, тумбы, кресла — словом, вся спальня была наполнена сотнями тюльпанов. Это был так глупо и так мило, что она невольно рассмеялась, и на ее смех в спальню зашел Октав, мягко улыбаясь ей. Они занялись любовью, комкая телами лепестки душистых цветов.       Чтобы развеять печаль любовницы, Октав взял на прокат «рено» и повез ее в Нормандию, где находился летний домик его семьи и где он провел первые годы детства. Потом он предпринимал еще несколько вылазок. Отвез ее в Бордо, купал на пляжах Ниццы, а в конце лета предложил вместе отправиться в Амьен. «Там погибли два моих друга, — сказал он. — Я хочу навестить их могилы». Жан согласилась. Она с притворством говорила, что город ей нравится, но на самом деле считала его унылым. Она купила от безделья пачку открыток и целый день придумывала, кому их разослать. Само кладбище показалось ей ненастоящим. Стриженные газоны и белые ровные памятники, которым не было конца. Жан, конечно, слышала о Сомме и Вердене, но все это казалось ей вымышленным и далеким, как Робин Гуд или Али-Баба.       Дорогу разделяла белая беспрерывная линия. Катаясь по трассам вместе с Октавом, Жан, выкуривая сигаретку, наблюдала за мелькающими в окнах небольшими городами с рыжими черепичными крышами, руинами забытых замков, полями, в которых сквозь века трудились вернувшиеся с войны крестьяне. Все было покрыто заплатками, напоминающими отдаленно дом. Дом, из которого она была изгнана. Уж лучше Америка, думала Джоанна. Край молодости и веселья, прогресса и свободы. Край, где как ей казалось недавно, и смерти не существует по-настоящему.       Нелюбовь к Франции не помешала Джоанне привести с собой восемь чемоданов, до краев наполненными шляпками с перьями, кожаными перчатками, вечерними платьями и тонкими сорочками, замшевыми туфлями, причудливыми флаконами с духами, лентами, фарфоровыми статуэтками и прочей чепухой, про которую она со временем забыла и которую в один прекрасный день служанка выбросила вон.       Вернувшись в Америку, Джоанна видела Тайвина еще два раза после той неприятной встречи в трамвае. Один раз он стоял на перекрестке и пожимал руку человеку с бакенбардами. Второй раз, уже после зимы он выходил из ресторана и раздраженно беседовал со здоровенным, словно вытесанным из камня, амбалом. Тот сонно жевал зубочистку и, кажется, ничего не слышал. В обоих случаях Тайвин не заметил свою кузину и никаких неудобных разговоров не состоялось. От Джоанны не скрылся его легкий, но все еще заметный загар, придававший его лицу еще более заостренную худощавость. Она решила, что он пропадал где-то на Восточном побережье, в Калифорнии. Но, честно говоря, ее это не очень интересовало. Джоанна забыла о кузене вплоть до одного душного летнего вечера 1923 года.

***

      — Где мой красный галстук, душка?.. Слышишь? Не могу его найти.       — Ту гадость я выбросила. Лучше надень бабочку. Она в третьем ящике.       — Тогда нужен смокинг. Черт! Придется переодеваться, а Уилл уже ждет. Нет, так не пойдет. Мне нужен галстук. Серьезно, душка, где он?       — Иди сюда, Оки, я посмотрю, как будет смотреться бабочка.       Октав Леклер зашел в брюках и не заправленной рубашке в спальню. Джоанна сидела к нему спиной, прихорашиваясь за туалетным столиком. Ее припудренное личико отражалось сразу в трех зеркалах. Она поймала через отражение взгляд любовника и мило ему улыбнулась. Октав лизнул ее вожделением. Ему захотелось увалить ее прямо здесь и сейчас. Было бы время!       На улицу вышла элегантная пара: она блестела голубоватым платьем со стеклярусом, обнажая в разрезе свою гибкую спину, обмотанная и рядом жемчуга; он был в смокинге и бабочке. У главного входа их ждал седан «монро». Выглядывая из окна, махал рукой Уильям Клэй — главный редактор газеты. Славный малый, от которого всегда разило табаком и виски. Они с Октавом могли и напряженно поработать в конторе и смачно гульнуть.       — Привет, Дафни, — сказал он, поворачиваясь к ней от руля. — Сегодня я буду вашим личным шофером. Ты уже была у Инкинса?       — Нет, — Джоанна пододвинулась, чтобы Октав уместился рядом. — Как там?       — Вычурно.       Они ехали около часа. Октав по дороге травил журналистские байки, и они с Уиллом хохотали на весь салон и смех их вылетал через опущенные стекла в ночной вихрь скорости. Джоанна, ничего не понимая в шутках, следила за пейзажами. Ей казалось, что скоро начнется гроза. Птицы летали низко и воздух почти не двигался.       Она поняла, что они приехали, по зареву вдалеке. То светился издалека тысячью огнями особняк мистера Инкинса. У главных ворот образовался затор из машин. Мест для всех не хватало, и лакей отчаянно указывал водителям свободные направления. Клэй посигналил несколько раз, пригрозил кулаком и таким образом получил раздраженную мину от лакея.       — Вы идите вперед, — сказал он патрону. — Припаркуюсь и найду вас.       — Дай им на чай, и они сами отгонят машину, — посоветовал Октав и похлопал Клэя по плечу, сунув ему купюру в передний карман.       Они с Джоанной выбрались на воздух и влились в поток гостей. К особняку вели три обсаженные мандариновыми деревьями дорожки. Подойдя ближе, перед гостями вырастал, словно из земли, роскошный дворец в арабском стиле. Широкие двери, раскрашенные диковинными птицами и растениями, были открыты как пасть гигантского зверя, и алый ковер, по которому поднимались гости, тянулся подобно языку. Меж плотно покрытыми резьбой колонами стояли лакеи и проверяли приглашения. Джоанна, задрав голову, разглядывала великолепный вход, сгорая от детского восторга увидеть все изнутри.       Вестибюль был переполнен. И без того в такой удушающий вечер там становилось невыносимо жарко. Дамы обмахивались веерами, мужчины оттягивали галстуки и воротники, прикладывая лед к потным вискам. Прислуга распахнула настежь деревянные узорчатые решетки окон. Среди приглашенных сновали лакеи-негры, переодетые в шелковые халаты и шаровары, и разносили на подносах закуски и запотевшие бокалы. К ним мгновенно тянулись десятки рук, и не успевал лакей дойти до конца зала, как его начищенный до блеска поднос пустел.       Октав, сильнее сжимая руку Джоанны, повел ее вглубь дворца. Они вошли в купольный зал, где под сводом горели выкрашенные золотом звезды. Всюду царила суета. Люди болтали, пили, искали знакомых среди гостей. Гул сплетен и пересудов звенел и отскакивал от стен, и Октав жадно ловил брошенные слова, силясь запомнить их для будущих сюжетов газеты. Из зала спускалась широкая мраморная лестница, увитая по перилам цветочными гирляндами, и человек в очках отчаянно махал рукой, пытаясь привлечь к себе внимание. Он перекрикивал гомон, и Джоанна, поглядывая в его сторону, прочитала по губам:       — Оки, он тебе зовет, — сказала она, наклоняясь к любовнику.       — Вижу тебя, Бен! — Октав повернулся и помахал ему в ответ.       Они протолкались к лестнице, и Бен, свиснув с перил, сказал быстро:       — Инкинс тебя ждал. Идемте, он скоро выйдет к гостям.       Хозяин дома спрятался от шума в будуаре. Он окружил себя самыми близкими и уважаемыми друзьями и знакомыми. Отогнув полог, Джоанна нырнула в уютную комнатку, окутанной полутьмой. Внутри расположилось на ситцевых диванах около двадцати человек. Они заговорщически шептались и легонько посмеивались. Воздух был тяжелым, густым: тлели курильницы с благовониями, дымились сигары, примешивался парфюм с одежд. Электрический свет заменился на крохотные фитильные лампы, развешанные над головами гостей. Они уже догорали, отбрасывая зловещий алый свет на персидские ковры на стенах.       — О, Леклер! — раздался голос.       