В тени золотого мира

      Тайвин опомнился, что забыл в конторе перчатки и решил за ними сходить, пока не уехал из города. Дверь была не заперта, он преспокойно зашел, стряхнул снег и заглянул в кабинет помощника Зигги. Тот, зарывшись в кипах бумаг с сигаретой в углу рта, увлеченно печатал на машинке, и все тихое, сухое, пропахшее лакированным деревом пространство вокруг наполнилось механическим треском клавиш, сулившим плодотворную и качественную работу. Тайвин не стал его отвлекать и проверил бильярдную. Бывало, он заходил без предупреждения, а там сидят Гарза, Ламан, Джабари, Зигги и еще черт знает кто, и гоняют шары по три часа, курят, болтают, болтают, болтают, играют на деньги, а работа простаивает. Тогда он коршуном пугал их, разгонял и грозился сжечь стол, или еще хуже — брать по пятьдесят процентов с выигрыша. Сегодня там было пусто и Тайвин отправился к себе.       По лестнице скользким гадом полз Зигги. Он вздрогнул, увидев начальника, и нервно заулыбался. В руке он прятал ключ, но тот подло выскользнул из вспотевшей ладони и, звякнув, покатился по ступеням.       — Ты был в моем кабинете, — холодно заметил Тайвин и подцепил ногой ключ, чтобы австрияк его поднял.       — Да, сэр, извините… тут такое дело. Женщина! Представляете, тут женщина!       Тайвин сжал тонкие губы, посерел. Испугано взглянул в некрашеный потолок, силясь увидеть сквозь доски опасное чудовище, занесенное ветром через плохо закрытое окно. На самом верху, не отпуская перил, он обернулся и крикнул Зигги строго, с потаенным гневом:       — Кто ее впустил!       — Ну… эм… я сэр, — он мялся, но потом решимость и обида от несправедливости, с какой его попрекали, победили, и он ответил, чуть ли не с претензией. — У нее вообще-то уже был телефон. Она была очень настойчива, сэр. Звонила раз десять. Вот я и поднялся к вам, думал, что-то случилось. Она уверяла, что вы знакомы и ей срочно надо вас увидеть. Выпытала адрес, а потом пришла сюда. Надо было ее выгнать, сэр? Скажите, я ее выгоню. Выгнать?       — Не надо, — сухо ответил Тайвин и смерил его хлестким, не предвещающим ничего приятного взглядом. Зигги понял, что с ним разберутся позже. Он поднял перетянутые подтяжками плечи, опустил голову и оскорбленно пошаркал в свой рабочий угол.       В кабинете было тихо, не считая жужжания проснувшейся мухи. Фигура гостьи незаметно сливалась с грубой мебелью из темного дерева, и потребовалось пару мгновений, чтобы обозначить ее. Джоанна, подчёркнуто кротко, сидела перед дубовым столом. Когда зашел кузен, скромно опустила глазки. В серой шляпке, в сером пальто, в шерстяной юбке и плотной, наглухо застегнутой блузе — сама целомудренность. Тайвин сжал челюсти. Женщина. На его территории. Глупая, ветряная, настырная, она упала в мир сухих бумаг, денег и телефонных звонков. Показала себя, зашла, как к себе домой, командовала его людьми.       Он с ней не поздоровался. Затеев маленький спектакль, он снял шляпу и пальто, уселся за стол, вынул из ящичка стопку документов и нарочито воодушевленно начал их перебирать. Джоанна вежливо прокашлялась, обозначая свое присутствие, — Тайвин сделал вид, что не заметил. Демонстративно вынул первую ручку, заправил ее и подчёркнуто увлечённо заскрипел по бумаге, с головой окунаясь в работу. Джоанна, давя в себе желание рассмеяться, ждала окончания его выступления. Она так же молча наблюдала за ним, за выражением его сухого лица, движением руки. Она хорошо запомнила его широкий и тяжелый стол, оббитый зеленным сукном, свежую чернильницу, бронзовые часы с конями, мраморное пресс-папье и безупречный, вместе с тем, неуютный порядок.       