В тени золотого мира

      Луч пробился сквозь приоткрытые занавеси, и Джоанна проснулась. Она не двигалась, нежилась в нагретой постели и смотрела, как в чистом свете летают пылинки. Только потом она вспомнила, что провела ночь с мужем в полузабытом мотеле. Приподнявшись на локте, Жан обернулась — в постели рядом никого не было. Его одежда и обувь тоже пропали.       «Ушел. Получил свое и убежал», — подумала она, но не обозлилась, а только прикинула, как ей выбраться из этого глухого места и понадеялась, что кузен оставил ей хоть немного денег на машину. Джоанна скинула одеяло, встала на цыпочки перед прибитым зеркалом и сладко потянулась.       Как ей нравилось порой любоваться собою. Вытянутая стрела, она знала, что может поразить любого, и чувство скрытой власти будоражило ее. Джоанна вышла в гостиную и — к своему удивлению — сразу столкнулась с кузеном. Тайвин уже одетый с иголочки, с заправленной рубашкой и наглухо застегнутым накрахмаленным воротничком читал свежую газету, взятую у администратора. Между указательным и средним пальцем он держал дымящуюся сигарету и время от времени прикладывал к тонким губам. Стоило Жан оказаться на пороге, как он сложил газету пополам и бросил пронзительный, немигающий взгляд на женщину. Она, не стесняясь своей наготы, ответила ему тем же. На секунду ей показалось, что все это время с ней было два человека. Один всю ночь сидел здесь, ждал, читал и подслушивал, а другой занимался с ней любовью.       — У тебя пятнадцать минут, чтобы привести себя в порядок, — сказал он резко, почти обидно, — иначе я уеду один. Джоанна скорчила ему свою любимую гримасу. Она знала, что он только дразнит ее. Солнце взошло, и он уже не мог оставаться прежним, каким открылся ей в тайне, и уж тем более не мог позволить другим видеть себя. Он оделся, натянут на себя маску и уже отыгрывают старую приевшуюся роль.       — Тогда заводите машину. Я не заставлю вас ждать ни секунды, — ответила ему Жан и, виляя бедрами, отправилась в душ. Он проводил ее довольным взглядом, зная, что еще совсем недавно он обладал всеми ее прелестями разом.       Волосы ее были еще влажными, когда черный «шевроле» остановился возле стеклянных дверей высотки. Джоанна посмотрелась в зеркальце, накрасила губы и, причмокнув, сказала:       — Милорд, вы дали мне именно то, чего я хотела.       — Миледи, наши желания совпали, — вторил он ей.       — Мы так и не сыграли в карты. Нам стоит еще раз встретиться и восполнить упущенное.       — Встретимся, — слегка кивнул он и целомудренно поцеловал ее в лоб, вернув позабытый должок.       Так и начался их тайный роман, продлившийся несколько бурных насыщенных месяцев. Оба сразу поняли, что это переливающееся нездоровое влечение ни в коем случае нельзя губить. Даже в днях далекой молодости они не могли припомнить ничего похожего.       Первое время, пока не наступила весна, он робко встречал ее на «шевроле» с заиндевевшими окнами, где-нибудь в темноте, под подбитым фонарем. Джоанна, оглянувшись на пустую улицу и одинокую вереницу снежных следов, ныряла в темный салон и сразу задыхалась от нетерпеливых поцелуев. Они были очень осторожны. Перед тем, как выбраться из машины, долго сидели в тишине и высматривали прохожих. Потом он брал ее под руку, как лакей, помогая элегантно выбраться с сиденья, и вел в невзрачный отельчик с немытыми, пыльными окнами. Конечно, они не замечали старую мебель, пересохшие ржавые раковины, погнутые матрасы, и часами напролет упивались друг другом за плотно закрытыми шторами.       