К ним вышел низкий джентльмен в смокинге и красной феске с золотой кисточкой. Ничего примечательного в его лице не было, разве что кончик его носа всегда был красным, как у пропойцы. Это был обходительный человек, еще один владелец газеты, но других правил. Он пожал руку Леклеру как старому другу.       — И Дафни! Рад, наконец, вас увидеть. Октав любит упомянуть о том, какая красавица ему досталась. И вправду, вы у него чудная.       Сидящая в кресле жена мистера Инкисна метнула на него убийственный взгляд. Он ничего не заметил. Все гости вокруг, соглашаясь, одарили ее почтенными улыбками и кивками. Джоанна, смущенно, прижалась к любовнику. Между тем хозяин дома опомнился и начал представлять Октава остальным гостям будуара:       — Ты со всеми тут знаком, Лелкер, но тут есть и новые лица. Бена ты знаешь, — сказал Инкинс, указывая на молодого человека в очках, с которым они зашли в будуар. Дальше он указал на парочку у курильницы. — Это мистер и миссис Босуорт, вы могли их встретить в Риме. Вы ведь были в Риме? Нет? О, какое упущение! А вот мой дорогой Уилкер, он помог мне с тем пренеприятнейшим делом в апреле.       Октав подходил и пожимал руки новым знакомым, а Джоанна ласково улыбалась их женам. Она не чувствовала смущения, ей слишком часто приходилось это делать.       — Хочу вам еще кое-кого представить, — с гордостью объявил Инкинс и указал на самый темный угол комнаты, — знакомьтесь, мистер Йорк Кэрагон.       В гордом одиночестве на диване сидел очень худой, болезненного вида человек. На нем был великолепно сшитый, узкий смокинг глубокого черного цвета с шелковыми лацканами и кипенно-белая сорочка с тугим накрахмаленным воротничком. Он щеголял начищенными до блеска лакированными оксфордами, прикрытыми белоснежными гетрами с пуговицами из слоновой кости. На жилете блестела золотая цепочка от часов, в манжетах — золотые запонки, в зубах — египетская папироса, словом, большой франт. Лицо его было неподвижно, как маска. Сдержан. Вежлив. И это был Тайвин. Не отнимая папиросы, он лениво пожал руку Октаву, не взглянув в сторону Джоанны.       — Рад с вами познакомится, сэр, — горячо выпалил Леклер. — Наслышан о вас. Жаль, не встретились раньше. Увы, был в отъезде. А это моя… моя Дафни.       Тайвин поднял глаза и уделил Дафни ровно столько времени, сколько требовали правила приличия.       — Ваша радость мне взаимна, — коротко сказал он и кивнул.       Джоанна молчала, пораженная его видом. Он показался ей дурным сном, который отчего-то ожил и вплелся в реальный мир. У нее разболелась голова от запахов, застучало в виске. Комната стала невыносимо узкой, тесной, неприятной. Весь шепоток эхом проносился через ее сознание. Джоанна была не в силах оторвать взгляда от кузена. Его силуэт медленно растворялся в дыму благовоний и сигарет, и последнее, что она увидела, прежде чем фитиль в лампе погас, загадочный блеск его повернувшихся глаз.       В будуаре стало темно. Это сигнал, что пора выходит к остальным гостям. Инкинс расхохотался и распахнул створчатые двери, впуская свежий воздух внутрь. Дым рассеялся, и заговорщики потянулись к лестнице, но Тайвина среди них Джоанна не заметила.       — Как вам здесь, милая Дафни? Нравится? — спросил ее Инкинс, придерживая под руку.       — О, здесь просто чудесно, — спохватилась она и снова стала улыбаться, только очень уж вымученно.       — Рекомендую пройти в сад. Там угощают мороженным. И там находится бар, — Инкинс подмигнул Октаву. — В десять будет покер. Леклер, присоединяйтесь.       Инкинс, словно нажива для рыб, стал собирать вокруг себя людей. Он будто обрастал гостями — все хотели поздороваться с ним и пожать руку. Раздался слушок, что музыканты приехали и скоро начнутся танцы. Джоанна хотела пойти на улицу и продолжить праздник там, но Октав сильно сжал ее руку и с пламенным азартом произнес:       — Идем! Скорей!       