У Джоанны сложилось странное чувство, будто она много, очень много раз приходила сюда и все это видела. Позже ее осенило, и блеснувшая мысль не показалась ей уже такой забавной — она испугала Жан. Вот что, должно быть, род людской называет стабильностью. В любых условиях, в любых обличиях возвращаться к давно установленному порядку, въевшемуся не только в голову, но определяющему саму суть существа. Только теперь Тайвин вместо перьев писал ручкой, вместо свечей стояла электрическая лампа, вместо сургуча — марки и конверты. Жан видела перед собой не человека, а безостановочный механизм скрипучего автоматона из позапрошлого столетия, воплощающего противоестественную стойкость, чуждую живому существу. И неужели ничего — ничего — его не изменит? Она пожалела, что пришла, но отступать было поздно.       — Этот мистер Эшенбах, немец… — начала Жан, устав от затянувшейся паузы.       — Он австриец, — не отрывая глаз от бумаги, ответил Тайвин.       — Да нет, там живут аборигены, — отмахнулась она. — Этот из Европы, видно же. Я иногда удивляюсь, что ты очевидных вещей не замечаешь, — она нахмурилась, потеряв мысль, и пару секунд сидела с открытым ртом. — Так вот… Я видела его на празднике. Он подозрительный. Будь с ним осторожен.       — Не подозрительней меня, — пресек ее Тайвин. — Ты пришла сюда навести порядок?       — Нет, — она вздохнула, похлопала ресницами и снова печально опустила глаза к полу. Вот только, ее стратегия сегодня не работала. Тайвин по-прежнему не смотрел на кузину. Тогда Жан опять кинулась штурмовать крепость. — Я туфли не могу найти. Такие… зеленые. Мне они не очень нравились, но обидно терять. Там была пряжка, похожа на… Представь, я проснулась совсем босая, и ноги так болели, ужас. Походил бы ты на каблуках, понял, о чем я…       — Что тебе надо, — перебил ее Тайвин.       — Ты выручил меня на том мерзком празднике. Я хотела тебя поблагодарить.       Джоанна произнесла это искренне. Ей казалось, что кузен сейчас обрадуется, всплеснет руками и торжественно объявит, что давно ждет награды, но он по-прежнему сидел и не двигался. Жан стала заметно нервничать. У нее на уме было что-то еще, и она колебалась. Теребила застежки на сумочке, набирала воздух в легкие и уже хотела произнести задуманное, но отступала и тихла. Она беспокойно достала сигаретку, зажала в накрашенных губах и сама прикурила от спичек. Затянулась раза два, а потом выпалила:       — Давай переспим.       Тайвин наконец поднял голову. Ее прямота вышибла из затылка дар разговаривать и строго мыслить. Он глядел на нее с занесенной ручкой и не заметил, как пустил кляксу на бумагу.       — Переспим, — нервозно повторил Джоанна. — Проведем ночь, займемся любовью, займемся сексом. Они называют это словом «секс», — запретное слово громом бахнуло в воздухе, и оба с опаской повернулись к двери, за которой мог бы пытаться подслушивать австрияк или Бухгалтер.       — Я знаю, как они это называют, — процедил Тайвин и отложил ручку.       — Молодец. Значит, ты и вправду не глупый.       Он смотрел на нее, не моргая, с очевидным подозрением:       — Почему? Зачем тебе это.       — Почему? Понятия не имею, — пожала плечами Джоанна. — Мне интересно, что изменилось. Вот и все. Столько лет прошло после нашего последнего… ты понял. Всего одна ночь и никаких обязательств. Звучит не очень страшно.       Тайвин молчал. Он до последнего верил, что она взорвется хохотом и скажет, что пошутила. Но ничего подобного Жан делать не собиралась. Она была очень серьезна. Тайвин, скрестив руки на груди, думал над ее предложением, как над крупной сделкой в несколько сот тысяч долларов, пытаясь угадать все подводные камни и подвохи.       — Мистер Леклер не против?       — Боги, милый, ты не знаешь, как это делается? — подняла брови Жан. — Он уедет на две недели в Чикаго по делам. Я ничего ему не скажу и буду вся в твоем распоряжении.       — … не знаешь, как это делается, — мрачно повторил Тайвин, постукивая костяшкам по дереву. — Ему ты тоже так сказала.       — Кому?.. — не сразу догадалась Джоанна. — Боги, нет, не начинай. Мы говорили об этом много раз, и ты опять возвращаешься к давнему. Что ты решил? Да или нет?       Молчали. Из приоткрытой двери доносился треск печатной машинки и веселое посвистывание фрица. Скрипнула дверь — в контору зашли люди. Разговоры, возня, взрыв хохота, а потом стук шаров из слоновой кости — опять в бильярд играли. Они так увлеклись, что пропустили два телефонных звонка.       