В полночь, когда тело отдыхает, а разум ищет подвоха, он обхватил ее голову ладонями и произнес с жаром над самым лицом: «Я не могу довольствоваться урывками. Мы должны видеться чаще». Она сняла его худые руки и задумалась. «Как я объясню это Октаву? Если я буду часто уходить, он заподозрит меня». Их обман должен быть крепким, но том строилась их связь. Ему думалось, что ничего сложного в этом нет, поэтому скоро вспомнил о косоглазой псине, которую кузину притащила в его «роллс-ройс». Пес, предположительно, был старым и чахлым, и чуткое женское сердце должно сострадать несчастной скотине. «У тебя есть собака» — сказал он и закинул руки за голову, вжимаясь в подушку. «Мопассан? Я его отдала» — «Тогда ты заберешь ее обратно и скажешь, что пес болеет. Будешь возить его по врачам. Этим объяснишь мистеру Леклеру свое отсутствие». Она поразилась, как ловко он сообразил и как любовный восторг подгонял его мысль. В награду она улеглась на его костлявой груди и рисовала пальцем на белой коже невидимые узоры.       Мопассан радостно стал соучастником их мерзкого преступления. Октав Леклер в нем души не чаял и тоже взволновано услышал сбивчивое дыхание, учащенный пульс и слабый аппетит собаки. Он бодро согласился отдать животное под наблюдение врачей, и Жан с чистой совестью убегала с Мопассаном на любовные приключения. Былая пугливость их пикантных встреч улетучилась.       Вместе с весной к ним пришла неудержимая дикая страсть. Стоило ей только отойти от дома, как ее ждал «роллс-ройс» с кузеном на заднем сиденье. Ей передалась его алчность, распаляемая наэлектризованный телом. Они не стеснялись шофера, поглядывавшего на них в зеркало. Бывало, Жан успевала сесть в салон, как кузен уже оттягивал лямку платья и искал губами ее припудренного плеча. Они сваливались в непонятных порывах на заднем сиденье, перешептывались, ласкались, сплетались одеждой и думали только об одном — как бы успеть добежать до свободной спальни.       Мопассана некуда было деть. Приходилось брать его с собой в номера бесчисленных отелей и съемных комнат. Со временем он привык к похождениям хозяйки, стал узнавать Тайвина и вилять обрубком хвоста. Во время актов любви они закрывали дверь, и Мопассан, слыша томные вздохи хозяйки, беспокойно скребся, желая зайти внутрь. Потом начинал выть, отчего мешал им и привлекал внимание прислуги или соседей. Тогда Жан стала пускать его в спальни. Пес, бывало, сидел в углу и наблюдал за ними разъезжающими глазами, отчего нервировал Тайвина и мешал ему собраться. Но хуже было, если он запрыгивал к ним на кровать и ластился к хозяйке. «Не бери его больше», — ворчал Тайвин. «Куда же мне его деть? Это было твоя идея», — фыркнула Жан. Тогда Тайвин поручил шоферу приглядывать за ним, хотя пес сопротивлялся и сразу начинал лаять и выть, если Джоанна терялась из поля его косого зрения.       — Мне кажется, он и вправду какой-то вялый в последнее время, — сказала Джоанна, разглядывая пса. — Посмотри на него. Тебе так не кажется?       Тайвин повернул голову и быстро смерил собаку равнодушным взглядом.       — Он в порядке.       — Я ведь даже не знаю, сколько ему лет, — она принялась тщательно осматривать хрупкое тельце Мопассана. — Когти выросли. Их надо стричь? Я слышала, пуделям их стригут. Какое мне дело? Об асфальт сточит, правда? Посмотри, какое у него пузо. И пушок. Такой мягкий. И членик маленький и волосатый, — а потом, недолго думая, добавила, — как у тебя.       Он поднял брови и посмотрел на нее искоса, не понимая, шутит она или говорит всерьез. В подобных случаях он радовался, что никто не в силах понять их языка, но все-таки строго осек кузину:       — Умение остановить язык спасет тебя от многих неприятностей.       — Ты что, обиделся? — не поверила Жан. — Обиделся. Я же пошутила, что ты! Все у тебя там в порядке и очень даже прилично. Мне все нравится.       Она придвинулась к нему плотнее и медленно расцеловала в обе щеки. Шофер, переминая вспотевшие руки, смотрел на нее в зеркало заднего вида и пытался сглотнуть отвращение. Он находил любовницу начальника красивой, очень красивой, и не понимал, какая ее мучает болезнь, раз она так распаляется при виде старого урода.       