В тени золотого мира

      — Не может быть! Не верю! Как же великий Тайвин Ланнистер мог влюбится в шлюху?! Это невозможно! Невозможно! Он влюбился в шлюху!       — Лжешь!       Он видел, как смычок беспокойно елозит по струнам и саксофон заливается в пыльном воздухе. Он пил из треугольных бокалов белое, как молоко, пойло, крепкое, как ром, спиртное. Высокое звездное небо меж кирпичных стен и желтые окна с плывущими тенями. Курящий под фонарем негр, тонкими длинными пальцами мусолящий самокрутку под губами. Орущий кот на мусорном баке и загаженные голубями ступени дома. Он поймал мчащееся такси и уселся на сиденье, пропахшее грушами.       — Я вижу тебя насквозь! Ты хочешь меня, но не можешь. Стыдишься меня, стыдишься себя!       — Отойди от меня.       На сцену поднялись девицы в пышных юбках, качая перьями на головах, переливаясь блеском чуть вспотевшей кожи. Они бойко танцевали, задирая юбки, и обнажали прелести меж ножек. Он видел их сквозь мутное стекло стакана, устало внимая пьяным аплодисментам. Официант запнулся и выронил поднос. Бокалы покатились по полу, поднимая дурманящие пары в ноздри. Стало так душно — он оттягивал двумя пальцами галстук на шее, потом небрежно бросил деньги на барную стойку и исчез под оглушающую музыку. Вытирая потный лоб, он выбрался на улицу и хорошенько набрал воздуха в грудь. И хорошо было, если занималась заря. Тайвин вынул часы из кармана и сверился. Да, новый день наступил, и он смог пережить еще одну ночь.       Он не искал отдушины в пьянстве, а скорее хотел вымотать себя, чтобы, коснувшись подушки, провалиться в беспамятство часа на три и не мучиться от мыслей, зудящих в ушах. Уж лучше бросится с балкона и размозжить череп в дребезги, чем позволить пагубным росткам проклюнуться в его выверенной жизни. Все силы он бросил только на то, чтобы выдавить из головы тот гадкий вечер, когда он вернулся к себе с горящей от пощечины щекой. Он четко и бесстрастно определил, что Жан — отрава, которую надо избегать любой ценой, как грипп или радикулит. Для того нужна лишь профилактика и грамотно подобранный образ жизни.       Он решил, что вопрос решится, если всецело нырнуть в работу. Тайвин всегда носил в кармане связку ключей от конторы. Сам ее открывал, чуть начиналось утро и сонные дворники мели улицы, и лично закрывал, когда на небе всходила луна. У него наконец появилось то, чего он был лишен многие годы — собственного кабинета, где он чувствовал уверенность в своих силах. Тайвин купил стол из красного дерева, оббитый зеленным сукном, на котором приятно умещались все его папки с бумагами, а так же часы с медными конями, всегда свежая чернильница, медный телефон, мраморное пресс-папье и пепельница с вытянутым ягуаром на бортиках. Он садился за стол, проводя маленький ритуал: выкуривал две сигары, слушал четверть часа пластинку с Шубертом и только потом начинал трудиться, не отвлекаясь уже ни на отдых, ни на еду. И в первые недели оставался увлечен до крайности — много дел накопилось в его закулисном предприятии. Тайвин штурмовал неприятности и бюрократические вызовы, без конца подзывая к себе Зигги для поручений. К концу лета он устроил все так, что дело стало работать, как механизм: отлаженно и самостоятельно, наращивая объем и скорость. Как только Тайвин заметил, что его надзора требовалось меньше, а лишнего времени становилось больше — он забеспокоился и начал отвлекаться.       Наблюдая, как дым белыми завитками кружит в воздухе, он опять думал о вечере в доме Леклера. Тайвин скользил по комнатам, натыкался на злосчастный рояль, шел на террасу, но Жан там не было. Он усердно избегал ее. Она была камнем, кинутым в ручей мыслей, которые, как следует воде, стали огибать ее, не поглощая. Он старался не думать о ней, а значит, наоборот, всякий раз оставлял ей место.       