Он повел ее прочь от толпы, вглубь дворца. Они бежали по пустым залам, и шаги их эхом разлетались в тишине. Октав, будто гончая, заприметил себе цель и лихорадочно искал что-то, утягивая за руку любовницу. Джоанна, задрав голову, разглядывала сказочное убранство комнат. Они пробежали мимо огромной библиотеки, где в стеклянных шкафах пылились ветхие книги на хинди, арабских, китайских языках. Из библиотеки Октав дернул ее в бильярдную, где мягко потрескивали свечи в лампах — жест столь странный в эпоху невиданных технологий и электронизации. Из бильярдной они попали в маленькую гостиную, стены которой пестрели рисунками журавлей, парных уток, сосен со скрытыми в них соловьями и схематичными пейзажами. За ней была оранжерея с крикливыми птицами в клетках. «Поторопись! Скорее!» — тянул ее Октав за собой. Они то поднимались, то спускались, а бесчисленным комнатам не было конца.       — Хватит! — разозлись Джоанна. — Что происходит?       — Да где же он?!.. — возмутился Октав.       — Кто?       — Мистер Кэрагон.       Услышав имя, Джоанна вытянула шейку и оглянулась. Они оказались в купальнях, на подобии восточных бань. Меж изразцовых колон Жан и вправду увидела движение какой-то неясной тени. Впрочем, это могла скользнуть тень от зеленой воды.       — Зачем он тебе нужен? — не поняла Джоанна и подошла к узкому окну. Оттуда виднелся отголосок праздника в саду.       — Нужно для дела, — коротко пояснил Октав и прислонился к стене, все еще пытаясь высмотреть цель.       — Не понимаю. Для твоей газеты?       — Да-да, — раздраженно ответил Леклер. — У меня есть сведенья, что он хочет вложиться в предприятие Инкинса. Мне надо его переманить, но я не хочу разговаривать с ним при людях. Это был бы идеальный момент.       — Ты его совсем не знаешь! — вспылила Джоанна. — Он же… плут и аферист! Посмотри на него. Появился ниоткуда! Ты хоть знаешь, чем он живёт? Не связывайся с ним, Оки, прошу тебя.       Октав мягко рассмеялся.       — Душка, я же не дурак. Я не стану гонятся за каким-то… как ты сказала? Плутом и аферистом. Его проверил Нельсон, а Нельсону я доверяю.       — Значит, твой Нельсон ошибся! И имя такое… Никогда его не слышала, и ты не слышал. Я просто уверена, Оки, он…       — Милая, — вздохнул Октав, — ты была в Чикаго?       — Нет, Оки.       — А он из Чикаго. Разумеется, его имя тебе незнакомо. Он переехал сюда всего год назад, чего же ты хочешь? Нельсон его проверил, он порядочный гражданин.       — Но…       Вдруг лицо Леклера перекосилось раздраженно:       — Дафни, ты пей, танцуй, веселись, а эти вопросы оставь мне.       Джоанна обиженно прикусила губу. Они замолчали. В купальни с интересом заглянула потерявшаяся парочка и, осмелев, подошла к одному бассейну. Девушка сняла туфлю и опустила в воду ножку, по-идиотски хохоча вместе с дружком. Джоанна смотрела на них и вспомнила, что от влажного воздуха у нее спадет завивка.       — Идем отсюда, — сказала она, отходя от окна. — Я хочу танцевать.       Совсем стемнело. Вдалеке грозовые тучи пожирали звезды и месяц, но они еще не добрались до взбудораженного особняка. Все действо переместилось в сад. Центральную площадку расчистили, на нее взошел оркестр — гобои, саксофоны, тромбоны. Стоило музыкантам сыграть первые аккорды модных песенок, как толпа гостей ринулась танцевать и пить, смеяться и выпивать, знакомиться и напиваться. Над головами летал легкий аромат спиртного. Смахнув печаль, Жан отравилась танцевать с Октавом, позже ее пригласили пять или шесть джентльменов, и она только и успевала, улыбаться и отвечать каждому.       Чуть поодаль раскинули шатры, в которых ломились столы от закусок, зажаренных индеек, окороков и фруктов в шоколаде. Там наливали коктейли всем желающим. Джоанна, уставши, потянулась вместе с Октавом к бару. Ей казалось, что воздух стал еще более густым и душным, словно жара, нависшая над городом еще днем, до сих пор не разжала своих тугих силков. Жан чувствовала, как пристает одежда к липкой коже, и искала губами прохлады в вытянутом запотевшем бокале шампанского.       — Останемся еще? — спросил ее Оки, усаживаясь рядом. — Виски с содовой, — крикнул он негру-бармену и снова повернулся к Дафни. — Или можем пойти в дом. Скоро начнется покер. Я хочу последить за игрой.       — Хорошо, Оки, иди, я еще здесь побуду, — перекрикивала музыку и общий гул Джоанна. От танцев и шампанского у нее кружилась голова.       К ним неожиданно подсел Уилл Клэй с прилипшей сигаретой. Перекинувшись парой новостей, Октав оставил любовницу на его попечение, а сам поспешил на покер. Джоанна не знала, о чем говорить с редактором газеты, и они просто молчали, распивая спиртное, и следили, как другие танцуют чарльстон.       — … он заплатил мои долги. Я многим ему обязан.       — Осторожнее! Быть обязанным кому-то в деньгах, как взять ссуду, только без договора.       — Перестань. Мистер Кэрагон не станет с меня ничего требовать, к тому же…       Джоанна резко отвлеклась и поглядела на обособившуюся группку у кустов роз. Оставив редактора, она аккуратно приблизилась к кусту и попыталась влиться в разговор. Между собой разговаривало шесть джентльменов и три дамы. Все они представляли собой трезвенников.       — Простите, вы знакомы с мистером Кэрагоном? — спросила она у джентльмена с седыми висками.       — Вы, полагаю, миссис Леклер? Я видел вас тремя часами ранее, — ответил он, приподняв брови. — Не то, чтобы я очень хорошо знаком с мистером Кэрагоном… Но я имел с ним дело не один раз.       — Что вы можете рассказать о нем?       — О, ну тоже самое, что и все остальные, — кто были эти «все остальные» он не пояснил. — Кажется, его семья откуда-то с запада. Они занимались операциями с нефтью. То ли в Калифорнии, или в Монтане, я точно не помню. Но свое состояние Кэрагоны нажили именно так. А мистер Йорк перебрался в Чикаго несколько лет назад.       — Вы с кем-то его путаете! — вдруг вмешался в разговор другой джентльмен. Он был в красном галстуке, под стать фонарю над головой. — Не обманывайтесь, мисс. Мистер Кэрагон с юга. Да-да, так. Южная аристократия! Сразу видно по лицу. Его предки владели рабами и нажили приличное состояние. У них была хлопкоочистительная фабрика. Это известный факт. Но мистер Кэрагон переехал в Чикаго еще в молодости. Его привела туда жена. Говорят, была красавицей.       — Бред! — возмутился джентльмен с седыми висками. — Он никогда этого не рассказывал. Вы выдумываете!       — Что вы сказали? — расхорохорился в красном галстуке. — Вы думаете, я умалишённый? Правды от сплетен не отлечу? Я звонил своим друзьям в Чикаго, и они все мне подтвердили! Да и прочистите уши, Уотсон, у него же южный акцент!       — Какая-то ерунда, — встрял джентльмен с папиросой. — Я слышал из верных источников, что его отец был почтенным англичанином, но разорился и приехал сколачивать состояние сюда.       — А он говорил о своих детях? — присоединилась к ним немолодая дама с резкими скулами и двойным рядом жемчуга на груди. — Я лично с ним это обсуждала. Его сын путешествовал по Европе, а сейчас учится в Кембридже.       — Не сын! Внуки.       — Разве не в Оксфорде?       — Я вот слышала о Йеле, — пробасил джентльмен с папиросой.       Жан слушала их с фантастическим изумлением. В этот момент танец окончился, и сад залился волной аплодисментов и хохота. Жан пыталась уловить другие удивительные факты о своем кузене, но джентльмены начали яростно спорить друг с другом, и Джоанна незаметно вернулась за столик. Из особняка до сих пор доносился запах благовоний, и от этого крепкого назойливого запаха у Жан снова заболела голова. Уилл Клэй нервно потушил сигарету желтыми пальцами.       — Не хочешь пройтись, Дафни? — сказал он, не зная, чем развлечь даму патрона. — Я слышал, тут есть лабиринт. Успеем как раз к фейерверкам.       