Иногда у них был час, иногда целый день и вся ночь. Чем дальше они заходили, тем хаотичнее и спонтаннее становились их встречи. Однажды, на скучном благотворительном вечере, куда Джоанна пришла с мистером Леклером, Тайвин — почетный гость, который пару минут назад произнес речь о пристойности и благонравии — проследовал за ней до дамской уборной, чтобы, остановив ее за локоть, прошептать нетерпеливо: «Я хочу тебя». Она удивленно покосилась на него: «Сейчас?» — «Рядом есть отель, снимем там номер». Она благоразумно отказала ему, чтобы через три часа сбежать с фуршета и хлопнуть дверью снятого номера. Они продолжали записывать на имя «мистер и миссис Торрес», и это стало их общей забавой и шуткой.       Жан будоражила их связь. Ей мерещилось, будто она пересекает черту дозволенности, будто нарушает правила у всех на глазах и остается не пойманной. Она считала, что ходит на грани разврата и морали, хоть как-то разгоняя вязкую затхлую скуку. Он — смотрел на дело иначе. Поначалу ему нравилась роль любовника. Ему никогда не доводилось вести тайный роман, прятаться, укрываться, обманывать. Он получал странное извращенное удовольствие, наставляя кому-то рога. Порой он лежал в темноте, слушая ровное дыхание Жан, и думал, что она изменяет любовнику с ним. Или наоборот, предпочла любовнику мужа? Нет, мужем он ей больше не был и быть им не собирался. Так думал он в конце весны, упиваясь плодами их страсти.       Одной теплой майской ночью, в свежей зелени разросшейся бузины работал кинотеатр. Он показывал последний ночной сеанс, собирая в кассу неважную выручку за день. Через синий табачный дым прорезался луч проектора. На экране мелькали наигранные жесты актеров — разбитое сердце, украденный поцелуй, пистолет направленный на зрительный зал. Все собранные здесь зрители знали фильм наизусть, потому как на сюжетных крутых поворотах никто не вздрагивал и не вздыхал. Заложник ее капризов, обреченный раб, Тайвин дремал в затертом кресле, пока Джоанна, покусывая нижнюю губу, следила за развязкой.       — Ты тоже так умеешь? — спросила она и дернула его за колено.       — М?       — Вот так стрелять, — и Жан указала на экран, где бойкий ковбой замер на коне с револьвером.       Тайвин вытянулся в кресле и пожал кузине руку. На самом деле, стрелял он отвратительно. Схватить пистолет из-под подушки, наставить на воришку, забравшегося в его комнату, и попасть наотмашь куда-нибудь в голень он мог. Но вот подстрелить их двустволки уток, которые прилетели на искусственный пруд в его угодьях, он, к стыду и потехе прислуги, был не в состоянии. Они улетели после первого выстрела и еще долго смешливо крякали, огибая дыры в облаках. Но не мог же он сказать это даме своего сердца, поэтому кратко ответил:       — Конечно, дорогая, и говорят, весьма недурно.       Они вышли в ночь, и свежий влажный воздух взбодрил их нагретые лица. Дождь прибил пыль по углам бордюров, а асфальт, как отполированный темный камень, блестел в свете фонарей. Вдалеке, через дорогу, мигала неоновая вывеска, ожившая после внезапного и бурного ливня, и разноцветные отблески плыли по лужам, как масляные пятна от автомобилей. А на верху растянулось широкое черное небо, в котором, вопреки электрическому блеску мегаполиса, еще виднелось несколько настойчивых звезд.       Он быстро закурил, прикрывая ладонью дрожащий огонек, и подал руку возлюбленной. Впереди у них был весь вечер и вся ночь. Они гуляли, не торопясь, заглядывали в витрины закрывшихся магазинов или улавливали грохот музыки из негритянских клубов. Дорога завела их в безымянную съемную комнатку. Тайвин, закрыв полями шляпы лицо, чтобы не видеть осуждающего взгляда, расплатился с экономкой за ночь и забрал из ее морщинистой руки медный ключ.       