Тайвин чуял краешком рассудка, что стоит согласиться с ее словами, так небрежно брошенными в лифт, только на мгновенье допустить эту мысль, как ту же все стремления, мечтания и цели, словно двери, захлопнуться для него навсегда, и он вечно, как раб, будет думать только о ней и жить только ею. Он боялся этого. Избегал той догадки, как только возможно. Когда неотложные дела в конторе кончились, он стал бесцельно перебирать бумаги, созваниваться по поводу непонятных сделок, придумывал новые и бесполезные авантюры. Строчил письма, тут же их комкал и сжигал спичками для сигарет, разглядывая, как подчерк его руки — физическое воплощение ума — скукоживается и чернеет, разлетаясь на ветру в пепел.       Самым трудным испытанием была ночь. Сон, в котором он не мог контролировать свой рассудок. Джоанна могла бы сниться ему в опасных образах и захватить его сердце оттуда. Тайвин изматывал себя прогулками, бесцельной ездой на прокатном автомобиле, лежал в холодной ванне, размывая мокрыми пальцами печатные буквы перевода Шопенгауэра. Когда любые понятные ему средства перестали помогать, он приступил искать утешения в шумных праздниках и попойках незнакомых ему людей. Захаживал на поминки, затерявшись среди друзей усопшего, бывал в опере и театре, посещал собрания коммунистов, где с трибуны тайно декламировали идеи нового мира и порядка, и выступления суфражисток, располагающихся напротив через дорогу. А иногда просто нырял в метро и катался, ища глазами потерянные вещицы на полу или, когда поезд проезжал по наземным путям, считал плакаты с рекламой содовой. Такое существование вполне давало право отвлечься от ненужных дум, но плата была высокой. Тайвин перестал воспринимать ток времени. Иногда он, задерживая ручку над датой, не мог сказать, какой день наступил, не понимал, в каком месяце живет. Его жизнь обернулась в серую кинопленку без перфорации, наматываясь в бессмысленную гигантскую бобину.       На улице Тайвин купил газету и сел на скамью, чтобы прочесть колонку с новостями биржи. Но когда закрыл глаза, то открыл их уже в парке, с хлебом в руках и прожорливыми утками под ногами. Он не помнил, как оказался в общественной уборной, справляя нужду рядом с греком, скрывающим от всех велеколепную гонорею. Точно так же, он затерялся на пляже, а потом на заднем сиденье такси, в котором пахло грушами. Он мог бы пройти земной шар пешком и не заметить его под своими подошвами. К концу августа Тайвин устал смертельно, безумно и яростно сражаясь с собою.       Кабинет пылал в ржавом свете заката. Мебель отбрасывала на стены вытянутые резкие тени, похожие на пасти чудовищ или сюрреалистических слонов. Среди них молча стоял такой же вытянутый молодой человек в черном двубортном костюме. Он облизнул большой палец и пригладил густые брови, сверяясь в отражении красного стекла окна. В ухе золотом блеснула серьга. Зигги, встречая его на лестнице, слащаво обзывал «мексиканским принцем», не догадываясь, что скорее отдает ему уважение.       Тайвин заметил его не сразу. Он очнулся, уткнувшись локтями в зеленное сукно, и несколько секунд улавливал плаксивый визг клаксонов, доносящимися из поднятого окна. Он вытянулся в кресле и уставился на Гарзу, непонятным образом оказавшегося на другой стороне стола. Тот ответил вопрошающим взглядом.       — Что вы решили, сэр? — сказал он.       Тайвин понятия не имел, что должен был решить. Он нащупал во внутреннем кармане ежедневник и аккуратно опустил под стол. Среди записей его руки не было ни одной, относящейся к этому вечеру.       — Поделись своими соображениями, — сухо сказал Тайвин, откидывая книжечку в ящик.       — Какие у меня могут быть соображения, сэр? Могу предложить вам свою машину.       Тайвин кивнул и откинулся на спинку. Гарза продолжал ждать и смотреть на него, сложив руки перед собой. Они оба не знали, как подступится и продолжить разговор, и их неловкая пауза затянулась.       — Не думаю, что вы забыли, сэр… Но мы уже опаздываем. Вождь ведь звонил вам? У них неприятности из-за Кокстера. Кого-то убили, и вы хотели лично приехать и все решить.       Что-то смутно обрисовалось в голове. Он зажмурился, потирая виски. Звонок, тяжелый голос амбала, двух подстрелили, попортили его товар. Тайвин вздохнул и все вспомнил. Быстро глянул на часы и понял, что прилично задерживается. Он резко встал, взял ключ и направился к выходу. Гарза бодро дернулся следом.       — А! И еще, сэр! Что мне делать с газетчиком?       — Что с ним.       — Лезет, куда его не просят. Адреса ваши выпрашивает, телефон в справочнике ищет. Очень уж он хочет с вами связаться, сэр. Мне позволить ему вас найти?       — Нет, мне не о чем с ним говорить.       Они прибыли к докам, когда солнце село. С берега слышалось, как простукиваются о причал нагруженные и осевшие под собственной тяжестью лодки. Они едва очерчивались в дорожке, брошенной луной с неба. Под брезентами, плотно натянутыми на веревках, позвякивали контрабандные бутылки, еще не распрятанные между других грузов. У высокого мрачного пакгауза сидел с потушенным фонарем тип с надвинутой на глаза кепи. Издалека казалось, что он спит, но стоило кому-либо подойти к складу хоть на десять шагов, он открывал зоркий замусоленный глаз и сжимал револьвер под курткой.       Завидев Гарзу и неизвестного ему человека в бордовом пиджаке, часовой успокоился, лениво потянулся на ящике и привставал, протягивая руку для приветствия.       — Здорова, Лу, — сказал он Гарзе и подозрительно покосился на Тайвина, потому как этого полуживого выхоленного господина он видел впервые. — Вождь давно ждет.       — Ничего страшного, — пожал плечами Гарза. — Это его работа.       Часовой пропустил их в пакгауз и быстро осмотрелся, проверяя, не видел ли их кто лишний. Свежий воздух сменился густым запахом прогорклого машинного масла, сырой древесины и отсыревшей мешковины. Под самым потолком тянулся ряд узких, залепленных мухами окон. Свет падал косо и еле вылавливал из общей темноты чугунные подпорки. Вдоль стен поднимались штабеля ящиков с маркировкой иностранных портов, высокие стеллажи и их верхушки терялись во мраке. В центре пустого пространства полукругом стояли подозрительные лица, а среди них на ящике восседал здоровяк в потрепанной куртке. Они негромко переговаривались, замолкали, прислушивались к скрипу колес снаружи, ветру, скрипу ржавых крюков. Стоило Гарзе подойти ближе и откашляться, они мигом приглушили лампу и обернулись.       Тайвин разглядывал при слабом свете свиту Вождя. Грязные, в порванной одежде, с пыльными шеями и оцарапанными щеками, все они были вооружены ножами, револьверами или кастетами. Одному перебинтовали руку от ладони до локтя, другой стоял с разбитым лбом, третий с распухшим носом. Их лица относились к разным породам: там были негры и метисы, лобо и гарифуна. Они робко оглядели пришельцев, отметили их чистенькие воротнички, галстуки и золотые вещицы — и в каждом проснулась зависть. Сам Вождь бинтовал окровавленные костяшки на здоровенных кулаках — других увечий он на себе не оставил. Завидев начальника, настороженно осматривавшего его людей, он мягко рассмеялся.       — Мои люди — твои люди, — сказал Вождь. — Они не тронут тебя. Сделают, что скажешь.       