В тени золотого мира

      Джоанна, не вынимая сигаретки изо рта, красила ногти. Скрупулёзно, насупив нос, она щедро зачерпывала лака на кисточку и тянулась к правой ноге. Комната напиталась химическим запахом, который грозил остаться в простынях и подушках на целую ночь и вытеснить аромат женского тела. На патефоне крутилась пластинка с «Богемой», стараясь заглушить хлесткую ругань за стенкой. Ее любовник бранился по телефону, оплёвывая яростной слюной стол и бумаги. Джоанна старалась не слушать и сосредоточила внимание на лаке и утренней статье. Рядом на неубранной кровати лежала развернутая газета, и Жан украдкой ее читала. Обычно, она не следила за новостями — они ей были попросту не интересны, но тут внимание привлекло одно-единственное слово, которое кольнуло ее палец, как маленькая заноза, когда она водила им по строчкам: «… вместе с ними сегодня присутствовал мистер Кэрагон…»       Первая полоса. Заголовок, составленный готическими буквами. Под ним широкий серый снимок и нескончаемый текст. Статейка, посвященная открытию мемориала, дробилась на четыре столбца, куда фонтанировали лесть и восхищение скользкие журналисты. Джоанна пыталась отыскать кузена на сером снимке, в толпе именитых граждан. Сытые, крупные, блестящие от вспышек фотоаппаратов лица улыбались и позировали для будущих газет. Никакого мистера Кэрагона с неприятным немигающим взглядом среди них не отыскалось. Впрочем, на втором плане застыла фигура, закрывающая лицо шляпой. Может, это был и не он. Однако черно-белые штиблеты и трость намекали, что в кадр попал именно ее кузен. Как высоко он забрался, подумала Джоанна и покачала головой. Ей тотчас вспомнились слухи, которые ходили о загадочном джентльмене уже больше года, не переставая утихать по мере его появления на публике. Жан не понимала, как он — скрытный и молчаливый — мог привлекать к себе столько внимания.       Описывали его по-разному, и многому Джоанна не верила или находила резкие противоречия, хотя определенный тон в его поведении проследить сумела. Все начиналось со стука тростью с набалдашником золотых лавровых листьев и эхо, заколдованным сном, опускалось на головы людей. Говорили, что его невозможно найти или встретить просто так. Он появлялся ниоткуда, мистический призрак, и вызывал пресыщение везде, куда заглядывал. Лучшие вина, многочисленные пунши, выдержанный виски и бренди, холодное шампанское, бурбон и ром — каждый гость, благосклонный ему, лопался от удовольствия и пышности, тонул в беспамятстве и пьянстве. Официанты целовали крупные купюры, которыми он ссорил и вручал за любую услугу. В полночь на губах оставался тошнотворно-сладкий, забродивший привкус убогости и упущения. Сердце изнывало от тоски грязной оргии, голова тяжелела после дикой пляски. Но чудесным образом проблемы, о которых жаловались мистеру Кэрагону накануне, на утро исчезали, разрешались, развеивались, как страшный сон. Тогда приходил страх и гадкое желание встретиться с ним снова. Самого Кэрагона никто за непристойностью не ловил. Закрутив воронку вакханалии, он отступал на шаг и растворялся в тени, оставляя на поверхности белки непроницаемых глаз. Как внезапно он появлялся — так внезапно исчезал. Никто не мог сказать, был ли он гостем или начальником черного торжества.       Зимами он ходил в тяжелом пальто с высоким, как у шубы, меховым воротом и руки знакомым пожимал исключительно в черных облегающих перчатках — не то из брезгливости, а может из тщеславия. Летом он носил тесные и строгие костюмы, имел в портсигаре любые сорта табака и угождал любому, кто просил его прикурить. Он был вежлив, элегантен, умел поддержать разговор на любую тему и прекрасно помнил имена и лица.       Никто не знал, чем он занимается и откуда имеет столько денег. Если первое время версий было не больше трех, то позже они разрослись в целое дерево догадок. Иные думали, он иностранец, другие утверждали, что он явно выходец из южной аристократии. Говорили, что он замешан в самых темных делах и тут же оспаривали это, утверждая, что он самый честный человек. Любой, кто хоть раз видел его в лицо или пожимал ему руку, с пеной у рта доказывал, что очень давно и хорошо знаком с «этим славным джентльменом».       