Тайвин ничего не заметил. Он тер сукно кончиком карандаша и крепко думал. Что привело ее сюда? Какая сила заставила обмануть Октава Леклера, взять такси и приехать к человеку, которого она упорно и отчаянно избегала? Была ли это жажда мщения или ревности, приступ любопытства, а может, обыкновенная скука или глухой зов прошлого, в котором было не то раскаяние, не то чувство вины или желание вернуть нечто навсегда утекшее от нее. Джоанна смахнула пепел на ковер и вопросительно развела руками:       — Не хочешь?       Конечно, он хотел этого. Хотел с того момента, когда увидел выпирающие сосцы через халат, в котором она ходила после купания по чердаку, когда увидел ее голую в отражении прибитого перед ширмой зеркала, когда украл фотокарточку у покойного офицера, когда просыпаясь, улавливал губами остатки сладкого, как вата, сна. И вот она пришла и напрямую предлагала себя. Тайвин мучительно искал подвох.       — Мне надо подумать.       — Думать некогда, милый. Да или нет, говори сейчас. Мы к этому разговору больше не вернемся.       — Хорошо. Я согласен, — прошептал Тайвин. Он чувствовал, как туго зыбилось сердце в рёбрах.       — Замечательно, — так же шепотом ответила Жан. — Тогда готовься, дарлинг. Я выбрала время, ты выбираешь место. Она еле коснулась губами его выбритой, холодной щеки, не испачкав помадой. Быстро затянулась, запачкала его пепельницу и вышла, покачивая бедрами. Тайвин так и остался сидеть в никотиновом облаке. Уж не греза ли?       Спустившись по скрипучей лестнице, Джоанна услышала из приоткрытой двери возбужденный шепот: «Смотри, смотри! Баба! Здесь баба!» Бильярдный стол, медная плевательница на полу, обшарпанный паркет. На нее пялилось четыре пары глаз. Под лампой высился здоровенный индеец в рабочей одежде, а рядом, закинув на плечи кий, крутился загорелый юноша с золотой серьгой в ухе. Он присвистнул и крикнул ей задорно:       — Милая попка, красавица!       Джоанна обернулась и подмигнула ему благосклонно.       — Дурак что ли? — шикнул на него Зигги и покрутил пальцем у виска, как только мисс ушла. — Это женщина Кэрагона.       — Они его еще интересуют? — удивился Гарза.       — Не в этом дело, — разозлился австрияк. — Она может быть его дочерью, сестрой, племянницей.       — Вот и отлично, породнимся, — расхорохорился Лу и пригладил рукой волосы.       — Фриц прав, — подал тяжёлый голос Вождь. Вырезанное из камня лицо осталось покойным. Он все видел, все знал, все помнил. — Не смотри на женщину босса. Нельзя. Он за такое убьет. Будет прав.       — Да шучу я, шучу, — отмахнулся Гарза. — Какие все серьезные сегодня.       Оставшись один, Тайвин сомневался в своей удаче. Он испугался, что это было видение его воспаленного мозга. Подошел к окну и дернул жалюзи, хищно выглядывая на улицу. Джоанна, поправляя шляпку, вышла на тротуар и быстро перешла дорогу. Нет, он ей не верил. Она по природе своей лгунья и наверняка его обманула. Что ей было нужно? Вряд ли деньги, вряд ли услуга. Он грыз себя догадками, нервозно перебирая мелочь в кармане.

***

      Кто-то шутки ради подарил ему превосходный сборник японских эротических гравюр. За ненадобностью книжица была отправлена в стеклянный шкаф, где постепенно зарастала пылью. Казалось, она была обречена на забвение, когда в один солнечный день тощая рука ощупью нашла задвинутый к стенке синий корешок. Приятно хрустнув, она раскрылась и обнажила яркие картинки. Внутри скрывались просто невероятные сюжеты. Пестрый мир невообразимых поз, форм, размеров и действующих лиц — непривычные и цепляющие образы соития.       Блеклые глаза алчно впивались в сухие страницы. Где яростная страсть? Как выглядит нежность? Что взять и что запомнить? Фантазия его неслась вперед, распаляя сердце. Он таскал книжонку повсюду, украдкой листая на коленях. Ему нравилось, как влюбленные тянутся друг к другу лицами, их напряженные взгляды, соприкасающаяся кожа, тихое удовольствие в кульминации. В нем вновь проснулась жажда подглядывать чужую близость, быть третьим лицом — вуайеристом.       