В тени золотого мира

      С самого начала она чувствовала электрическое напряжение в воздухе и подозрительное веяние, от которого все могло перемениться и переменится непредсказуемо. Она сидела одетая, накрашенная, напудренная и потела в белом меховом пальто. Напольные часы раздражали тиканьем. Они уже сильно опаздывали, а ее любовник искал запонки. Злой, взмыленный, он носился по комнатам и перебирал подушки, яростно вырывал ящики, выворачивал карманы. Их нигде не было. Время шло. Их давно ждала машина.       — Черт, да надень уже другие! — не выдержала Джоанна.       — Заткнись, душка, и не говори под руку, — рявкнул через плечо Октав.       — Ты нам весь праздник испортишь. Тебя, болвана, никто не приглашал полгода, а теперь хочешь опоздать из-за проклятых запонок!       Октав выскочил на нее и, наставив указательный палец, с красным, ошпаренным лицом, проговорил, еле сдерживаясь:       — Лучше помолчи, идиотка, или вообще никуда не поедешь.       — Что-о? Что ты возомнил?! — нахмурилась Жан и наиграно рассмеялась. — Ха, да я поеду без тебя, голубчик! Бонсуар, кретин! Если бы я знала, какой ты жалкий мужлан, никогда бы с тобой не связалась. Черт возьми, как это прекрасно, что ты обосрался в суде, милый. Кому ты теперь нужен? Все тебя забыли. Ты должен целовать это долбанное приглашение, а не искать свои запонки! На них даже никто не посмотрит!       В полночь угрожал смениться год, и главным провалом было б встретить его в коридоре или в дороге, освещенной круглыми желтыми фарами. До полуночи оставалось пару часов, и машину, набравшую приличную скорость, заносило на снежных поворотах. Джоанна, скрестив руки на груди, гордо отвернулась от любовника к окну. Прекрасно, думала она. Разобьемся об дерево и не придется терпеть его кислую рожу всю новогоднюю ночь. Мысль об аварии загадочно заворожила ее. Она представила свою окровавленную голову, разбитое лицо и бездыханное тело, в котором уже не будет ни чувств, ни мыслей. Куда она отправится потом? Как выпадут кости судьбы и в кого она обернётся? Джоанна взглянула на свое отражение в черном окне и погладила рукой белую шерстку пальто. Кроликом станет, решила она. Найдет ли драгоценнейший кузен сквозь ткань миров ее в образе кролика? Достанет из черного цилиндра за уши, показывая фокусы босоногой детворе, заглянет в человеческие глаза животного и узнает свою жену.       Рядом с особняком не было пустого места, чтобы оставить машину. Октав нервно стучал пальцами по рулю и рыскал глазами. К ним в свет фар выбежал запыхавшийся лакей в белых перчатках и стал жестами указывать дорогу.       Огромный особняк гудел, как улей, от наплыва гостей. Везде в окнах горел свет, стены дрожали от топота и смеха. На входе висела разноцветная гирлянда и украшенные свечками еловые лапы. Лакей-сноб, надушенный цветочной водой, проверял у опаздывающих гостей приглашения. Октав Леклер, придерживая свою любовницу под руку, не спеша поднялся по ступеням и показал в свете льющегося из особняка мерцания свое лицо. Лакей хмыкнул и по обыкновению спросил:       — Ваше приглашение?       — У меня его нет, — спокойно ответил Октав. — Посмотри на меня внимательно и отойди.       — Простите, сэр, без личного приглашения я впустить вас не могу.       — Знаешь ли ты, кто я?       Лакей сжал губы и неохотно кивнул. Но уступать место в проходе не торопился. Он подозвал помощника в белых перчатках и быстро шепнул ему на ухо. Тот, словно подгоняемый пулей, рванул вглубь дома и на несколько минут пропал.       Джоанна, в короткой накидке и легком платьице из бисера, начала дрожать. Она отвлекала себя, пытаясь с улицы подглядеть пышный пульсирующий праздник. Честно говоря, сам особняк был таким же, как и все, в которых она побывала вместе с Октавом за последние годы. Ей вспомнилось, как давно, еще после поездки в Европу, она пришла на вечеринку мистера Инкинса и его дом показался ей просто чудом. Теперь же, все они смешались в ее памяти и отличались лишь размером и временем года.       — Какого черта ты забыл приглашение?! — прошипела синими губами Джоанна. — Запонки не забыл, а самое главное не взял!       — Заткнись, — бросил Октав.       — К кому мы вообще пришли?       — К мистеру… Уиглу.       — Что за мистер Уигл?       — Честно говоря, душка не знаю. Я его не помню, мы вроде бы виделись только один раз.       — Что? — не поверила Джоанна. — Ты поехал к человеку, которого даже не помнишь? Ты вообще знаком с ним?       — Ну… Душка, я практически уверен, что да.       — О, замечательно! Просто прекрасно!       — Не понимаю, что тебе не нравится, — озлобился Октав и больно дернул ее за руку. — Ты плакалась, что тебе скучно, что хочешь выйти куда-нибудь. Вот. Наслаждайся! Мне уже осточертели твои капризы. Каждый день новая придурь!       Пока они окончательно не разругались, вернулся лакей и прошептал ответ своему коллеге-снобу. Тот чинно кивнул, смерил надменным взглядом Октава, а потом ехидной, гаденькой улыбочкой одарил Джоанну. Она заметила ее, но объяснить не смогла. Ее смутно кольнуло подозрение, что никакого приглашения вовсе не было. Раньше Октав выставлял их на комод, клал в широкое стеклянное блюдо, и Жан, проходя мимо, перебирала карточки, выбирая на какую вечеринку им лучше пойти. Об этом торжестве она узнала накануне, буквально за пару часов до начала. Лакей. Лакей-сноб знал то, чего не знает собственно она, Джоанна. Демонстративно отвернувшись, с гордо выпрямленной спиной, она вступила в царство праздника и растворилась в нем окончательно.       