Поговаривали, что он живет в отеле «Дюк Кенстон» и снимает сразу весь этаж, оттуда ведет загадочные дела и разъезжает на автомобиле из серебра. Пробегая по той улице, Джоанна из любопытства зашла в отель и спросила Йорка Кэрагона. Управляющий, раскрыв перед ней крупные ладони, помотал головой. Но молва отчасти правдива — он занимал верхний этаж, но уже давным-давно съехал и больше не появлялся. Коридорные с возбуждением и досадой вспоминали, что у него было необыкновенно мало вещей и потребовалось всего три помощника, чтобы все перенести и положить в машину. Он вручил каждому по двадцатке. Подумать только! Пара коробок, чемодан и зонт. А ведь костюмы он менял ежедневно.       Один любопытный журналист рассказывал, что пробрался на участок Кэрагона в туманной дымке тихого рассвета. К ужасу он очутился в царстве симметрии и параноидальной выверенности, что раздражающе рябились в глазах. Молодой человек, оставаясь незамеченным, с упоением утверждал, что земля там огромная, как парк или лес, и углубившись в нее, можно было бы сойти с ума от надуманной искусственности. Меж дубов и тисов затерялся строгий дом в новом стиле. Но дальше журналист не пролез — его заметили служки и вышвырнули на пыльную дорогу, пригрозив полицией. Позже слухи о загадочном дворце размножились, и на каждом модном приеме кто-нибудь да вставлял заметку или догадку по поводу усадьбы Кэрагона. Говорили, что он держит целую армию прислуги, хотя живет совсем один. Для него одного садовники стригли и поливали газоны, растили чудесные деревья и кусты цветов, для него одного держали конюшню с жеребцами, что разгоряченно точили копытами землю. Но стоило старику выехать, как дом застывал в невнятном ожидании, покрываясь паутиной и пылью, и возвращался к жизни только в преддверии хозяина.       Говорили, что он выписывает рубашки из Лондона, одеколоны из Парижа, ткани из Милана и вина из Наварры. Говорили, что повар всегда готовил дюжину блюд, всегда по разным рецептам, из продуктов, поставлявшихся в ледяных ящиках из города. Но мистер Кэрагон продолжал обедать в одиночестве, во главе стола с дюжинной пустых тарелок и не занятых мест. Кого он ждал? Никто не мог ответить. Всем хотелось получить приглашение и взглянуть на его чудесный дворец, но он никогда не раскрывал дверей для гостей. Мрачное пристанище тайны, пребывающей в тугом молчании. Говорили, что он под «Триумфальный марш» выезжает в полночь на черном, как смоль, коне и рысью обследует свои владения. Говорили, что глаза его сверкают в темноте, подобно адским углям. Одно можно было сказать точно — звезда мистера Кэрагона горела высоко и ярко, была желанна и недоступна, загадочна в своей природе и возбуждала интерес.       Джоанна слышала о Тайвине и многое другое. Сама кузена не видела с того дня, как он признался в своей болезни. Ни разу не встретила его на улице, в ресторане или на светофоре в автомобиле. Для нее он стал такой же неуловимой тенью, сотканной из зависти, восхищения и недоумения. Более того, отныне она не могла связаться с ним, даже если бы захотела. Была низвергнута до обычного человека и более не имела доступа к нему.       — Его самая величайшая слабость заключалась в том, что он однолюб. Худшее качество у мужчины, — раздался изрядно драматически голос в комнате.       Джоанна вздрогнула, подняла голову и увидела своего старого знакомого, вальяжно разместившегося в полосатом кресле. Он вытянул руки вдоль подлокотников, растопырив длинные пальцы, и нервно постукивал ногой по ковру. Патефон давно смолк, и пластинка беззвучно крутилась под поднятой иглой.       — Любовь, — протянула Джоанна и вытащила догоравшую сигаретку изо рта, — он знает лишь практическую ее сторону. Постель и последствие — дети.       — Ты ведь старуха, — прогоркло крякнул гость, — и должна знать, что все мужчины таковы.       Джоанна наклонилась к пепельнице и уже собиралась поспорить, как заметила, что осталась в комнате одна. За стенкой взвизгнул отодвинутый стул. Торопливые шаги и нервный кашель. Она вскочила, подняла окно и рукой погнала удушливый смрад дыма и лака. Тотчас к ней зашел любовник и грозно, почти раздраженно, бросил ей:       — С кем ты опять разговаривала?       — Ни с кем, — равнодушно ответила она, принимая непринужденную позу на кровати.       — Это уже ненормально, душка, — помотал головой Октав Леклер. — Похожи на симптомы болезни. У тебя какие-то проблемы с головой? Болтаешь сама с собой. Никуда не годиться, душка, заканчивай с этим.       — А какого черта ты подслушиваешь! — вспыхнула Джоанна и сдвинула подщипанные брови. — У тебя других дел нет? Не лезь ко мне, если ты не в духе!       — Истеричка! — вскрикнул Октав. — Больная на голову!       Джоанна вцепилась в него озлобленным взглядом и держала долгую паузу. Потом вскочила, толкнула его в грудь и бросилась вон. Она летела сквозь комнаты — он бежал за ней, осыпая гнилой бранью и грозя толстым пальцем. Жан проскользнула в ванную комнату и закрылась на ключ. Забралась в пустую ванну и, прижав ноги к груди, спрятало лицо в коленях. Увядший огрызок — он откусывал от нее кусок за куском, оставляя в нервном напряжении, и сил не хватало терпеть его выходки. Буря могла разыграться в любой момент, не выкинув перед началом никаких признаков гнева, и также горячо и рьяно закончится.       Но не прошло и пяти минут, как ее любовник заскребся в дверь и жалобно просил прощения. Он не придумал ничего лучше, чем начать читать стихи. Облизав губы, он перешел на французский и зашептал признания в любви. В юности этот трюк срабатывал безотказно, и девушки таяли, стоило ему накидать в их уши пару дурацких сочных слов. Но Джоанна не поддавалась. Она по-прежнему безмолвно лежала в ванной, равнодушная к его словам. Не обида заставляла ее молчать, а прокисшая усталость. Каждая ссора заканчивалась одинаково и надо было лишь дотерпеть до развязки.       — Душка, это все нервы! — мямлил Октав. — Ты же знаешь, я ничего дурного против тебя не имею. Ты здесь не при чем, это все… из-за моей беды, ты ведь понимаешь! Прости, я просто un imbécile!       Джоанна кивнула. Ее любовник срывался все чаще, но на то были причины. У него уже четвертый месяц шел тяжелый судебный процесс. Случился он из-за нелепейшей статьи в его газете. Сплетня была отборная, смачная — тираж разошёлся моментально, как и следующий. Объектом насмешки стал уважаемый политик, который не замедлил оскорбиться. Когда вспыхнул пожар скандала, связей у Октава не хватило, чтобы замять дело, более того, все его знакомые открестились от него, узнав суть загвоздки. Его жена помогла найти хороших адвокатов, но и они не успевали отбиваться от нападок. Дело развезло и затянулось, как топкая всеянная грязь. Стали всплывать и другие грешки Октава, отчего дело стало принимать совсем мрачные обороты. Джоанна заметила, как любовник похудел, обозлился на весь мир и перестал появляться в обществе. Ей было жаль его, хотя она давно считала, что жалость к мужчине только унижает его.       Она неторопливо вылезла из ванны и на цыпочках подошла к двери — повернула ключ. Октав тут же влетел и крепко сжал ее на своей широкой груди. От него слегка пахло виски, а лоб покрыли крупные бусины пота. Жан погладила его по спине.       — Прости, Дафни, — бормотал он.       — Я могу что-нибудь сделать для тебя? — спросила она, разглядывая попутно, как смазался лак на указательном пальце.       — Что ты можешь сделать, душка! Ничего. Просто… просто будь добра ко мне, — Октав отнял ее от себя и очень серьезно посмотрел в лицо. — Прошу тебя, умоляю, душка. Не отворачивайся от меня, как все остальные. Будь со мною до конца.       — Хорошо, Оки, обещаю, — преспокойно ответила Джоанна и подумала, что в следующий раз выберет другой цвет для ногтей.