Из бесконечной болтовни Гарзы он слышал о неких колпачках, которые мужчины покупают в аптеках перед свиданиями. Его никогда не интересовало подобное изобретение. Нет, он слышал о колпачках из бычьих пузырей, но эти делались из резины, как перчатки или военные ботинки. Упершись кулаками в прилавок, аптекарь мрачно положил перед ним бумажный сверток. Люди в небольшой очереди сверлили уродливого пришельца глазами: «посмотрите на него, скоро в могилу, а похоть ему совсем мозги разъела». Тайвин поскорее запихал обертку в карман, отсчитал деньги и поскорее вышел, вжимая голову в плечи. Вечером, спустив штаны, он долго практиковался в спальне. Каждый раз не получалось и выглядело убого. Он чувствовал себя унизительно. После нескольких неудачных попыток, колпачок хлопнул и выстрелил в потолок. Тайвин выругался и решил, что все это лишние. Раньше они с Жан справлялись и теперь смогут.       Когда день встречи близился, Тайвин всерьёз стал думать, куда пригласить Джоанну. Он не собирался пускать ее в свой особняк, даже на порог. Вопреки чувствам, он продолжал верить, что ей нет места в его грандиозном светлом будущем. Ему посоветовали мотель «Голден роз», где летом останавливались путешествующие парочки. Он заранее съездил туда и тщательно осмотрел. Место оказалось чистым, теплым и с претензией на домашний уют. Ему понравилось. Он велел повесить шторы поплотнее и заплатил за номер вперед.       Горе-газетчик, стоя на оплёванном перроне, сжимал чемодан. Он поцеловал на прощание мисс Дафни и запрыгнул в поезд. Они долго глядели друг на друга через окно и отправляли жестами немые послания. Начальник поезда дунул в свисток, локомотив загудел, выдул пар и медленно дернулся. Джоанна, приподнимаясь на цыпочках из толпы провожающих, махала в след платочком и драматично смахнула невидимую слезку. Теперь она осталась одна, не считая Мопассана, и может делать все, что захочет. Решающий день наступил.       Горячая вода из душа лилась прямо в лицо и закручивалась воронкой под ногами. Зеркало запотело. Прислонив ладони к белой, гладкой, как зубы, плитке, он разглядывал себя сверху. Он впервые задумался над тем, что его отражение в зеркале уродливо. Истерзанное старостью, худобой и муками любви, оно выглядело ужасающе и печально. Отчего Жан так повезло оставаться прекрасной, вопреки всему?       Года четыре назад ему рассказывали о немецком фильме с бессмертным чудовищем, переносящем на себе чуму. Все, чего оно коснется, теряет цвет и краску жизни. Он полон нечистот, и потомство, которое он произвел на свет, сгнило изнутри еще до первого вздоха. Древние люди считали, что тело есть отражение внутреннего духа. Если это правда, тогда он и есть чума, и каждого, с кем он сойдется, ждет гибель. Тайвин закрыл глаза и смыл с лица пену. Помотал головой. Он признал, что стал сентиментален, и винил в этом странность мира и его положения в нем.       Уже стемнело. Ветер поднялся и на дороге сильно мело. Тайвин заменил свой великолепный «роллс-ройс» на неприметный черный «шевроле» и остановился в двух кварталах от высотки, где обитал мистер Леклер. Джоанна, разодетая в меха, вышла и долго оглядываясь, не находя серебряной машины. Тайвин мигнул ей фарами, и кузина, насторожившись, неуверенно поплелась в его сторону. Они встретились долгим обоюдным взглядом, заменившим приветствие. Он коснулся ее руки в перчатке и благодарно сжал — в последние дни он боялся, что ничего не получится, что она позвонит и все отменит.       