Рябящий в глазах рой гостей захватил их, завертел, закружил и выплюнул. Они стояли, прижимаясь друг к другу на лысом пяточке мраморного пола, а тучи атласных лацканов, блестящего жемчуга, бахромы и переливающихся пайеток огибали их, словно сторонясь невидимой соленой черты вокруг. Люди текли мимо с безразличными глазами, не замечая новоприбывших. Жан привиделось, что некоторые бродили в толпе с пугающими, бугристыми лицами — уродливыми масками из папье-маше, с полыми глазницами и черной пустотой ртов. Они мелькали и сразу пропадали, оставляя жуткий осадок. Под потолком горели приглушенные лампочки, закрытые разноцветными стеклянными шарами, и оттого было приглушенно-темно и холодно. Холодно от ледяных скульптур, расставленных вдоль коридоров, слегка подтаявших от горячего дыхания гостей, но все еще монументально грозных и сверкающих в густом зимнем вечере.       Общий разум или невидимая настроенная волна радиоприемника вела гостей в главный зал. Оттого, что времени до полуночи оставалось не так много, и все хотели занять свои места, в коридорах и на лестницах образовался затор. Октав, крепко прижимая руку любовницы, двигался вперед, уверено толкая плечами вспотевших джентльменов. Он ловко свернул в смежный зал, скрылся в потаенном проходе и через зимний сад вывел любовницу в менее людное место — он слишком хорошо знал устройство особняка для первого визита.       Главный зал был высоким и вытянутым, словно палуба корабля. Впереди высилась сцена с бархатным занавесом и огромными подвесными часами, стрелка на которых медленно двигались к логичной кульминации ночи. Все остальное пространство занимали накрытые в шахматном порядке столики. Чуть выше зал окольцовывал второй ярус с резными деревянными перилами, где сновали туда-сюда гости, ожидая начала шоу.       Октав робко, нерешительно блуждал между столиков, пытаясь встретить хотя бы одно знакомое лицо. Если находился затертый мимолетный знакомый, если их взгляды встречались, то у знакомого на мгновенье поднимались брови в удивлении, но потом глаза стекленели, и человек делал вид, что не заметил Леклера и продолжал болтать с друзьями. Так повторилось несколько раз. И до того было унизительно, жалко, неловко, что Октав стал ругаться под нос и жалеть, что пришел сюда. Джоанна погладила его по руке, стараясь ободрить.       — Давай найдем Уигла и поблагодарим за приглашение.       — А? Нет-нет, не сейчас. У нас впереди целый вечер, успеем.       Джоанна искала глазами кузена, хотя определенно не знала, здесь ли он или нет. В списке гостей, скорее всего, ее имя не числилось, как и имя Октава, поэтому Тайвин не мог знать, что они приедут. С другой стороны, он был лишен семьи, друзей, а подобные праздники лучше коротать в шумной компании таких же громогласных одиночек. Но хорошо, почему он должен быть именно здесь, а не на какой-нибудь другой вечеринке в помпезном ресторане? Потому что она — Джоанна — здесь, а значит он обязательно где-то рядом. Иначе и быть не могло.       — Надо выпить, — сказал Леклер с горечью.       Перед ними появился официант с подносом причудливых коктейлей. Октав жадной лапой схватил запотевший бокал и разом осушил. Джоанна смотрела, как он пьет, медленно, не отрываясь, как дергается кадык под каждым глотком. Сама она тоже не отказалась от коктейля. Ей приглянулся бокал другого цвета. Она пригубила чуть-чуть, стараясь не слизать помаду.       То было сновидение или греза, и как любой сон он начинался издалека, без точки отчета, начала, и мыльными образами растекался в памяти. Если тот вечер существовал, то был крайне тяжелым, тернистым и дремучим. Все, что осталось от него, Жан помнила яркими вспышками, которые на мгновенье озарялись из темноты застывшими мимами и снова пропадали. Она не смогла бы точно рассказать, что с ней происходило, но вот чем закончилось — она запомнила безупречно.       Действо началось с какой-то женщины. Она подошла к ним, аккуратно раздвигая перед собой собравшихся, в красном мундире, расшитом золотыми галунами, белых облегающих бриджах, выгодно подчеркивающих ее бедра, и с ярким, дерзким, словно для цирка, разрисованным лицом. Она приблизилась к Жан и сказала сурово и так уверено, что отказать ей было невозможно:       — Вы нужны для сцены. Надо, чтобы вы подержали лампу с джином.       — Кому? — растерялась Жан и оглянулась. — Мне?       — У вас красивое лицо, — ответила женщина в мундире и протянула ей руку в белой перчатке.       Джоанна поглядела на любовника. Она спросила его, стоит ли ей идти, но Октав о чем-то крепко задумался и не слышал ее слов. Кистью вращал бокал, разбалтывая на дне кубики льда, и клонил голову в бок.       Сцена была залита сумрачным голубоватым светом. Джоанна, вслед за женщиной в мундире, аккуратно поднялась по ступеням, придерживая одной рукой платье. Как только она оглянулась, то ослепла от яркости софитов. Она перестала видеть какие-либо лица в зале, очертания мебели и стен. На нее из слепой темноты рвался шум сотен голосов, но их владельцев для Джоанны не существовало. Ее будто схватили двумя пальцами за воротник и поставили в аквариум, покрытый изнутри чернильной пленкой. Она встала рядом с гигантскими часами и, взяв лампу с джином, подняла ее к плечам.       Что там случилось? Свет погас, только один прожектор нацелился ровно в середину сцены. Все смолкли. Смотрели на нее. Облизывали глазами. Откусывали по кусочку, унося в закрома памяти, облепили, как бабочки, и трепетно жались к ее теплу, трепетали под дыханием ее гибкого хрупкого тела. Никто уже не помнил, что в руках она держит золотую лампу с джином, который исполнит желание в полночь, а ведущий, как паж, в красном мундире, как оттеняющая кукла, пляшет перед ними, пытаясь продолжить шоу. Она белела, как статуя древнего божка. Ей курился фимиам. К её ногам приносили плоды и звонки монеты, и она забирала их, оставаясь равнодушной к пылким мольбам. К ней тянулись грубые мужские руки, сжимая в пальцах бусы и дорогие ткани, она благосклонно принимала их, не удостаивая взглядом.       