***

      Он плохо спал. Ночи стали невыносимыми. Горячий зуд москитов в карибских ночах он переносил легче, чем жгучие, бесплодные видения в одинокой постели.       Лунный свет чертил на его лице продольные квадраты окон. Он плелся, шурша подолами шлафрока, по печальным коридорам безлюдного дворца, и вдруг замер, вперившись глазами в небесную точку. По черным облакам, как ведьма, гуляла она. Совершенно голая, не считая чулок и широкого бондо с рубинами, которые покачивались в такт ее парящему шагу. Она подпрыгнула и опустилась на плоскую, как тарелка, луну. Ветер трепал ее короткие волосы, закрывая лицо, груди медленно вздымались от дыхания, и видно было, как дрожит жилка на ее нежной шее. Он прислонил холодные пальцы к стеклу и глядел на нее зачаровано. Язык его шептал проклятья. Звериным усилием он заставил себя оторвать взгляд и поспешил укрыться в слепом и темном углу, куда не дотянуться чары ее похотливой улыбки.       Тень пробежала мимолетом. Он обернулся — она парила вдоль окон. Просочилась дымком сквозь медные петли и влетала внутрь. Он попятился, отмахивался от нее руками, пока не уперся спиной в закрытую дверь. Она приближалась, протягивая прелестные руки, распахнула шлафрок и положила ладонь на его худощавую грудь. Он хотел отодрать ее от себя, но уже не в силах был отвернуться. Обхватив шею, она тянула его навстречу себе, отравляя вяжущей теплотой дыхания. Сдаваясь искушению, он впился в ее спелые ароматные губы. Видел ее большие беспощадные глаза.       Он проснулся еще более уставшим, чем засыпал. От нее больше не было спасения. Ее смех клубился в дыму прогоревших поленьев и слышался в треске ванной пены. Он закрывался на ключ в спальне, но ключ каждый раз проворачивался, и она бродила по комнате, совсем нагая, дразнила его своею красотой и молодостью. Он ненавидел ее страстно, и каждый раз готовясь ко сну, надеялся встретиться в глубинах разума. Ждал ее мягких удушливых поцелуев, чтобы очнувшись от дремы удариться лбом об изголовье. Какая мука!       В прокуренной душной спальне сидел человек с красными уставшими глазами. В задумчивости он смотрел в зашторенную стену и время от времени стучал сигаретой об пепельницу. На мгновенье он очнулся, насторожил слух и приподнял голову.       — Посмотри на меня, — раздался тихий сердечный голос у него за спиной. — Я хочу видеть тебя. Твое лицо изменилось, я должен знать его.       — Уходи, — ответил Тайвин.       — Зачем идешь дорогой смерти? Куда завел наш род?       — Уходи, — повторил Тайвин.       — Чем ты лучше меня?       — Я сохранил то, что ты растратил.       — Ты обвинял меня в гибели нашего дома, но не я рисковал его существованием. Что ты делаешь? Исправляешь соделанное?       — Уходи, — последний раз проговорил Тайвин и отмахнулся от тяжелой тени, — для тебя здесь нет места.       Он, напрягшись всеми сухими мускулами, грузно поднялся с кресла и ступил к балкону. Резким движением оркестрового дирижёра распахнул шторы и дал резкому свету заполнить спальню. Лучи проткнули мутно-белую пелену дыма. Открыв стеклянные дверцы, он выветрил марево и остатки надоедливых фантомов. Теперь в комнате стоял только он один и никого больше не слышал.       Тайвин наклонился и посмотрел в свой сад. Наступали первые холода. Клены и кедры побледнели под тонким слоем снега, оставив под собой темные круги нетронутой земли. Обледенелые кусты бересклета, дерна и можжевельника завяли и прильнули к земле. Проснувшийся рано садовник нашел последнюю выжившую камелию и бережно отнес в дом. Остальные, накинув тонкие куртки, ежились от холода и сгребали почерневшие листья с дорожек. Работали на его земле. За его деньги. Разве не в этом проявляется его власть и правота?       