Они отправились в самую тихую и свежую часть виллы. Лабиринт занимал огромную часть земли. К нему вела дорожка из рассыпанных лепестков, окруженная геометрически правильно выстриженной зеленью. Сад превратился в загадочную воронку. На редких изогнутых деревьях были накручены пестрые ленты с непонятными иероглифами. Из кустов высовывались морды мифических животных, божков и обезьянок — медные скульптуры наплывали из темноты и скрывались за поворотом. Редактор и Джоанна медленно пробирались вдоль дорожек, постоянно забредая в тупики или неожиданные развилки. Клэй, устав, начал стонать и проклинать садовников. Кажется, никого, кроме них, в лабиринте больше не было.       — Там беседка! — обрадовалась Джоанна.       Ей опротивело тащиться с Уиллом, от которого стало сильнее разить спиртом и табаком. Она прибавила шагу и, повиляв в проходах лабиринта еще чуть-чуть, обнаружила правильную тропу и оказалась у резной деревянной беседки, чем-то напоминающей пагоду. С ее крыши свисали колокольчики, изредка позвякивающие от еле заметного ветерка. На столе горел фонарь, и на него наивно слетались мотыльки. Отсюда открывался чудесный вид на лабиринт и дворец мистера Инкинса, белоснежной глыбой возвышающейся над садом.       — Уилл! Ну, где ты? — крикнула Жан и схватилась за перила, поглядывая в густую зелень.       Редактор отстал и потерялся. Она даже не слышала его шагов. Она звала его, но потом смутилась и замолчала. Ей стало не по себе — кругом ни души. Грохот музыки не долетал до этого отрезанного кусочка сада. Здесь были слышны только сверчки и медленный звон колокольчиков.       За ее спиной чиркнула спичка.       Жан обернулась. На скамье сидел джентльмен в узком костюме. Он закинув ногу на ногу и вытянул руку вдоль скамьи, приглашая к себе. Красный огонек его сигареты мигал в темноте. Джоанна разглядывала его, прищурившись. Огонек в фонаре разгорелся сильнее, и молчаливого джентльмена стало видно отчётливее. Все в его виде было выверено и складно, все кроме лица.       — Что ты здесь делаешь? — спросила Жан.       — Я тут по делам, а не из праздности, — сообщил Тайвин. — Убежишь от меня как в прошлый раз?       Жан смотрела на него с глубоким подозрением, и все же не решалась уйти. Любопытство взяло верх. Она подогнула платье и заняла скамью напротив так, чтобы его лицо было видно в свете фонаря.       — Что ты устроил? Как ты их обманул? Откуда ты знаешь мистера Инкинса? Откуда у тебя деньги? Ты убил человека? Где ты пропадал все эти годы?       Она ссыпала его вопросами, но не всеми сразу. Но ни на один Тайвин не ответил. Он ограничился только одной фразой: «Мои дела тебя не касаются». Джоанна фыркнула и отвернулась.       — Мне таких небылиц наговорили, — сказала она, не поворачиваясь. — Будто бы у тебя отец чуть ли не английский лорд, вернулся сюда и завладел рабами, фабриками и нефтью. И дети у тебя аристократы или принцы. Вот же шутка!       Он внимательно слушал ее, не перебивая.       — Что еще говорят, — негромко спросил он, выдувая дым в сторону.       — Ты думаешь, твою ложь не раскроют? — сказала Джоанна. — Достаточно поднять списки и отправить пару писем! Все это очень просто проверить. Удивительно, что этого еще не сделали.       — Тебя волнует моя репутация?       — Нет! Конечно, нет! Мне безразлично, чем ты занимаешься и чем живешь.       — Поэтому ты еще не убежала, — едко подметил Тайвин, и Жан смутилась.       Поднялся сильный ветер. Колокольчики беспокойно зазвенели, пестрые ленты взвились на столбах. Листья с деревьев и кустов сорвались и закрутились вместе с пылью над дорожками лабиринта. В небе ярко сверкнуло и тяжелый гром разнесся над землей. Сначала одна капля, потом вторая упала на крышу пагоды, и вскоре начался такой страшный ливень, что весь сад и даже дворец вдалеке заволокло толстой пеленой. Ветер загасил свечу, и они остались сидеть в темноте.       