Тайвин тоже смотрел на нее. Он затерялся на верхнем ярусе, крепко сжимая пальцами перила. Рядом с ним стоял огненно-рыжий Рой Флэнниган — модный в те года архитектор, которого без устали приглашали на вечеринки и обеды, стараясь урвать его друг у друга. Он предпочел уединиться с мистером Кэрагоном.       — Хороша, — протянул он, бесстыдно разглядывая блондинку в монокль. — Слишком хороша для одного. Дурак тот, кто отпустил ее от себя.       — Она здесь с мистером Леклером, — мрачно сказал Тайвин.       — Леклер? Здесь? Еще и с ней? — удивился Флэнниган. — Кто его пустил.       Оба перевели взгляд вниз, где за пустующим столиком сидел Октав Леклер и нервно сжимал и разжимал пальцы в кулак, пока его любовница на обозрение всем сверкала недоступным счастьем. Рядом, не присаживаясь, высилась с тонким длинным мундштуком такая же тонкая и длинная дама в бесформенном серебряном платье. Она не моргала, не отводила взгляда от Октава, стояла неподвижно, как статуя. Ее лицо было отталкивающе холодным, с острыми, как бритвы, скулами, геометрически ровной прической, плоской грудью и властными глазами.       — Что же ты ее прячешь? Пускай все посмотрят, — сказала она помпезно, подняв острые плечи к шее.       — Смотреть можно, трогать — нет, — жестко ответил ей Октав.       — Боишься, что ее украдут?       — Кто? Ты? Oh, mon Dieu, да что тебе надо от меня? Иди, занимайся своими делами, у тебя ведь их всегда так много!       — Ты в ней уверен? — прошептала женщина, не обращая внимания на его резкие слова. — Дела твои идут плохо, и у нее нет raisons оставаться с тонущим кораблем.       — Она давно могла уйти, — Октав замолчал, теребя большим пальцем губу. — Она необычная женщина. Я не всегда могу объяснить ее поведение и иногда ей просто хочется дать в зубы, но она из той породы людей, которые держат свое слово. Нет, я бы, гм, сказал по другому. Если она принимает человека, как равного себе, то обещание выполнит, а если нет, то… эм, как сказать? Она его не уважает и с мнением его не считается. Она могла уйти, когда все только началось, но осталась, потому что я ей… эм, приятен или дорог или… telle absurdité. Я доверяю крошке, она добрый человек.       Джоанна не знала, как долго ей демонстрировать золотую лампу. Она оглянулась в поисках ведущей, но никого не сцене не нашла. Прошло достаточно времени, руки уже затекли. Жан поставила лампу на пол и спустилась той же лестницей. Занавес холодного света, наконец, должен был спасть, и вернуть ее в привычный мир, но когда Джоанна подняла глаза, то к своему удивлению поняла, что все люди в зале пропали.       Она стояла в совершенно пустынном, лишенном звуков зале. Испуганная внезапной переменой, она метнулась между одинокими столиками, пробежала к перилам галереи, заглянула в коридоры, но по-прежнему никого не нашла. Вместо потолка зияло черное высокое небо, засыпанное звездами. По нему плыл пестрый воздушный шар с шутом, который, скрестив ноги, сидел на канате и смеялся, оттопырив указательный палец. А может, это было не небо, а натянутый черный занавес, а может, шара не было и все это только приснилось.       Полярная звезда ночи одинокая в своей красоте, она бесшумно двигалась вперед, убегая от кошмара. Эхом звенел хрусталь на погашенных люстрах и обманчиво влек в лабиринты дома. Стены сужались и тянулись к небу, пол проваливался и трещал, окна меняли форму и углы — закручивался заводной механизм, и пружина вот-вот готова лопнуть. Пошел густой снег. Он падал на ковры, на вазы с цветами, на ледяные скульптуры животных. Бесшумным покровом закрывал последние остатки разумных декораций. Джоанна сдула с себя снег, но он шел так часто, что снова покрывал ее плечи и руки.       В сумраке и белом вихре замелькали пролетающие предметы. Они двигались чуть медленнее пули и чуть быстрее парящей птицы, странный щелкающий звук. Один из предметов не углядел препятствие и врезался в люстру. Джоанна подошла и наклонилась, разглядывая необычайное существо. Это был жирный карась с расправленными плавниками и белой заячьей головой, из которой торчали острые желтые зубы. Не прошло и пары секунд, как оно превратилось в стружку, а потом вовсе исчезло. Караси летали чаще, быстрее, и не было от них спасения. Джоанна закрылась руками, чтобы они не врезались в нее, но через щелки пальцев увидела — впереди замаячил человеческий силуэт. Его трудно было разглядеть из-за снега и карасей, но он уверенно двигался, и вскоре из пелены показался упитанный бородатый джентльмен. Он был в цилиндре и гладком смокинге, а ниже был одет в белую пачку, шелковые белые чулки и пуанты. Он чинно поклонился и произнес:       — Миледи, вы замерзнете! Вам надо срочно отсюда уходить.       Он сделал два шага назад, и перед ним из неоткуда появился чайный столик с резными ножками. Джентльмен двумя руками отставил его в сторону, и Джоанна увидела на полу открытый люк, на дне которого поблескивал загадочный зеленый свет. Джентльмен застыл над люком, не шевелил губами, не моргал, не дышал. На спине, как у куклы, торчал медный ключ, как у куклы, с закончившимся заводом. Пролетающий мимо карась крикнул: «Полезайте, миледи!» И она повиновалась и спустилась по лестнице вниз. Люк мгновенно закрылся над головой, и Жан снова осталась одна.       Сам воздух загустел тяжелым дымом и стелился по полу. Глухие, затянутые зеленым бархатом коридоры, изгибались, извивались, спиралью тянули на дно. Под оголённой лампой перешептывалась свора джентльменов, у которых из воротничков росли лакированные лошадиные головы точь-в-точь, как у шахматных фигурок. Они взорвались картавым вороньим гоготом и чокнулись пустыми бокалами.       — Леди Джоанна! — послышался знакомый надоедливый голос.       К ней вышел Эйерис в огромной блистающей короне и тяжелом, расшитом драгоценными камнями платье. Всем видом он был свежим, бодрым, отдохнувшим. Улыбнулся ей обаятельной улыбкой совратителя и предложил руку для прогулки.       — Что ты здесь делаешь? Ты все-таки умерла? О-о! Не говори, что ты просто умерла. Это так скучно!       — Нет, я была на празднике, — ответила Жан и оперлась на руку. — Гости куда-то ушли, и я оказалась здесь. Здесь — это где?       Она помотала головой, пытаясь разглядеть в тусклом свете обстановку. Эйерис, проследив за ее взглядом, вытянул свободную руку и в ней тотчас появился увесистый канделябр, зажжённый всеми свечами. Он пронес свет по коридору, и Джоанна увидела на каменных стенах пыльные выцветшие гобелены. Они показались ей незнакомыми и ничего о месте не сказали. Вдоль гобеленов замерли служки. Лицо каждого покрывала густая паутина, а глаза бледнели, подернутые серой пеленой, как у утопленников. Из ушей и ноздрей росли маленькие желтые цветы.       — Не понимаю… — пробормотала Джоанна. — Ты прячешься здесь от смерти?       — От забвения, — Эйерис указал пальцем на медный кубок в руке немого пажа. Джоанна вытащила из каменной хватки кубок, и тот сразу покрылся тусклой патиной. — Я жил здесь когда-то. И ты тоже.       — Да-да, теперь мне ясно. Отсюда ты заглядываешь ко мне. Столько лет прошло, тебе не надоело сидеть здесь? — она затормошила его руку. — Приходи ко мне. Там хорошо, тебе понравится. Я куплю тебе жвачку со вкусом лакрицы, тебе понравится.       — Моя сестра тебя ненавидела, — перебил ее призрак.       — Рейлла? Не преувеличивай. Почему ты ее вспомнил? Ее же здесь нет? Ведь так?       Они оба обернулись и увидели вдалеке неясное очертание высокой женщины с горящими, как фары, глазами. Молчаливая тень, бредшая следом, пока ее не видят.       — Уж лучше тебе вернуться, — ответил Эйерис и опустил канделябр к полу. — Хочешь быть богатой? Хочешь быть счастливой? Оставайся здесь! Хватит бродить по изнанке!       Джоанна, в свете догорающих свечей, увидела перед собой распахнутые сундуки, набитые сверкающими горками золота. Золотые монеты ссыпались над головой, струились дождем по стенам, изумруды и рубины падали в ее ладони. Эейрис прижался к ней и с жаром выпалил над ухом:       — Ты всегда хотела богатства и положения! Не кривись. Ты честолюбивая сука и поэтому выбрала его. Потому что он дурак, который не видел, что ты порченная. Все это знали, все знали, кроме него!       За его спиной поднялась высокая женщина и глазами-фарами ослепила ее. Джоанна, нахмурившись, попятилась под жуткий полоумный хохот. Эйерис зачерпнул рукой монеты и бросил в нее. Одна из монет всплыла в воздухе и крутилась, вокруг оси. Присмотревшись, Жан увидела на одной из сторон вычеканенный профиль Тайвина. Он торжественно скалился, обнажая золотые зубы, и лицо с каждым взмахом превращалось в гримасу дьявола. Не заметив в темноте ступеньки, Джоанна быстренько споткнулась и провалилась в смежную комнату. Эйерис задул свечи, и все пропало.       Она сидела, не шевелясь, вслушиваясь в звуки ночи. Вдалеке что-то негромко хлюпало, как будто варилось на котелке и уже закипало. Привыкнув к темноте, Жан различила перед собой очертания мебели. На журнальном столике аккуратно лежала коробка спичек. На ее упаковке хитро улыбалась девушка с рыжими, как пламя, волосами. Она подмигнула, и коробочка сама собой открылась. Джоанна взяла одну спичку и зажгла. Мрак на мгновенье отступил, и она успела увидеть тяжёлое ампирное кресло. В нем что-то неясно булькало. Вторая спичка выхватила ноги в клетчатых брюках и пару начищенных туфель. Третью спичку она поднесла к самому лицу и увидела, что из воротника вздувается месиво, как молоко или карамель на огне, но вместо пузырей там раздувались и лопались головы, самые разные головы с разными лицами, и стекали по воротнику на колени. Джоанна шарахнулась и выронила огонек.       — Уходите! Вам сюда нельзя, — завизжал кто-то рядом.       Невидимая рука дернула Жан за плечо и выволокла на круг свет. Он стоял в женском рыжем парике, почти как на упаковке спичек, накрашенными губками и напудренном белилами лицом, как обреченный Пьеро. Он прикрывал плечи шубой с брильянтовой брошкой и нервно курил сигаретки, поглядывая по сторонам.       — Вам сюда нельзя, здесь только уважаемые гости, — пискливым голосом повторил субъект.       — Я могу здесь находиться. Мистер Уигл разрешил нам пройти, — растерялась Джоанна.       — Впервые слышу это имя! Вы пришли с газетчиком. Его впустили из жалости. Он не уважаемый гость. Вы тоже. Уходите.       — Какая чертовщина, — прошептала Жан.       — Вы грязная! Вам надо отмыться!       Ее толкнули в спину, и Джоанна упала в ванную с холодной зелёной водой. В шоке она широко открыла рот и закричала. Намокла ее тщательно завитая прическа, чудесная одежда из бисера и в тон ей повязка на голове, тушь потекла по лицу. Вокруг ванны забегали толстые пингвины и забили широкими крыльями по бокам. Джоанна смотрела на них в ужасе — глаза у пингвинов были человеческие. Она чувствовала себя голой, мокрая одежда липла к коже, обнажая изгибы тела.       — Хватит! — взмолилась Джоанна и закрыла лицо руками. — Кто бы это не делал! Остановитесь!       Она слышала свое дыхание и бешенный стук сердца. Когда открыла глаза, то никаких пингвинов, ванны и мокрой одежды не было. В задымленном свете кроваво-красного абажура шла игра. Четыре кривые фигуры кидали карты на суконный стол, азартно, яростно, самозабвенно. Вокруг них — по поменьше мере, человек двадцать — в черных блестящих смокингах скакали зрители, подобно чертям у костра. Они визжали, плакали, смеялись, разливали по полу спиртное, притягивая ритуалами удачу. Нелепая сцена, но все выглядела более привычно.       На стене висело чистое прямоугольное зеркало, в котором отражалось еще одно помещение, прикрытое портьерами. Подойдя ближе, Джоанна увидела зажжённый камин и даже услышала уютный треск огня. Над ним склонилась темная, кривая, как коряга, фигура. Его штанины и лакированные туфли, медленно пожирались огнем, оголяя обгоревшие мышцы и кости. Он негромко говорил с женщиной. Точнее ее ногами — она сидела спиной, в кресле, и в зеркале отражались лишь ее обутые в сатиновые туфли ножки.       