Ехали молча. Проезжающие навстречу машины на мгновенье освещали их напряженные, скорбные лица. Со стороны казалось, что они едут на казнь и обоим хочется поскорее расправится с грязной работой и разойтись. Джоанна тяжело вздыхала на каждом повороте и беспокойно теребила ремешок на шляпке. От нее хорошо пахло. Она надушила волосы, намазалась лучшими кремами, припудрила ровную, как фарфор, кожу. Тайвин то и дело поглядывал на кузину и вспоминал о книжице, припрятанной в кармане. Мотель пустовал. Ряд маленьких строений угрожающе темнел на фоне сугробов и черных обледенелых кустов, отделяющих каждую дверь друг от друга. Электрическая вывеска над входом мигала, выдергивая желтое здание из мрака. Где-то вдалеке шумело холодное море. Джоанна скорчила брезгливую гримаску и повернулась к кузену:       — Здесь?       — Да, — он погасил фары и остановил мотор. — Куда же ты хотела? В «Ритц»?       — Правильно, дорогой, в приличный отель. Без клопов, — она сжала губки. — Я не пойду туда.       — Там приличная мебель, — Тайвин терпеливо вздохнул и сжал кулаки. Все грозилось закончится, не начавшись. — В Плазе мы встретим как минимум дюжину лиц, которые меня узнают. Нас не должны видеть вместе. Я не могу рисковать.       — По-твоему, ты рискуешь больше, чем я? — возмутилась Жан.       — Тогда что тебе не нравится, — сухо ответил Тайвин и кивнул на домишки с черными окнами. — Здесь один-два постояльца. На нас внимания не обратят.       Джоанна разглядывала фасады, потом опустила голову и кротко закивала:       — Да, конечно, ты прав, прав.       И тут Тайвин понял, что она боится не меньше его. Ей так же хочется поскорее убежать и не опозорится. Ее держит здесь только выдуманная причина, по которой она все затеяла, или последние зачатки гордости данного слова. Он не знал, как ее успокоить, и сказал тихо: «Пошли».       Мальчик-администратор за стойкой дремал с потухшей сигаретой в пальцах. Жан разбудила его бренчащим колокольчиком, и он в миг проснулся, вытянулся и улыбнулся, пряча окурок в нагрудном кармане. Тайвин записал их на имя «мистер и миссис Торрес». Жан удивленно покосилась на эти имена, но ничего не сказала. Пропустив даму вперед, Тайвин нагнулся к администратору и, протянув ему купюру, сказал негромко.       — Два ужина в номер.       — Наш повар уже уехал, сэр…       — Два ужина. Думай, мальчик, — раздраженно ответил Тайвин и поспешил за Жан.       Она зашла в номер и быстро прошлась по нему, изучая обстановку. Там была кухонька с оранжевым абажуром, тесная гостиная с диваном и спальня. Жан включила везде свет. Комнаты наполнялись мягким песочным светом. Из полумрака на персиковых обоях проступили маленькие картины с морем, чайками, маяками. Жан нашла приемник и включила его. Приглушенно, потрескивая, заиграли модные песенки минувшего сезона.       — Здесь мило, — рассеяно сказала Жан, поправляя волосы в зеркале. — Смотри, там штора из ракушек.       Она указала на протянутые от потолка нити, разделяющие гостиную от прихожей. Тайвин не взглянул на них. Он вступил глыбой внутрь комнаты со снегом на плечах, держа бутылку шампанского и портвейна, взятого из своих погребов. Мальчик-администратор вскоре принес им холодные салаты, хлеб, ветчину, сыр и две скудные рыбешки, которые он будто сам только что пожарил. Видимо, единственное, что сумел достать.       В низком шкафчике пылились погнутые вилки, стопка треснутых тарелок, две солонки, латунная этажерка и пепельница. Бокалов для вина не нашли, зато откопали два толстых стакана. Они вместе накрыли скатерть, быстро насервировали стол и уселись. Приглушили приемник, чтобы слышать друг друга, но разговор не клеился. Жан уныло ковыряла вилкой в тарелке, отсаживая косточки в сторону. Она попыталась рассказать анекдот, но забыла пару слов, и шутка рассыпалась. Как глупо. Она замолчала и налегала на бокал, чувствуя, как краснеют от жара щеки. Золотой локон упал на ее лоб, и она кокетливо его сдула. Тайвин не ел. Не пил.       — Надо было сразу спросить, — вдруг сказала Жан и отложила вилку, — ты ведь не импотент?       Губы его дрогнули в ухмылке:       — Мы слишком далеко зашли теперь, чтобы подобное обсуждать.       — Ты прав… безусловно. Я только повторила то, что слышала у Слёйтеров летом. Однако, они всех грязью поливают. То, что там говорят, там же остается, — Жан накручивала локон на палец, пытаясь набраться смелости для следующего вопроса. — Сколько женщин у тебя было после меня?       — Высокородных дам, — протянул Тайвин и сделал вид, что считает их в уме, — не было.       — Тогда всех остальных? Как часто ты с ними трахался?       Заданный тон разговора ему не понравился. Он нахмурился, посмотрел на Жан в упор и ответил скользко.       — Мое положение в этом вопросе не обсуждается. Меня никто с шлюхами не видел и не застал. Доказывать обратное бессмысленно.       — Кого ты сейчас обманываешь, — упрекнула его Джоанна.       — Это факт, — он сузил глаза и съязвил. — Не слишком ли ты много знаешь для покойной жены десницы.       — Я знаю достаточно, и ты прекрасно понимаешь, каким образом.       — Тогда что ты хочешь услышать, — озлобился Тайвин. — Что я тридцать лет не спал с женщинами? Они делили со мной постель, всех ночей не сосчитать.       — И сколько же осечек было, ты тоже не сосчитаешь?       Это ему уже совсем не понравилось. Он сдвинул брови, потемнел лицом и скрестил руки на груди. Глубокие тени впали в его заостренные черты.       — Я взрастил детей, рожденных тобою. Всех детей, хоть и не смог доказать твоего обмана. Так ты отплатила за доверие, оказанное мною вопреки тому, что болтали люди. Я уважал тебя, Жан, и слушал все твои россказни, каким непостижимыми бы они ни были.       Джоанна расстроилась и достала сигарету. Они молчали, и потрескивающая в приемнике музыка разделяла их, пожирая неловкую паузу в их не легком разговоре.       — Зря мы это обсуждаем, — негромко произнесла Жан.       — Зря, — согласился Тайвин, — но начала этот разговор ты.       Стрелки часов неумолимо ползли к полуночи. Оба понимали, что движутся к кульминации встречи. Они стушевались. Меняли темы без разбора, теряли нить мысли, замолкали, снова начинали бормотать ерунду. Джоанна, вытянувшись вдоль стола, обхватила его ладонь и притянула.       — Я умею гадать по венам. Хочешь узнать будущее?       — Вены у всех одинаковые, — Тайвин поддался ей и закатал рукав по локоть.       — Неправда, ты не знаешь главного секрета, — Джоанна воодушевилась и заговорила бодро. — Меня научили цыгане, когда я работала на ярмарках. Ах, чудесный народ! Хотела бы я родиться цыганкой и жить с ними, — она вздохнула, а Тайвин подумал, что его семью еще никто так не оскорблял. — Давно уже мне нагадали любовь. Каждый раз только она и выпадает: не счастье, не богатство, а пресловутую любовь, до времен гробовой доски.       — Ты могла сказать, что это прошлое, а не будущее, — слукавил кузен.       — Да неужели, — прищурилась Жан и притянула его худую руку поближе. — Впереди у тебя испытание. Вижу в жизни предательство, нет, измену. Ты не справишься с ней, не захочешь. Будешь слеп и за слепоту судьба потребует расплаты. Ты потеряешь все, что имеешь. Холодный очаг твоего дома разгорится, но согреть не сможет. Забвение будет последним пристанищем и первый дождь смоет твой след в новом мире.       — Bravo. Выходит, я конченный человек, — мрачно усмехнулся Тайвин. Ему нравилось, как Жан водила мягкой рукой по его сухой коже. Он размяк, разрыхлился и готов был и дальше сидеть и слушать ее болтовню. Глаза его тяжелели и губи ссохлись. Тяжелое томление налило свинцом его тело. Он попытался встать и не смог удержаться на ногах.       — Ты не расстраивайся, я ведь плохо умею это делать, — успокоила его Джоанна. — На картах лучше. У тебя есть в карты?       — Довольно, — отмахнулся он и с усилием убрал руку со стола. — Занятие для воров и шарлатанов.       — Тогда мы можем просто поиграть, чтобы время убить.       Тайвин накинул пальто и вышел в стужу. Идея с картами показалась ему чертовски неудачной, но отказать кузине он не мог. Вечер для обоих превращался в тягостное бремя, которое никаких не могло разродиться. По собственным следам он нашел в пурге машину, поискал в бардачке колоду и нащупал не распакованную пачку. Он прихватил с собой еще одну бутылку вина, чтобы больше не вылезать на холод, и бодро зашагал назад.       