Предыдущий хозяин утонул в долгах и был вынужден продать имение с молотка, и мистер Кэрагон быстро и ловко выкупил его, не успев другим желающим даже вытащить из кошельков банковские чеки. Все прошло безупречно и гладко, и Тайвин остался доволен потому, как боялся, что опоздает и придётся прибегать к услугам кровавого индейца.       Что хотел построить бывший хозяин, Тайвин не понял. В его распоряжение перешли почти двести акров земли, заросшие кустарниками и старыми деревьями, в середине которых стоял недостроенный дом. Не хватало только крыши, окон и облицовки. Проезжая мимо соседних усадеб, Тайвин обнаружил, что все богачи строятся то в итальянском стиле, то во французском, то в колониальном. Ему хотелось блеснуть новаторством и сделать аллюзию на свое прошлое, но, к большому сожалению, заметил, что были умники, построившие копии ирландских или испанские замков. Тогда Тайвин понял, что идея возделывать готическую крепость будет не только вторичной, но даже пошлой. А больше всего он боялся, что хозяева соседних усадеб назовут его резиденцию безвкусной, вычурной и смешной. Поэтому, наняв лучших проектировщиков, художников и декораторов, Тайвин поддался уговорам и решился строиться в модернизме. «Вы отыграетесь на внутреннем убранстве, сэр», — сказал ему главный декоратор. Медленно покачав головой, Тайвин согласился с ним и решил, что и вправду, надо смотреть в будущее и будущее это задавать, поэтому, не скупившись, отдал команду начинать.       Стройка забурлила весной. Работали в спешке. Тайвин еще верил, что сможет устроить первый прием в том же сезоне, но понял, что это слишком рано. Тогда он отмахнулся от сроков и стал тщательно планировать, что будет находиться внутри дома. Особняк ширился на глазах. Из темного кирпича, с черной покатой крышей и широкими стеклянными вставками — снаружи он выглядит довольно современно и строго. Дом раскинул два крыла вокруг себя, терявшихся в зелени. Парадный вход украшался чугунной аркой, под которой тянулись строчки на неизвестном языке. Тайвин сам придумал их, написал на бумаге и велел каменщикам вырезать так, что увидеть их мог только внимательный гость. В дождливый и пасмурный день служкам, прячущимся от непогоды, нравилось разглядывать буквы на фасаде, пытаясь угадать язык и взломать его шифр.       Стук трости эхом отбивался по голым стенам. Тайвин шагал внутри, пока штукатурка не просохла и вздувалась вдоль потолка, как пухлые пульсирующие вены белого гиганта. Он стоял во чреве блистательного будущего. Все должно было начаться здесь.       Свора художников топталась в вестибюле, дожидаясь хозяина. Он спустился к ним по узорчатой лестнице и развел руками в стороны, отдавая голые стены на их растерзание. Им было велено делать цветные эскизы всех гостиных, спален, бильярдных комнат, курилен, библиотек, кабинетов, коридоров, погребов, ванн и купален и еще много чего по мелочи. Весь пыл, который Тайвин растрачивал на контору, теперь был отдан выбору паркета и обоев. В начале, он отнесся к делу бодро — прежде ему таким заниматься не приходилось, но очень скоро завяз, выбирая ткань для штор между изумрудным зеленым и травянисто-зеленым. Он сник в кресле, раскидав все предложенные зарисовки. Разве не должна была этим заниматься женщина? Женщина, которой у него не было.       Он радовался маленьким победам, как, например, случилось, когда ему удалось выкупить целых шесть комплектов начищенных рыцарских доспехов, которые в срочном порядке раздавала какая-то родовитая и разорившаяся семья из Гэмпшира. Ему нравилась деревянных панелей библиотека, вывезенная по кусочкам из другого угла Старого света, картины с грозовыми пейзажами и бронзовые статуэтки коней, нравился разрисованный звездами и луной потолок в столовой, люстры с имитацией свечей, выцветшие гобелены с животными, выложенные витражами окна в коридорах.       