Джоанну испугали ни гром, ни молнии, а перспектива остаться с кузеном в беседке. Она неожиданно оказалась отрезанной от всех гостей и праздника. Тайвин следил за грозовыми тучами, ему нравилась разыгравшаяся буря. Дождь тарабанил по крыше, отстукивал медные морды животных в кустах, заливал ступени и дорожки.       — Все повторяется, — сказала Джоанна, перекрикивая дождь и ветер. — Ты хочешь проглотить кусок, который снова застрянет у тебя в горле.       — Ты ошибаешься, — ответил он торжественно. — Когда мой сын придет сюда, все будет готово. Он встанет на отведенное ему место, и никто не увидит изъяна.       — Который сын? Их у тебя два, — упрекнула его Жан. — Ты, вроде умный человек, но снова возлагаешь свои мечты на других. Это же так глупо! Разве наши дети не разочаровали тебя, не исполнив твоих велений?       — Я сделаю из них людей, — оборвал ее Тайвин. Этот разговор, видимо, начал его раздражать.       — Ты все испортишь. Снова, — она нервно стучала пальцами об скамью. — Нет, я как смогу, помешаю тебе.       — И как же? — усмехнулся он. — Ты, живущая разгулом и пьянством, что ты можешь им предложить? Где ты окажешься, когда надоешь мистеру Леклеру. К кому пристанешь после. Ты жалкая бездумная распутница. О тебе все забудут, как только твое смазливое лицо увянет.       Джоанна резанула его проклятьем и резко встала. Она выбежала под дождь, ища обратную дорогу к особняку. Ее тонкое платьице тут же вымокло, прилипнув к телу. Лабиринт превратился в грязную, однотонную путаницу, которая только при вспышках молний приобретала форму. Джоанна наткнулась в темноте на морду медного дракона и, вскрикнув, попятилась обратно.       Тайвин шел за ней следом, наблюдая за беспомощными попытками выбраться. Когда Жан отчаялась и совсем потерялась, он подошел и крепко взял ее за локоть. Она обернулась и дернулась от него.       — Осторожнее, Жан, — его глаза люто сверкнули. — Я прощу тебе эти слова, но впредь не смей так говорить со мной.       — Ты мне омерзителен, — процедила Джоанна.       — Наши чувства взаимны, — коротко ответил он.       Вода смыла ее пудру и краску с ресниц, размочила прическу коротких волос. Ее лицо было яростным и свежим, как и этот июньский дождь и листья на ветках. Она была еще красивее и моложе, чем несколько часов назад. В нем прорастала глубокая, невиданная ненависть и обида. Он, сжав челюсти, клял себя за то, что тратил на нее время. Вспоминал, искал ее, думал о ее судьбе. Вот она, жалкая и пустая, такая же дура, какой и была раньше. А он еще силился вспомнить ее лопатки. Да что там помнить! Вон они торчат из-под платья. Боги, зачем он связался с ней снова?       Тайвин собирался уходить и не тратить на нее ни секунды больше, но она вдруг задрожала. Тоненькое платье ее совсем вымокло, и сквозь него проступали очертания грудей и ключицы. С мгновенье Тайвин колебался, но все-таки снял пиджак и небрежно накинул на ее плечи.       — Забери, — возразила она.       — Оставь, — сухо ответил он, — выкинь, делай, что хочешь. Я куплю себе новый.       Жан кончиками пальцев поправила пиджак и, закутавшись, помотала головой.       — Я не буду у тебя в долгу. Оставь свой адрес, я пришлю тебе обратно.       — Нет нужды, — сказал он. — Отдашь в среду, — Жан состроила непонимающую гримаску. Тогда Тайвин пояснил жёстко и расчетливо. — Завтра мистер Лелкер случайно встретит меня в клубе и пригласит к себе отужинать в среду. Он будет уговаривать вложиться в его газету и оставить Инкинса. Покажет мне отчеты за предыдущий год. Ты отдашь пиджак в среду, в восемь вечера и не будешь мне обязана.       Джоанна подняла на него глаза, смахнув капли с ресниц. Она не спорила, потому что знала — все будет в точности так, как он сказал.