Когда он вернулся на кухню, то обнаружил, что Жан внутри нет. Первое, что пришло ему на ум — она убежала, но потом услышал ее шаги в спальне и понял, что она не хочет затягивать. Он взял стаканы, зажал подмышкой не откупоренную бутыль и отправился к кузине. Застыв на пороге, Тайвин следил, как они снимает чулки с перевязками в виде розочек. Джоанна уложила одежду на стуле и провела рукой по телу, проверяя, все ли в порядке. Потом замерла, взгляд ее застыл, словно она разглядывала себя изнутри, а потом довольная будто бы объявила: «Вот я! Живая и настоящая!»       Она возлегла на подушки, запрокинув руки за голову, и ждала его. Тайвин так и замер со стаканами в руках и разрешил себе мгновенье полюбоваться ею. Вживую ее груди выглядели еще прекрасней. Аккуратные, ровные с голубыми прожилками у подмышек. Они медленно поднимались и опускались под ее спокойным дыханием. Его глаза скользнули вниз, к ее слегка округлому и нежному животу, до изящного изгиба бедра. Он думал, как же она, такая красивая, хрупкая, сахарная может впустить его, воняющего смертью? Тайвин не шевелился. Мысль о том, что он, наконец, коснется ее, казалось ужасной и неправильной.       — Ну же, раздевайся, — сказала Джоанна, наблюдая за его смущением.       Он поставил стаканы и неспешно прошелся к окну. Плотно задернул шторы и проверил, не сочиться ли свет от уличных фонарей.       — Выключи лампу, — попросил он.       — Зачем? — удивилась Жан. — Мы ведь уже не…       — Выключи, — повторил он более сурово.       Джоанна покорилась и дернула выключатель. Тут же комната погрузилась в плотный мрак. Жан протянула руку перед собой, пытаясь уловить ее очертания. Глаз не мог привыкнуть к темноте, она ослепла. Оба они провалились в утробу глубокой ночи. Жан слышала, как шуршит его одежда, как отстёгиваются подтяжки для носков. Ей было интересно, что он там скрывает. В ногах прогнулся матрас — он сел, чтобы снять обувь. Время шло, звуки стихли. Он сидел на краю кровати, собираясь с силами. Жан приободрила его ласково:       — Иди ко мне, — и нащупала его руку в простынях.       Тайвин прильнул к ней. Жан чувствовала на своих плечах едкие, как соль, поцелуи. Он искал в темноте ее лицо и без разбору попадал в подушку. Она попыталась приласкать его спину, но, коснувшись пальцами острых позвонков, испуганно отдернула ладонь и больше не знала, куда деть руки. Пружина матраса впилась в локоть. Под одеялом жарко, без одеяла стыдно. Нога сползла. Все выходило неловко, неудобно, нелепо. Он был нетерпелив. Сжирающие изнутри жадность и томление не дали ему замедлиться и прислушаться к ритму ее тела. Ему хотелось получать наслаждение сразу, выпить ее до дна, он слишком спешил. Все закончилось быстро, к обоюдному их неудовольствию. Жан разочаровано свернулась калачиком на своей половине кровати, а он уполз куда-то в темноту и затаился. «И это все?» — думала Джоанна. Ради этого она пошла против совести и рассудка?       Жан приподняла голову, прислушалась. Молчит. Уже уснул. Чего же она хотела — исполнений чудес невозможных? Джоанна размышляла о их первой близости. Он был слабым любовником. Но с каждой новой ночью их свежего брака она учила его неспешной, чуткой и густой любви. Она показывала свои чувственные места, которых он должен был касаться, он покорно слушал ее и запоминал. Он быстро учился, с азартом и пылкостью своей зрелой молодости. Они растягивали наслаждение, испивая экстракты своих тел. Но все это минуло и утекло в прошлое. Сколько шлюх он перепробовал с тех, сколько себя растратил, как себя извратил. А ведь с ними стараться не надо. Налетаешь на них, как петух, и убегаешь, если насытился. Он все забыл — столько лет прошло. Жан уткнулась в подушку, не шевелилась, боясь наткнуться на него лодыжкой и разбудить.       