На осень и зиму он перебрался в город, в меблированную квартиру и, наблюдая шлейф чистоты и порядка невидимой горничной, задумался о прислуге. Служки требовались молчаливые, усердные и не любопытные — словом, неграмотные. Те, которые стряхивая пыль с его столов, не прочитали бы бухгалтерские записи или тайную переписку. Таких людей помог найти Вождь. Мулаты, метисы, креолы — все они скромно толкались у стенки, пока Тайвин со своим амбалом ходил вдоль них и отбирал каждого. Для лакеев и камердинера у него были противоположные требования. Воспитанные, внимательные, со спесивым налетом. «И белым лицом», — уточнил Тайвин. Вождь нашел ему и таких.       Сколько денег проглотил особняк Кэрагона, Тайвин никогда не говорил. Но все бешенные деньги, которые шли ему в карман с его потаенных дел от рэкета, запрещенной торговли, контрабанды — словом, все, что не хранилось у него в акциях, облигациях и старом добром золоте, вливалось сюда, в его выхолощенную желанную грёзу.       В то утро Тайвин стоял на балконе с красными глазами и наблюдал, как садовник смахивает со ступеней пожухлые листья. Не считая шелеста веника, вокруг было так тихо, что голова начинала гудеть от окружавшего спокойствия. Тайвин стал любить оставаться на природе, не заметив, как город отрезает от человека его право на уединение. На лестнице его встретил лакей и очень тихо, но отчётливо произнес:       — На линии город, сэр.       — Кто звонит, — спросил Тайвин, запахивая шлафрок.       — Мистер Эшенбах.       Тайвин вздохнул раздраженно, но ничего не ответил. Никого из этих обалдуев он в дом не пускал и позволял беспокоить себя только по телефону, чем Зигги частенько злоупотреблял. Тайвин прошел в библиотеку, где стоял ближайший телефон, и прижал к уху. На другом конце Зигги параллельно с кем-то болтал, не отнимая трубку от лица, и было слышно, как он ворчит: «… вечно из-за него проблемы. Босс должен выгнать его, пускай кур разводит и жрет бананы».       — Говори, Зигги, — прервал его Тайвин и поставил на стул полусогнутую ногу, мягко потянувшись после дурной ночи.       — Мистер Кэрагон! Я звоню вам по поводу Лу. Он опять обгадился! Нет, работу он выполнил, но привлек слишком много внимания. Schwein работает грязно, сэр! А дерьмо убирать мне! Сделайте с ним что-нибудь, он обнаглел и пользуется вашим именем.       — Это не телефонный разговор, — с нарастающей жесткостью хлестнул его Тайвин. — Я приеду в город завтра.       — И вот еще. Та проблема, о которой я говорил вам в четверг, повторилась.       — Дела конторы я буду обсуждать на месте, — повторил Тайвин и силой кинул трубку на металлический корпус.       Порой он сокрушался, что рядом не существовало брата. Раньше Тайвин не замечал, какой незаменимой рукой он был в его свершениях и плотной перегородкой в мелких делах от подобных дураков. Однажды в полумраке унылой гостиной, освещенной одним камином, его призрак отразился в стеклянной рамке географических карт. Постоял неприкаянно, моргнул пустыми глазами и навсегда исчез.       Тайвин еще долго караулил брата, засиживаясь до дремучих ночей. Он бы дал совет, тупой и скудный, что делать с Жан. Как справится с разрастающейся заразой? Тайвин опускал веки, чтобы осмотреть себя изнутри. Созерцал высохшую пустыню своего сердца, в котором неведомой случайностью выросло пленительное чувство. Его занесло туда случайным ветром, опустило в безжизненную почву, что позволила ему прорости. Он ощущал этот росток в себе, с каждым часом крепчавшим и пускающим корни, и не мог дотянуться, чтобы выкорчевать его. Ему пришлось смириться и жить с разрастающейся слабостью. И он знал, что это убьет его.