Там было еще два участника. На бархатном диване возлежал мужчина в попугайском желтом костюмчике. С закрытыми глазами он протягивал вниз руку. Рядом, на коленках, стоял юноша и медленно, чувственно облизывал ему каждый палец. Мужчина на диване кряхтел от удовольствия, оттягивая с упревшего горла бабочку. Капельки пота стекали по вискам и прятались в аккуратных бакенбардах.       — … вы мой самый дорогой гость! — говорила женщина в кресле. — Не стесняйтесь. Говорите все, что думаете об этом… деликатном деле. Я ведь не прошу невозможного? Подобным ваши друзья занимаются?       — Да.       — Замечательно! Пускай, она исчезнет. Я не про убийство, нет! Можете, увезти ее в другой город или что-то вроде того. Я вам полностью доверяю.       — Не беспокойтесь. Я проконтролирую.       — Надо все сделать аккуратно, чтобы в газеты на просочилось. Полагаю, здесь мне беспокоиться не о чем. Что касается моей части уговора. Когда вам будет удобнее назначить встречу? До или после?       — Лучше после.       — Хорошо. Мне как раз хватит времени поговорить с папой. Вы знаете, он считает братьев Уорнеров очень перспективными людьми. Если хотите всерьёз заняться кинопроизводством, вам стоит с ними познакомиться. Вы вообще любите кино?       — Нет.       — Вот как? Почему?       — Низкосортное развлечение для бедняков, — он недовольно повел плечами. — Однако, я признаю силу белой простыни и проектора. Взгляните на черных. Они же читать не умеют, и лезут голосовать, избирать судьбу страны, как будто без них не разберутся. Теперь еще кухарки и швеи получили право голоса, но спросите их, что они думают о политике невмешательства и росте фондовых рынков, и получите в ответ тишину. Нужные мысли необходимо прививать даже неучам. Вдумайтесь, какая ниша откроется, если воспитывать их через образы и рекламу.       — О, опять политика! Все мужчины только о ней говорят. Лучше вернемся к кино. Есть у вас любимые актрисы? Там много симпатичных мордашек.       — Все актеры — жалкие люди, вышедшие из грязи, — он вздохнул над камином и замолчал. Даже не люди, а загнанные в пленку животные. Их тренируют, ругают, бьют и задабривают лакомствами, которые зовутся деньгами. Обезьяны, вынужденные развлекать людей день от дня, по кругу бобины позорить себя и свое имя, и даже физически освободившись, они оставались в заточении маленьких черных лент. Их тело истлеет в земле, но душу они продали — ее можно будет достать пальцами, включить и вновь увидеть на экране, как они корчатся, елозят, кривляются. Нет, киношников он любил, актеров — не уважал, однако, как и с желтой прессой, понимал, что кино — источник спонтанной и незаметной власти. Вслух он произнес только одно. — Кто владеет кинопроизводством — владеет умами. Звучит банально, но это истина для нашего века.       Джоанна слушала их разговор, но он слипался в ее голове мутными словами. Мужчина на бархатном диване теперь лежал в одиночестве. Юноша пропал, забрав в губах перстень с камнем, а вот его обладатель, хитро улыбаясь, смотрел через приоткрытый глаз на Жан.       — Мистер Кэрагон, нас подслушивают.       — Что? Кто здесь? — взволновалась женщина.       — Я посмотрю. Мистер Эшенбах, обсудите в мое отсутствие детали.       Тайвин отлепился от камина и зашагал в сторону Джоанны. Он увеличивался, рос, пока не дошел до самой рамы и, вытянув ногу, вышагнул из зеркала. Он пригвоздил кузину взглядом, и Жан, готовая сбежать с места преступления, встала на месте. Пляска и игра в красной комнате продолжалась, но игроки и публика не обращала на них внимания. Угольный дым застал их глаза.       — Ты настоящий? — она протянула руки и кончиками пальцев прощупала его брови, нос и впалые щеки. Он терпеливо ждал.       — Посмотри на себя. Ты пьяна.       — Вовсе нет, — обиделась Джоанна. — Только один бокал.       Тайвин сжал губы и поводил перед лицом кузины рукой. Она слабо отреагировала на жест, и нервно дернула головой, будто отгоняла от себя муху. Ее взгляд был подернут сумрачной пленкой. Она подняла голову и глядела в него лицо слепыми, покрытыми бельмом взором.       — Химическое безумие, — задумчиво произнес он и выпрямился. — Я отведу тебя к мистеру Леклеру.       Шел быстро. Жан не поспевала. Тогда, чтобы не теряться, они взялись за руки, что обоим напомнило далекие годы их ребячества, когда они едва узнали о существовании друг друга и трепетно держались рядом, когда высокородная, знатная родня упустила их двоих из виду.       На полпути ей стало нехорошо. Прижав руку ко лбу, Джоанна скользнула на спрятанный меж ледяных носорогов пуфик. Крупный пот, как таящий воск, скатывался по ее коже. Она вся горела. Тайвин незаметной тенью скользнул к ней и сел рядом, придерживая за плечи. Он велел проходящему мимо лакею принести воды со льдом.       — Сейчас пройдет, — сказала Джоанна, и губы у нее были сухими, как выжженная земля.       — Мне некогда с тобой возится, — ответил Тайвин раздраженно. — Найди мистера Леклера и возвращайся в город.       — Знаешь, кого я видела здесь?       — Нет. Говори, раз начала.       — Представляешь, здесь ходит… точнее, я просто видела… — но Жан тут же прикусила язык и смокла. Она вдруг поняла, что ответ ему не понравится и сразу соврала. — Я видела своего брата.       — Стаффорда?       — Да-да, точно, его, — закивала Жан, обрадованная удачной ложью.       — Он говорил с тобой?       — Да, он хотел, чтобы я ушла с ним и осталась в… не знаю, где он был. Там, где они бродят и ждут своего часа. Ты ведь понимаешь, о чем я? Ты тоже их видишь.       Тайвин, задумавшись, коротко кивнул. Несколько минут он молчал, решаясь на какое-то откровение. Джоанна смотрела ему в глаза и видела, как он раздувает и сразу прячет тревожащие его мысли. Наконец, он выдал:       — Я видел отца.       — Правда? Сегодня?       — Нет. Много недель назад.       — Что он хотел? — взволновалась Жан. — Прийти сюда?       — Трусливый человек. Он испугался меня, моих дел. То, что не умещается в его голове, кажется ему страшным. Слабый человек. Я прогнал его.       — О, боги! Ты его так и не простил! Нет-нет, я с тобой не согласна. Дядя был славным человеком.       — Ты говоришь так, потому что вы оба умели растрачивать то, что другие наживают кропотливым трудом.       — Да с ним хотя бы было весело, — отмахнулась Джоанна. — Сколько историй он рассказывал за обедами! А про охоту? Как он упал с коня, и нога застряла в стремени, помнишь? И повод выпить у него всегда был.       — Только об одном думаешь, как напиться и отгулять, чтобы за тебя стыдно было, — хлестко ответил Тайвин, раздосадованный, что его не поддержали.       — Что! Потому что с тобой невозможно было сидеть за одним столом. Тебя даже дети не слушали. Вечно нудел, что надо делать так и эдак! Какими мы войдем в память и легенды, что о нас потомки подумают, что мы оставим после себя! Ты только и думал, чтобы поскорее умереть и стать в гробу великим. Боги, на какого я оставила детей! Лучше бы их воспитывал дядя.       — Так, значит, — разозлился Тайвин, уязвленный в слабое место. — Выходила бы за него, а не крутилась рядом со мной.       — И надо было! — фыркнула Жан. — Стала бы твоей мачехой и научила жизни.       Дойдя до этого странного вывода, им обоим вдруг стало смешно. Джоанна прыснула и рассмеялась, краснея лицом, а Тайвин, подняв подбородок, не скрыл, мелькнувшую в углах губ тень хмурой улыбки. К ним подошел официант и протянул высокий стакан воды. Выпив его до дна, Джоанна почувствовала себя лучше, и они продолжили свой маленький путь.       Из недр особняка, где стучало сердце праздника, прогремела грубая, оглушительная музыка, заставляя всех обратить внимание и собраться вместе. После паузы, возни, стенки содрогнулись от волны веселых голосов, которые хором кричали: «Десять! Девять! Восемь!..» Джоанна схватила за руку кузена и попыталась ускориться, чтобы успеть встретить год со всеми. Тайвин якорем оставил ее на месте.       — Мы не успеем.       «Пять! Четыре! Три!..» Джоанна слышала, как взорвались хлопушки, как полетели с хлопками пробки из шампанского, звон посуды. Оркестр заиграл весело, на новом дыхании и люди бросились танцевать. С потолка на них летали, подобно осенним листьям, вырванные странички календаря. Они застлали перила, ковры, кушетки и вазоны. Шестое мая, двадцать третье июня, десятое августа, девятнадцатое октября — Джоанна, смеясь, смахивала с себя бумажки, а Тайвин верил, что все это падали пропавшие дни его жизни.       — Год сменился, — тихо заметил он.       — Ты очень внимателен, — ответила Жан и подняла глаза на кузена. — Надеюсь, в нем тебе повезет больше.       На улице запустили фейерверки. Они взрывались разноцветными копнами, отбрасывая вспышки калейдоскопа на особняк и заснеженные газоны.       Джоанна подошла к окну. Ее лицо становилось то красным, то зеленым, то синим. Тайвин стоял рядом и тоже смотрел на фейерверки. Его лицо Жан показалось на минуту странным и, присмотревшись, она поняла, что он накрашен. Губы обведены помадой, щеки нарумянены, кожа припудрена, а брови подведены. Джоанна нахмурилась, не в силах понять, ведение это или реальность.       — Джина выпустили. Надо загадать желание, — спохватилась она и, как ребенок, зажмурилась.       Глупо было спрашивать, что могла загадать однодневная женщина, у которой было все, чего она хотела. Тайвин глядел на нее встревоженно и огорченно. Вечер, который он собирался потратить на дело, был сдан Джоанне. Провести время с кузиной подкупало его, но в тоже время глухо злило, что планы опять были расстроены женщиной.       — Мистер Леклер о тебе не вспоминает, — сказал он с тенью ехидства. — Потанцуем, пока он не украл тебя.       — Как мило, — растрогалась Жан и улыбнулась. — Только музыка играет ужасная. Под нее не потанцуешь.       — Они сыграют другую, — ответил Тайвин и галантно подал ей руку.       Некоторые гости, уставшие болтать и жевать закуски, плавно стекались в танцевальный зал. Это было гигантское помещение с великолепной акустикой, отделанное зеркалами и серебристыми панелями, многократно отражающих в себе пространство. Казалось, там не было ни начала, ни конца, и гости двоились, троились внутри, превращаясь в бесчисленную толпу. Лампы вспыхнули ярче. Свежий оркестр занял свои места.       Они шли под руки, как коронованные особы, в главный зал, и гости в тяжелых масках из папье-маше оборачивались и расступались. Начался неспешный фокстрот. Гости разбились на пары, и один за другим вливались в центр зала, присоединяясь к общему круговороту. Они кружились, двигаясь в ритм музыки. Тайвин, обхватив кузину за талию, чувствовал, как заколотилось его сердце и как предательски задрожала гвоздика в петлице на груди.       — Где ты научился танцевать? — удивлялась Жан, заметив, как ловко он двигается.       Он не ответил. Разум покидал его. Саксофоны и трубы мягко тянули воздух, растягиваясь удовольствие близости. Он уловил запах ее духом, которыми она намазала шею и запястья, и вся благоухала, сочетая аромат собственного тела. Тайвин чувствовал, что хмелеет.       — Помнишь ли, что ты сказал в свой первый день здесь? — вдруг вспомнила Джоанна. — В тот первый день. Ты был в доспехах, такой озлобленный и замерший. Ты обещал, что оставишь меня, как только встанешь на ноги. Твое слово — золото, разве не так?       — Да, так, — помедлив, произнес он. Ему сейчас не очень-то хотелось думать и пришлось сделать усилие, чтобы хоть как-то складно ответить на вопрос. — Слово Тайвина Ланнистера — золото. Но он мертв и гниет под Утесом.       — С кем же я тогда танцую?       