Тайвин не спал, пытаясь разглядеть ее очертания во мраке, но был так же слеп, как и она. Он сумрачно стремился понять, что сделал не так. В пустом глазу заиграли красочные картинки из книжки, а внутри все скукожилось от своей ущербности и слабости. Он вспомнил, сколько жадных, тупых лбов хотят ее, сколько мужских глаз лижут ее складную фигуру, не надеясь хоть на минуту встречи. Из жаркой, шумной пляски шабаша, из столпа искр, копоти и огня, мерцающих монет и дыма, в котором точат рога развратные фавны, она выбрала его — убого, усохшего фантома. Кровь прильнула к нему, и азарт ожил. «Давай еще раз», — прошептал он, проведя пальцем по ее плечу. Она молчала. Приказ это был или просьба, она не поняла. Тогда он навис над ней и сказал на ухо: «Ты обещала всю ночь». Он и сам понял свои ошибки и пытался достать из памяти былые наставления.             Его рука легла на ее невидимый скругленный бок и медленно скользила вверх и вниз, как по песчаному бархану. Глаза его закрыты. Он тихо рассказывает, какое красивое у нее тело. Ее кожа теплая, как нагретый и обласканный теплыми ветрами камень, душистая и мягкая, покрытая нежным пушком, как спелая кожура персика, тугая, умасленная ароматами молодости. Она слушала. Ей нравилось, как он говорил. Она подпустила его ближе, и он бережно, чуть касаясь кожи, целовал ее шею, спускаясь вдоль ключиц к груди. Он ласкал ее груди, она не сопротивлялась, подставляя ему все свое гибкое тело. Она отдалась ему снова, а затем еще раз. Они провели тихую и нежную ночь. Он искусно открывал потайные уголки ее желаний, слышал неуловимый такт ее сердце и двигался, прислушиваясь к нему. Замирал и ждал, и снова двигался навстречу ему. Он утонул в ее мягком, удушающем мире, утонул в нем целиком, забыв себя и целое свое существо.       Отдав всю любовь, которая томилась в жилах, он мирно лежал рядом. Жан гладила в темноте его руку с чуть вспухшими венами и тонкими пальцы, изучала линии в ладони. Она хотела так же наощупь изучить и все остальное, но стоило ей продвинуться дальше, как он бережно отдалял ее от себя.       — Курить хочется, — сказала она.       — Мне нет.       — Я не ношу сигареты с собой. Где твои? Ты оставил их снаружи?       — Они в кармане.       — Пожалуйста, дай мне их. Удовлетвори женщину до конца.       Он вылез из-под одеяла и на ощупь стал искать комод, на котором оставил пиджак. Его руки обнаружили столбик кровати, угол комода, медные ручки, стаканы, потом провалились в пустоту и, наконец, наткнулись на одежду. Он медленно искал в складках нужный карман и спустя долгие слепые попытки пальцами нашел контур портсигара и спичек. Так же смутно Тайвин пробирался обратно в постель. Он юркнул под одеяло и стукнулся с ее горячими чуть вспотевшими бедрами.       Жан наощупь забрала у него сигарету, а он наощупь чиркнул спичкой и осознал свою ошибку. Но было уже поздно. Слабый огонек выхватил из мрака его худое лицо, заостренные плечи и костлявую грудь с глубокими впадинами у ключиц. Всего мгновенье, но Жан успела его увидеть. Он боялся найти в ее глазах отвращение. Стыд. Брезгливость. Но она ответила ему печалью и сочувствием. Она отвернулась. Кончик сигареты тускло замигал.       — Зря ты связался со мною. Я снова испорчу тебе жизнь. Разочарую все планы и надежды.       — Расстроить мои планы можно лишь если ты играешь в них хоть какую-то роль. Не льсти себе. Пресыщение настигает каждого. Я остановлюсь, когда время придет.       — О, глупец! Так просто тебе не освободиться. Ты вкусил отравленный плод, и отныне будешь желать меня снова и снова. Однажды поддавшись соблазну, уже не сможешь его побороть, — ее слова клубились тяжелым туманом, заклятием старой ведьмы. — Куда забрел ты? Оглянись. Ты потерял рассудок и это погубит тебя. Так уже было однажды.       Он перестал понимать, о чем она говорит, и медленно увязал в чарующей дреме. Ему не хотелось ворошить липкие и неприятные пятна прошлого. Она была здесь, рядом, и это казалось еще более нереальным, чем все электрические лампы, автомобили и здания, подпирающие небо — весь суетный невообразимый дивный мир. Женщина, которая покинула его навеки, вернулась. Он поцеловал ее в губы, кладя печать на чудесную ночь.