Вождь зубами перегрыз крепкий бинт и поднялся, расправив плечи. Он был выше всех стоящих на две головы. Грозный исполин с сонными глазами взял второй фонарь и зажег от огня. Шаркая ногами, он поплелся вглубь пакгауза. Тайвин двинулся следом, Гарза, перемахнувшись парой фраз с бойцами, догнал их обоих. Вождь привел их к разложенному на земле одеялу, сквозь которое проступали очертания ног и подбородков. Амбал нагнулся и содрал ткань. Там лежало шесть трупов: четверо с одной стороны, двое с другой.       — Люди Микки Кокстера, — пояснил Вождь, указывая на четверку. Потом ткнул толстым пальцем в другую сторону. — А те, мои.       — Отчего они вступили в драку, — осведомился Тайвин, нагибаясь к телам. Он заглянул в мутные, как у утопленника, глаза паренька, которому было не больше шестнадцати.       — Сэр! — вмешался Гарза. — Я был на переговорах, как вы просили. Не скрою от вас, Вождь говорил убедительно. Но Микки — придурок. Он сказал, что не уступит «фрицу и индейскому бедуину». Так и сказал: «бе-ду-и-ну». Они и будут бегать сюда, сэр, и портить ваш товар. Весь порт под ирландцами.       — Они не ладят, — добавил угрюмо Вождь, — грызутся, как псины.       — Выгнать их всех, — закивал Гарза, — и взять под единое начало. Под ваше, сэр.       Тайвин быстро глянул на них из-под бровей. Порт — выгодное место, но удержать его трудно. Здесь легко делать деньги и собирать подати с других, но надо все тщательно обдумать. Впрочем, можно устроить перемены, Тайвин не сомневался в своих силах. Во всей сложившейся истории ему было непонятно лишь одно — как мог он вылететь из дел настолько, что его же люди рассказывают ему, что делать дальше.       — Сколько людей под твоим началом, — сказал он, заложив руки за спину.       — Под началом?.. — тупо повторил Вождь. — Ты странно изъясняешься, мистер Кэрагон.       — Сколько у тебя людей, — раздраженно повторил Тайвин и указал в другую часть пакгауза, где топтались темнолицые полукровки. — Те, что остались, которая часть от полного числа.       — То капля в море, — многозначительно ответил амбал, и сонные глаза довольно блеснули. — Соберу их. Расчистим тут все.       — Ты начнешь, когда я скажу, — резко пресек его Тайвин. — Полиция должна не вмешиваться.       — Денег занести, кому следует, — рассуждал вслух Гарза, потирая подбородок.       Вождь не вмешивался и ждал, тяжело дыша носом. Ему явно хотелось еще что-то сказать, но он не находил момента. Тайвин понял его без слов и дал знак Гарзе идти обратно, а сам же предложил поговорить наедине. Они вышли из пакгауза со стороны воды и оказались на причале. Тайвин наклонился на перила и посмотрел, как черные волны тихо бьются о деревянные сваи. Их шелест успокаивал. В висках стало тихо, словно весь звук в мире выключили рычажком.       Его поманил таинственный аромат. Прислушавшись, Тайвин распознал в нем сладкий запах переспелых груш с медом, и тотчас со страхом понял, кому он принадлежит. Горло будто полосонули ножом и сердце пробили пулей. Проклятье, неужели она здесь? Ходит, надушенная, разносит свои флюиды. Он, вопреки своему же запрету, стал озираться, ища Джоанну. Невозможно. Ее никак не могло быть в доках. Ее нет, а аромат есть. Витал розовым облачком над головами и призывал обратить на себя внимание. Тайвин умыл лицо и убедил себя, что ошибся.       — Гм-гм… Двоих убили, — пришел на помощь Вождь и отвлек начальника.       — Верно, — устало согласился он.       — Морис Кхнет себя хорошо показал. Толк в нем будет. Дать ему денег и я поставлю его приглядывать за остальными.       — Мы сделаем иначе. Пирс 54 и 57 теперь твои. Весь сектор от моста до складов «Копчённого тупика» — под твоим присмотром.       — Гм-гм, — гудел Вождь. Глаза его просияли в удивлении. — Там же поставки кофе и шелка. Жирный кусок.       — Наступает время довольства. Приведи там все в порядок и кормись. Выполняй план и заноси в контору, как было оговорено. Остальное — бери себе. Когда вычистишь здесь все от ирландцев, подумаем, что можно дать твоему Морису.       Вождь довольный исходом разговора улыбнулся и протянул увесистую ладонь для рукопожатия.       — Помни, они не должны знать меня или мое имя, — сверкнул глазами Тайвин. — Для твоих людей главный, после тебя, Эшенбах.       — Как скажешь, мистер Кэрагон, — амбал закивал, как лошадь. — Никто не узнает, что мы знакомы.       Ветер подул и снова разнес сладкий запах. Тайвин вытянулся, как стрела. Глаза его внимательно забегали по темным силуэтам порта. Вдалеке мигали фонари пришвартованных лодок и катеров, еще дальше горели окна в будке смотрителя. Откуда ей здесь взяться? Он искал Джоанну, зарекаясь каждое мгновенье, этого не делать. Но не мог остановиться — его словно бы тянуло невидимой нитью куда-то… Совсем близко… Он нагнулся и посмотрел воду, словно бы Жан, как русалка, могла сидеть внизу и дразнить его.       Вдруг загадка растворилась. Тайвин согнул в локоть руку и, уткнувшись носом в впадину, втянул воздух. Сомнений быть не могло — Жан была рядом с ним. Она отдала аромат своей кожи, когда убегала от дождя, накинув пиджак смокинга на плечи, и позже, когда он висел в ее комнате, быть может, среди надушенной одежды. Несчастный пиджак, запертый в шкафу, перекинул запах женских духов на другую одежду. Тайвин поник, забыв о Вожде, пакгаузе и заведенной машине, ожидавшей его на улице. Она разбередила его, воспалив в нем чувственность. Ее образ окончательно сложился перед глазами.       Капкан защёлкнулся, и где-то в груди раздался глухой вздох. Волнение, терзавшее его последние годы, стихло. Он вдруг блаженно притих, позволяя Жан пробираться в свои легкие, в свою кровь и сердце. Он чувствовал, как она медленно пробирается в пустующие уголки, оставленные ею когда-то в прошлом. Нега плавилась в теле, разливаясь по кипучим венам. Тайвин смирился со сладостным чувством и тихо упивался им, стараясь до последней капли растянуть радость встречи. Те слова, которые слетели с ее спелых губ, были правдой. Правдой! Как глупо! Как же так вышло?       Тайвин не желал больше терпеть, не хотел убегать от нее и не хотел терять из виду. Упоение достигло предела, а он хотел большего. Пора забрать то, что принадлежит ему давным-давно: по крови, по клятве, по желанию и сердцу.

***

      Воодушевлённый своим открытием, Тайвин нахаживал круги вокруг телефонной будки. Он продумывал речь и, собравшись силами, схватил телефон, по памяти набирая нужный номер, который не раз видел в справочнике. Если ответит Леклер — он бросит трубку, если Жан — поговорит с ней. От волнения, что он, наконец, признался себе в правде и принял ее, Тайвин не попадал по нужным кнопкам. Телефонистка на другом конце сообщила, что никто не отвечает.       Час пролетел для него словно минута. Он бродил туда-сюда, вдоль будки, придумывая разговор. За этот час его порыв несколько утих и к нему примешался прозрачный, как туман, стыд. Он признал свою страсть сейчас, а Джоанна, эта бесстыдная женщина, знала все данным давно и наблюдала с улыбкой за его беспомощными попытками скрыться.       — Hello! Speaking, — сказал Жан.       — Ты говоришь со мной, — сказал он, как мог, сдержано и трезво.       — А… Разве так говорят джентльмены, когда оскорбили женщину? Что тебе надо? Сейчас слишком поздно для таких звонков.       — Нам надо поговорить.       — Нет, не хочу, — заартачилась Жан.       — Это необходимо, — подчеркнул Тайвин, глядя в черный пластмассовый динамик. Ему виделось, что где-то там, за этими темными дырами сидит Жан в белой блузке, под мягким светом торшера и говорит с ним, закручивая кончик подстриженных волос.       — Ну, хорошо, я смогу в среду. Наверное, где-то после…       — Нет, мы поговорим сегодня, сейчас, — сказал он строго.       — Сейчас?.. — удивилась она. — Сейчас я не могу. Мы с Оки только вернулись.       — Мы встретимся сегодня, — повторил он более громко и настойчиво.       Джоанна помолчала минуту. Она согласилась и назначила встречу в дешевой забегаловке, работающей всю ночь. Их встретил полупустой зал, прыщавый парень на кассе и все та же официантка с фартучком. Тайвин ждал за алюминиевым столом и уже заказал чай и две кружки. Официантка принесла их на подносе и с интересом всмотрелась в гостя, пытаясь вспомнить, видела ли она его раньше. Она ушла к кассе и начала быстро перешептываться с неприятным парнем и тыкать пальцем в пустующее рядом с Тайвином место.       Вскоре у ресторанчика остановилось такси, и из него вышла шикарная женщина в вечернем платье, которое она не успела поменять, и с пышной меховой накидкой. Она была настолько инородна для закусочной, что превратилась в нелепое пятно, правда и Тайвин в своих штиблетах и с золотой цепью часов выглядел нелепо за компанию. Они были пришельцами в царстве битых тарелок и засохшего жира на столах.       — В чем дело? Наши дети?.. Ты их видел? — ворвалась Жан и засыпала вопросами.       — А? — растерялся Тайвин. — Нет… они не при чем.       Джоанна, не снимая перчаток, одарила его долгим, напряженным взгляд. Развернулась резко и пошла обратно.       — Сядь, — глухо сказал он ей.       — Есть только одна тема, чтобы меня вызывать, — бросила она через плечо. — Впредь меня не тревожь.       — Сядь! — приказал он.       Джоанна остановилась в дверях. Она обернулась к его лицу, бледному, встревоженному и раздраженному, и поняла, что дело и вправду должно быть серьезным. Она неохотно развернулась и подсела к нему за стол, закинув ногу на ногу.       Тайвин вперился в нее, не в силах выдавить и слова. Она была такой красивой. Ее чудесная родинка ярко очертилась на припудренной щеке, и он вспомнил, как целовал ее неспешно и многократно. Он любовался длинной гибкой шеей, искавшей утешения на его плече, и аккуратным носом, чертившем на его теле любовные послания. Тайвин чувствовал, что сильно вспотел и ненавидел себя за промедление. Он промокнул лоб платком и хотел уже открыть рот, как голова опустела, и все слова забылись.       — Ну, — подгоняла его Жан и в подозрение наклонила головку.       Тайвин не придумал ничего лучше, как разлить остывавший чай. Он взял треснувшую кружку себе, ей протянул целую и залил их обе до краев, пока вода не полилась по столику.       — Мне следовало, сказать… — он запнулся и вдруг подумал, что никогда не сможет выговорить это вслух. — Ты была права.       Он резко замолчал и уставился на нее. Джоанна, нахмурив брови, ждала продолжения. Она точно не понимала, что кузен имел ввиду. Постепенно смысл слов приобретал в ее голове форму и вдруг ее лицо прояснилось. Она удивленно покосилась на него в ответ. Тайвин решил, что она взорвется смехом и приготовился к унижению, но Жан не стала смеяться. Напротив, в ее нежной улыбке он нашел то, чего не видел много лет.       — О, милый, — сказала она грустно. — Сочувствую тебе.       — Мне не нужно твое сочувствие, — напрягся он.       — А что тебе нужно? — мягко протянула Жан.       Он вздохнул и попытался придать себе нужную позу, чтобы выглядеть убедительней, но ничего не вышло, он чувствовал себя глупо. Ему захотелось накрыть своей ладонью ее руку, но Жан интуитивно убрала ее на колени и эта легкая перемена выбила Тайвина из колеи мысли. Он молча сидел и пялился на пустое место в столу.       — Ты, — начал он, — оставишь пустую жизнь и уйдешь от мистера Леклера. Я прощу твою разгульность и все выходки и обеспечу всем необходимым. В бедующем я собираюсь выкупить дом и землю. Он станет основанием для наших будущих поколений, и ты сможешь обустроить его, как захочешь. Получишь прислугу, занятие и чек на любую сумму. Будешь жить нормальной жизнью, получишь все, что тебе нужно, все, что захочешь и даже больше. Но свое имя дать тебе не смогу. Поползут слухи, а моя репутация еще не сложилась. Тебя это не должно смущать. Взамен, я буду навещать тебя по вечерам.       Тайвин поднял на нее глаза. Жан выслушала его и широко улыбнулась.       — Очень щедрое предложение, — сказала она деликатно, — но я откажусь.       — Ты не можешь, — напрягся он.       — Могу. Позволь мне объяснить. Ты упускаешь одну деталь. Мелочь, но все же придётся с ней считаться. Раньше она была не столь нужна: жестокий мир, выживание, я все понимаю, но сейчас… Пойми, ты не можешь мне дать самого главного, то, что Оки дает сполна. Ты не дашь мне свободы.       Тайвин, если бы мог, побагровел. Он резко выпрямился, и взгляд его стал грозным и стальным.       — Ты живешь с ним на правах потаскухи. О какой свободе ты говоришь? Где твое достоинство, Жан. Свободы нет и быть не может, ты подменяешь ее вседозволенностью. Как может о тебе заботиться человек, который не несет перед тобой никаких обязательств! Я дам тебе будущее, Жан, оно важнее.       Джоанна хмыкнула и пожала плечами. Она взглянула на тонкий браслет часов. Было уже слишком поздно, она обещала Октаву, что уходит ненадолго. Пора заканчивать. Она придвинулась к Тайвину и заговорила, как никогда дружелюбно и спокойно. Тайвин пригнулся навстречу, ощущая на своем лице ее теплое и сладостное дыхание. Джоанна смотрела на него по-новому. С печалью, нет, иначе. С жалостью. В коварные сети, которые она расставляла для других, попался тот, кого она меньше всего на свете хотела поймать. Он увяз так глубоко и крепко, что с каждым новым движением запутывался все сильнее. Жан знала, какой пыткой и унижением было ему прийти сюда и признаваться во всем.       — Мы знаем друг друга давно и лучше, как никто на всем свете, — прошептала Жан. — Я обещаю, что сохраню твой секрет. Никто не узнает о твоем… — она поколебалась, но нашла нужное слово, — твоем состоянии.       Она не притронулась к своему чаю. Слегка пожав рукав кузена, Джоанна встала и целомудренно поцеловала его на прощанье в лоб.       — Безответная любовь опасна, — сказала Жан, отворачиваясь, — ибо может превратиться в болезнь. Нам правильнее… не видеться больше. Так полезнее для тебя и твоего здоровья.       Она уходила, не прикоснувшись кружки чая. Тайвин смотрел на нее с тоской, которую, казалось, ничто не могло развеять. Она не нуждалась в нем — он же жил ею. Она была беззаботна и её беззаботность печалила его. Она могла унестись, как ветер, а он так бы и остался здесь, совсем один.       Он понял, что проиграл эту схватку давным-давно. Еще тогда, как обманул себя и украл фотокарточку у покойника Шомберга, а может, и еще раньше — когда впервые очнулся от удушливого смертного сна и ступил на новую землю. И с тех пор болезнь его медленно разрасталась и стала такой невыносимой, что больше не могла скрываться за его равнодушием и спокойствием, проклёвываясь наружу. Он пал, как воин, героически сражаясь за независимость, и был прострелен насквозь стрелой, что пустила рука женщины, не целившейся вовсе. Он проиграл и стал ее слугой, обречённым волочить на себе ее пленительное бремя.