Тайвин снова замолчал. Ему так хотелось просто кружиться с ней по залу, вдыхать сладкий запах ее тела и кожи, чувствовать ее ручку на своем плече, чувствовать дыхание рядом с собой и ни о чем не думать. Весь мир для него исчез, и был только пол, свет, музыка и она.       — Ты обещал мне, — повторила Жан шепотом, ловя на себе его нежный и печальный взгляд.       — Я дал слово, которое не в силах сдержать.       Он никогда не признавался ей в любви, вряд ли вообще верил в подобные вещи. Но Джоанна тонко чувствовала слова, которые так и не слетели с его уст, но были произнесены в сердце. Первый раз был в их далекой молодости, когда он, стыдясь, краснея, чуть ли не тайком перехватил ее в садах ненавистного замка и скромно оповестил, что отправил ворона ее отцу, прося руки дочери. Ее гордыня в тот день разбухла, как переспевший плод, готовый упасть на землю. Ей льстило, что могущественный и грозный человек робеет перед ней, становиться мягким и покорным. И вот это случилось снова. Разве можно влюбиться в жену? В женщину, которую он познал и не раз? Которая родила ему детей и разбила его блестящие мечты о великом будущем? В порыве нежности и открывшееся надежды он произнес, пока не кончилась музыка:       — Будь со мной.       — Не могу, — жалостливо улыбнулась Жан, — и не хочу.       Нутро горько застонало и возопило от ее несправедливости. Он готовы был ударить ее кинжалом в шею и прекратить страдания, но руки его обмякли перед ее белеющей красотой. Не то от жары в зале, не то от сгоравшего в нем чувства, он вспотел, и искусственное лицо потекло. Краска крупными каплями стекала по вискам, щекам и сходилась на подбородке. Искусственная молодость таяла, и Жан не могла оторвать глаз от вскрывавшегося уродства. Он оттолкнула его и попятилась.       Музыка давно стихла. Они неловко стояли среди гостей. Кто-то пошутил, и двое-трое джентльменов едко прыснули, прикрывая рты. Тайвин окончательно стушевался. Ему казалось, что все смотрят на него и смеются, называя посмешищем. Закипая от ярости и мучимый остатками чувств, он бросил Джоанну и быстро смешался с толпой. Люстры сверкнули ярче и перед оркестром взревел, и все бросились танцевать линди-хоп. Все смешалось, вобралось, превратилось в кляксу и плюхнулось обратно, превратившись в людей.       Джоанна, чувствуя себя виноватой, искала кузена глазами. Его след простыл. Она блуждала, тыкая пальцем в черные смокинги и неизменно ошибалась. Зато она нашла Октава Леклера. Он, потеряв где-то пиджак, жилет, рубашку, плясал в одних подтяжках, впивающихся в мускулистую волосатую грудь, и в пьяном угаре целовал большеротую блондинку.

***

      Звенел телефон.       Телефон звенел.       Он издавал мерзкий звук, где-то далеко, в другой комнате. Черная блестящая коробочка с диском номеронабирателя. Там были цифры от одного до двадцати пяти. Сама трубка выполнена из деревянной ручки с двумя медными капсюлями, толстым проводом… Телефон звенел. Снова и снова. Тайвин, наконец, вырвался из объятий сна и оглянулся. Было все еще темно. Взглянул на циферблат — была последняя фаза ночи. Он заснул в кресле, прямо в одежде. На столике остыл пепел окурков, пролитый на брюки бурбон высох. Телефон звенел. Протащившись в библиотеку, Тайвин наконец взял трубку и ответил, помятым голосом:       — Speak.       — Эт-то… я… — заплетающимся языком ответила Жан. — Забери меня от-тсюда. Заб… забери меня!       — Напилась и на ногах не держишься, — презрительно сказал Тайвин. — Мистер Леклер увезет тебя.       — Не-ет! Нет! Не хочу его видеть… — она всхлипнула на проводе. — Пожалуйста, прие… езжай.       — Нет, — снова отказал Тайвин. — Вызови такси.       — У м-м-меня нет денег. Прий… йезжай ты.       — Нет.       — Нет?! — удивилась она. — И не н-н-ненадо! И не звони меня больше!       Она бросила трубку. Тайвин покачал головой и потащился в спальню, раздеваясь на ходу. Но не успел он распустить пуговицы, как телефон зазвенел снова и снова пьяный голос умолял его приехать. Ему не хотелось туда возвращаться, но в голове возник образ одинокой, беспомощной Жан, хлюпающей над уставшим телефоном. Он сжалился над ней и, вздохнув, пошел за машиной. Шофера вызывать не стал и правил сам.       Праздничный особняк было не узнать. Скульптуры растаяли до основания, превратив коридоры в запруды. На перилах, люстрах и каминах висела поникшая мишура, конфетти прилипли к мебели и смешались с остатками еды. Множество посуды пострадало от яростного веселья и, валяясь осколками повсюду, хрустело под ногами. Уставшие лакея, как лунатики, сновали по дому, стараясь хоть что-то убрать перед сном. Некоторые гости так и не уехали. Они спали на диванах, креслах или даже под столами в мятых платьях и костюмах. Редкие удальцы, размякшими языками, путаясь в словах и мыслях еще пытались рассказать пару анекдотов своим дремавшим друзьям.       Тайвин искал Жан. Ее нигде не было видно. Угрюмый лакей пожал плечами. Нет, он не видел мисс Дафни и понятия не имеет, кто она. Тайвин начал злится. Неужели она уехала и они разминулись? Он зря проделал такой путь? Однако другой служка сказал, что она некая дама сидитв зимнем саду и указал белой перчаткой направление.       В теплом влажном воздухе, среди густой зелени в вазонах, она кормила рыбок у искусственного прудика с ряской: в зимнем пальто, почему-то в одной туфле, лежа на животе и опустив растрепанные и всклоченные волосы к воде. Золотые рыбки кольцами вились под ней и хватали порошок. Тайвин подошел и сел рядом на карточки. Присмотрелся.       — Кокаин — нахмурился он и взял на мизинец пробу. Тут же сплюнул.       — Да, — всхлипнула Жан и хотела облизать белую ладонь, но кузен отобрал кулек и тщательно накормил содержимым рыбок.       — Кто тебе его дал, — спросил он и выпрямился, подавая ей руку.       — Я н-не помню, — промямлила Жан, а потом резко крикнула ему. — Не трог-гай меня! Я о-ста-юсь!       — Поистине, ублюдок весь в тебя, — проворчал Тайвин и схватил ее за локоть, пытаясь поставить на ноги. Жан стало весело, она сняла единственную туфлю и бросила в запруду, похлопав в ладоши.       Она забралась в салон и быстро растеклась на диване. Тайвин закрыл за ней дверь и сел за руль. Они медленно покатили обратно в город.       Было что-то успокаивающе в том, чтобы ехать куда-то в полном одиночестве, рассекая ночную тьму резким светом фар. Чуть мело, и асфальт побелел по краям. Он мчался, поднимая снежную пыль, и она вихрем вздымалась в воздухе. На пятидесятой миле его одолел демон скорости и ему захотелось переехать пробегающую белку. Переключив последнюю, четвертую передачу, он втопил педаль, чтобы обочина, деревья, редкие фонари и звезды в небе превратились в густое месиво из вспышек, теней и свиста ветра.       Из тишины проснулась и выползла Джоанна. Она положила голову на плечо кузена и стала нашептывать невнятные фразы, которые он даже не пытался разобрать. Заинтригованная его молчанием, она потянула руку к его животу и нащупала ремень.       — Хочешь награду?       — Не трогай меня, — шикнул Тайвин и попытался отпихнуть ее локтем.       — Не хочешь, чтобы я тебя трогала? — пробормотала Жан. — И даже здесь?       Она расстегнула ремень и попыталась залезать туда, куда ее не приглашали. Тайвин дернулся и крутанул руль. Колеса заскользили по обледенелой дороге, и машину повело в сторону. Их вынесло на встречную полосу, где сверкнули фары проезжающего «бьюика», груженный такими же полу-пьяными гуляками. «Бьюик» засигналил, начал тормозить, но продолжал тащиться по дороге. В последний миг Тайвин выровнял руль и под визг клаксона занял свою полосу.       — Дура, — не выдержал он и правой рукой затолкал Жан обратно на заднее сиденье.       Джоанна дико рассмеялась. Она вытянула гладкие ровные ноги, поставив ступни к окну, и спросила дерзко:       — Боишься умереть?       Он не ответил. Руки не тряслись, но перед глазами стояла решетка радиатора встречной машины и искаженное, бледное лицо водителя. Какого черта он вылез на дорогу именно в этот момент? В такую рань надо спать и трезветь дома.       — И мы бы умер-р-рли в один день, — протянула Джоанна. — Ты ведь этого хотел? Умереть со мной, чтобы потом не мучиться?       — С тобой закончились мои проблемы, — сухо ответил он и больше не продолжал разговор.       Занималась заря. Тонкой грязно-желтой линией она рассекала ночные тучи, разрывая их, как сахарную вату. На заправке никого не было, хотя свет в оконце кассы горел. Тайвин заправился, преспокойно покуривая рядом с колонкой, оставил мелочь на блюдце у окна. Джоанна крепко спала и на остатке дороги не докучала.       Полусонный консьерж спрятал под стол бутылку виски и кусок пирога, когда под утро в холл зашел тощий человек шубе, держа на руках женщину. Это покойно спала мисс Дафни, уткнувшись носом в его грудь и ни о чем на свете не тревожась.       — Не стой, — прогремел Тайвин над консьержем. — Открывай лифт.       Они молча поднимались на самый верх. Консьерж узнал Дафни, и без лишних слов помог открыть дверь в квартиру. Как и рассчитывал Тайвин, мистера Леклера внутри не было. Их встретила тишина, смешанная с запахом собаки, пролитых духов, алкоголя и застоялого табачного дыма. Тайвин отыскал дамскую спальню и бережно уложил Джоанну в не застланную постель. Сам же вернулся к консьержу и, найдя в пиджаке самую крупную банкноту, отдал ее служке со словами: «Не зачем разводить сплетни. Мисс Дафни вернулась сюда на такси». Радостный консьерж энергично закивал головой, раскланялся и удалился.       Тайвин остался один. Он, вложив ладони в карманы, шагал по пустой квартире, разглядывая комнаты, которые были недоступны ему в прошлый раз. Он не побрезговал заглянуть в кабинет Леклера, покопаться на рабочем столе, заглянуть в незапертые ящики и узнать, насколько плохи у газетчика дела. К нему выбежал Мопассан и осуждающе вперил в гостя косые глаза. В гостиной Тайвин наткнулся на злосчастный рояль, покрытый пылью, и с тоской выхватил из памяти пикантную фотографию, которую так бережно хранил на Карибах. Напоследок он заглянул к спящей Джоанне.       Она даже спала красиво. В изящной позе, как будто летела по небу, она уютно зарылась в подушку носом и вытянула вдоль постели руку. Одна бретелька сползла и оголила белое плечо и часть груди. Тайвин смотрел на нежную плоть, и кипящие мысли, как оголодавшие шакалы, лезли вперед, желая намертво впиться. Он чувствовал, как вздымается гигантская волна страсти, и пытался затолкать её куда-нибудь поглубже в себя, на оборки сознания и сердца. Дыхание участилось. Его стала бить крупная дрожь, он достал платок и вытер горячий лоб.       — Возьми ее, — раздался голос в спальне. — Если она и проснется, ничего не поймет.       С тошнотворным приступом Тайвин обернулся и явно, как самого себя, увидел в зеркале хворого, дряхлого, хотя не состарившегося, человека с глазами яркими, как разведенная марганцовка. Он улыбался гнилыми зубами, с похотливым блеском в глазах.       — С тобой невозможно было вести дела. У тебя мозги текли, когда она находилась рядом, — проскрипел он и вдруг сказал серьезно, понизив голос. — Ты стал самим собой, когда она умерла.       Тайвин не спорил. Молчал, обдумывая его слова. Потом схватил с пола покрывало и накрыл зеркало. Теперь остались только он и Жан. Он рухнул перед ней на колени и приблизился к лицу. Ее губы манили к себе, как терпкий мед. Пламя, пожирающее его изнутри, мучило его так долго, и не было больше сил сражаться с ним.       Джоанна проснулась от крепкого поцелуя, шипящего и жгучего, как раскаленное добела железо. Она раскрыла глаза и приподнялась на локтях. В спальне никого не было, только Мопассан мирно спал в ногах. Яркое солнце пробивалось сквозь занавеси. Безумный карнавал кончился.