Джоанна надолго закрылась в ванной, и он ждал ее на стуле, нервно отстукивая ногой ритм и туша в пепельнице уже пятую сигарету. Ему не терпелось ее увидеть, а она никак не покидала душевую. Тогда он поднялся, положил шляпу на стол и дернул ручку ванной комнаты, и она открылась — замок давно был кем-то изломан.       Его обдало теплым влажным паром, и сразу стало душно и жарко. Вся в мыльной пене, блестящая от воды, на фоне белой расчерченной плитки,       Джоанна замерла на месте, интуитивно прикрывая голую грудь. Вымыв глаза, она уставилась на опьяненного кузена. Он вперился в нее, одной рукой опираясь на раковину.       — Это не разумно, — сказала она. — Выйди и подожди меня.       — Не разумно, — согласился он и не сдвинулся с места.       — Очень и очень глупо. Ты этого не сделаешь.       Он вытянул ногу, перешагнул бортик ванной и встал вместе с ней под душ. Прямо в одежде. Джоанна рассмеялась, как дура, взяла его под руки и вдруг поскользнулась и рухнула на спину, потянув его за собой. Они повалились на дно ванной, полностью сырые, в душистой пене. Его твидовый пиджак, которые он носил даже летом, сразу вымок, напитался горячей водой и весь сочился каплями, как лейка.       Он расцеловал ее чудное лицо и шею. Облизал ее губы, убрал со лба мокрые волосы, которые еще пахли табаком из кинотеатра. Она попыталась его раздеть, но одежда стала тяжелой и прижимала их обоих ко дну. Он повторял, как фанатик, ее слова: «Это не разумно. Не разумно», а потом рывком поднял и унес на руках в комнату, оставляя за собой широкий мокрый след.       Они упивались друг другом, стараясь наверстать все прошедшие бесплодные годы. В своих познаниях и желаниях они заходили все дальше. Он собирал ладонями ее запах на маленькой впадение, где заканчивалась грудная клетка, и вдыхал, покуда теплый аромат не устелился тонкой пленкой в его внутренностях. У неё был свой, крепкий запах. Он жил в сгибах локтей, в запястьях, на шее и ключицах, на животе и ниже. Это был запах жизни, запах здорового человеческого тела. Она тоже искала в нем утоление жажды, тогда он вскрыл руками свою грудную клетку, разверз ребра и угощал ее скупыми дарами своего чахлого сердца. Она пила их, не отвергая.       Легкий ветер заглянул в приподнятое окно и всколыхнул шторы. Тень на мгновенье нарисовала узоры на утомленных лицах и белых простынях. Перед соитием или после они любили разговаривать. Было не так важно, о чем. Главное соединиться не только плотью, но и мыслью. Джоанна, перевернувшись на другой бок, вздохнула и произнесла:       — Я слышала, ты хочешь снимать фильмы?       — Плохи мои дела, если даже ты это знаешь, — глухо усмехнулся он.       — Сделай меня актрисой.       Тишина. Ветер зашуршал листьями деревьев и в комнате разнесся свежий запах цветущего под окном кустарника. Джоанна, отмахнувшись от прекрасных проявлений весны, ждала ответа.       — О чем ты просишь? — сказал он, после долгой паузы. — У них дурная репутация.       — Знаю, что о них говорят, я ведь сама выступала. Таланта у меня немного, но что-нибудь в этом деле смыслю. К тому же, кино про другое. Говорят, скоро звук синхронизируют с картинкой, и тогда все поменяется. Им будут не нужны актеры с выпученными глазами. Начнется другая эпоха, милый, выиграет тот, кто будет первым.       Синхронизируют, подумал Тайвин. Откуда она такие слова знает? Чьи идеи повторяет, ведь не ее же это мысли.       — Я не голливудский магнат, Жан. Искусство меня не интересует. Тебе откроюсь, моя цель — узаконить деньги.       Джоанна улеглась обратно, но мыслить о кино не перестала. Сердце ее встревоженно стучало, она знала, что должна объясниться ему, пока момент не исчерпан.       — Это будет мое наследие.       Тайвин насторожился.       — Не обманывайся глазами. Все считают меня молоденькой дурочкой, но я здесь уже очень и очень давно. Помню улицы, когда еще не было автомобилей. Милый, я точно не увижу, что будет через двадцать лет. Мое время закончится, и я хочу, чтобы те, кто родится после нас, знали, какой я была. Мое лицо пусть знают. Мой голос, мои движения. Я хочу остаться хотя бы в пленке. В прошлый раз я ушла и ничего не оставила после себя, они даже не знали, как выглядела их мать.       Ему стало страшно. Он нащупал ее руку в простыни и крепко сжал, как будто ветер мог ворваться и унести ее в небо.       — К чему такие разговоры? Ты больна? Говори.       — Нет-нет, — она высвободила руку. — Просто думаю о будущем.       Теперь они лежали оба в тревожных и тягучих раздумьях. Его волновало то, что Жан думала о смерти. Она хочет ускользнуть сквозь песок теперь, когда они нашли утраченное счастье? Нет, он не допустит этого. Не позволит.       — А ты? Разве ты не хочешь, чтобы твои потомки, которых ты так ждешь, могли увидеть, как ты выглядел? Раньше ты говорил о легендах и своем имени. Это все замечательно, но раз мы здесь, ты можешь показать себя настоящего.       Он вдруг представил в мигающем трескучем черно-белом кадре себя в шляпе, тесном сюртуке или пальто. Люди, подняв головы, видят все его морщинки, поры, рубцы и глотают тишину, провисшую между его словами, готовые осудить его или засмеять. Его изъяны явны. Ему стало тошно, он закрыл глаза и попытался отодвинуть эту мысль подальше.       — Нет, — сухо ответил он Джоанне. — Мое лицо им лучше не видеть.       — Мы могли бы найти кого-то, кто похож на тебя в молодости. Тебе повезло милый, что я помню, как ты выглядел. Когда мы остаемся, я только так тебя и представляю. Даже сейчас.       Она приблизилась, и он благодарно поцеловал ей закрытые веки.       — Все это вздор, — тихо подвел черту их разговор. — Ты не станешь потехой для толпы.       — Какая жалость, — вздохнула Джоанна. — Ты не понимаешь меня.       Но она ошиблась. Он понял ее слишком хорошо, но считал подобные усердия тщетными. Ее лицо затрётся в сотнях или тысячах других, более талантливых и все равно позабытых. Кому будет нужно подобное баловство через сто лет или двести? Любая пленка истлеет в архивах, даже самая интересная.

***

      В телефонную будку зашла длинная грациозная женщина. Одета она была легко, будто только ушла с пляжа, впрочем, в черных блестящих волосах и в складках платья и вправду виднелся песок. Женщина бросила пару монет, сняла трубку и прислонила к вытянутому, как у гончей, лицу. Ей никто не ответил и она, поджав губы, ушла.       На следующий день, в ту же телефонную будку зашла та же самая женщина, только теперь на ней была соломенная шляпка и белые кружевные перчатки. Она повторила ритуал: бросила монеты, сняла трубку и снова не получила ответа. Кто был загадочный абонент и чем был так занят, что не мог ответить даме уже четвертый день?       Дебре удалось поймать его позже. С раздражением и обидой, она набросилась на него без особых приветствий.       — Месяцы прошли! До сих пор не одной новости! Меня заверяли, что вы ответственный человек.       — О сроках мы не говорили, вам нечем меня упрекать, — ответили ей спокойно.       — Вы правы. Но мистер Э. мог бы поставить меня в известность от вашего имени. Время для меня играет очень важную роль. Я не могу столько ждать, особенно без новостей.       — Наша договоренность в силе. Скоро все решиться наилучшим образом для всех сторон. Наберитесь терпения, если не хотите, чтобы ваше имя попало в газеты.       — Рада слышать, — смягчалась Дебра и переложила трубку на другое ухо. — Понимаю, вы занятой человек, но напрасно игнорировать меня. Обстоятельства изменились. Они в городе. Я назначу вам встречу на этой неделе. Говорите где и когда.       — Мы обсуждали, что вы выполните свою часть сделки, только после меня! Я не собираюсь быть вам обязан в чем-то.       — Но они приехали из Калифорнии. Другой такой случай случится очень нескоро. Вы только познакомитесь, остального я делать не буду. Не волнуйтесь, мистер Кэрагон, вы мне ничем обязаны не будете. Считайте это авансом.       Тайвин сжал губы. Сейчас он занимался той материй, которую прогнозировать вперед было невозможно, и получать авансов не хотел. С другой стороны, Дебра была права — когда еще киношники приедут сюда, на восток? Сам он не горел желанием провести несколько дней в поезде.       Серебряный «роллс-ройс» остановился у невзрачного кирпичного здания, напоминающего заброшенную фабрику. Шофер еще раз сверился с улицей, окликнув одиноко-бредшего прохожего, и неуверенно заявил:       — Приехали, мистер Кэрагон.       Из окна машины высунулась голова Зигги с недовольным лицом. Выталкивая его тростью из салона, вышел Тайвин. Они оглянулись и изучили место. Половина цеха была давно закрыта и позабыта. Грузные стены из красного кирпича почернели от плесени и потрескались. На крышах косились ржавые трубы. Погрузочные ворота выгорели от солнца и давно заросли бурьяном. Другая часть здания худо-бедно доживала последние годы. В высоких пожелтевших окнах горел свет.       — Как их зовут, — спросил через плечо Тайвин.       — Бенно Биркер и Бальтазар Бернхард, — отчеканил Зигги.       — Это шутка?       — Их так представили, сэр, — дернул плечами австрияк. — Но я не понял, который из них Бенно, а кто Бальтазар.       — Если они начнут говорить на немецком, сразу переводи мне, — сурово приказал Тайвин и, стукая тростью, направился в цех.       Внутри было пустовато и чисто. Невидимый человек усердно подметал разрастающуюся пыль и ссыпающуюся рыжую крошку. Впереди стоял грубо сколоченный одинокий стол, а за ним — старуха с сухими, красными руками. Она позвала прибывших к себе молчаливым жестом. Лицо белое, вымазанное мелом и накрашенными губами с паутиной морщинок в углах. Старуха сказала прокуренным голосом: «Я веду дела мистера Биркера и Бернхарда. Они ждут посетителей. Если вы мистер Кэрагон, тогда вам вниз». Причмокнув губами, она указала в пол.       Тайвин и австрияк взглянули на крутую винтовую лестницу — черная дыра, вытягивающая взгляд. Оттуда эхом доносился треск и капель, как из колодца.       — Ну-у, так дела не делаются, — возмутился Зигги, прикинув, сколько придется спускаться и подниматься. — Надо было встретиться в «Ноктюрне» и обсудить за обедом.       — Ты разучился вести дела без еды, — сказал Тайвин и снова толкнул его тростью. — Иди вперед.       Зигги, крякнув, покатился по лестнице и пропал в темноте. Внизу замигал синий свет. Раздался хохот. Тайвин, хватаясь за хлипкие перила, поспешил спуститься. Он нашел их не глазами, а боковым зрением, когда подвал дрогнул. Стены сводились к низкому потолку и пахли плесенью, машинным маслом и табаком.       Все было заставлено картонными перегородками, с вырезанными внутри квадратами, драпировками, ящиками. По полу стелился дым. Чуть дальше, где мигал свет, стояли самые разные зеркала и многократно отражали лабиринт. На стены и перегородки светил проектор, и временами мелькали оборванные сцены неизвестных фильмов — их кто-то тасовал, склеивал, осматривал, снова включал и выключал. Под центральным экраном сидела два молодых человека и распивали на двоих бутыль абсента. С ними уже разбирался Зигги, а они поднимали его на смех, после каждой фразы. Как только к ним из мрака вышел Тайвин с тростью, они встали и сердечно пожали ему руку.       — Прошу, присаживайтесь, — сказал молодой человек круглых с толстой окантовкой, как объективы, очках. Он уступил гостю свой стул, а сам прислонился плечом к влажной холодной стенке. Его друг или коллега, или партнер-педераст, элегантный человек, лениво выкуривал деревянную трубку, предоставляя слово собрату. Сами они не представились.       — Вы хотите стать частью нашего ремесленного цеха, я правильно понимаю? — спросил юноша в очках.       — Я готов вложиться в ваше предприятие на своих условиях.       — Сразу к делу, а? — перебил их Зигги и тыкнул пальцем в картинки на стенах. — Что это? Мастерская ваша или что?       — Собственно, — протянул молодой человек в очках и пускай он был бы Бернхард, не так уж важно, — я извиняюсь, что пришлось перенести нашу встречу из «Ноктюрна» сюда. Мы хотели показать кое-что.       — Миссис Дебра объяснила вам, в чем заключается наше сотрудничество, — сказал Тайвин, отвлекаясь на мерцающие человеческие тени среди перегородок. Он оглядывался через плечо и слышал, как они шепчутся.       — Да. Ваши цели мне понятны.       — Прекрасно. Финансовой стороной будет заниматься мой человек, — он указал на Зигги.       Тот бесцельно бродил вдоль мигающих перегородок и боялся уйти за слабый контур постоянно света, словно бы мог провалиться еще глубже. Он подобрался к главному экрану и испуганно уставился на него. Только теперь, повернув голову к сцене, Тайвин в полной мере осознал, в какое странное место попал. Воздух наполнился противным запахом подожжённой пленки. В ровном квадрате, крупным планом, высилась лысая голова с огромными глазами и обведённым ртом. Ее изображение мерцало, лицо светилось, будто изнутри его подсвечивала белая лампа, а глаза усердно следили за четверкой гостей. Голова стала говорить, ее темные губы шевелились, но слова в тишине гасли, как искры. Она подняла выгнутые, как арки, брови, вздохнула и слова превратились в размытые титры, которые трудно было прочитать и понять.       Биркер продолжал молча курить, пуская дым кольцами. Лицо его разрезала довольная улыбка, когда голова кивнула ему. Его напарник поправил очки, меланхолично оглядывая подвал, и заговорил осипшим голосом.       — Вас интересует что-то конкретное? Если у вас есть вопросы, задавайте, мистер Кэрагон.       — Недавно я имел разговор с моим другом, — протянул Тайвин, положив обе ладони на трость, — он поведал, что ваше ремесло приближается к новой эпохе. Звук синхронизируемый с картинкой. Вам что-нибудь известно об этой технологии?       — О, да. Крупные компании работают над этим и мне известен и понятен путь, по которому они двигаются. Уверен, скоро они достигнут цели.       — Насколько существенно изменится кинопроизводство?       — Кардинально. Будет совершенно иное восприятие.       Тайвин замолчал. Джоанна была права или тот, чьи слова она повторяла. Мысль о наследии снова соблазняла его, только к нему примешивалась Жан. Он помотал головой. Будущее надо строить на твердых, понятных материях — деньги, капитал, земля. Но искусство? Извольте, это вещь скользкая и недоступная пониманию. К тому же пустить женщину в свой замысел равносильно предательству.       — У вас имеются наработки?       — Если вы про сценарий, то первый вариант уже готов, — кивнул Бернхард и, отколовшись от стенки, подал знак своему другу. Тот приятно улыбнулся, достал из кармана моток медной проволоки и продолжил курить трубку.       — Вам понадобятся актеры.       — Что вы! Так далеко мы еще на зашли. Полагаю, вы можете кого-то предложить?       — Верно. Есть одна женщина, которая хотела попробовать свои силы на новой сцене, — произнес он негромко и уже пожалел, что открыл рот. Зигги, разглядывая себя в круглом зеркале, кинул на хозяина быстрый взгляд и поднял бровь.       — Что ж, давайте посмотрим, что можно сделать, — Бернхард прикинул в уме, куда можно ее поместить в скрипт.       — Вопрос этот еще не до конца решен, — быстро спохватился Тайвин и завернул разговор. — Обговорим его позже.       В перегородках замелькали беспокойные тени. Длинноногий человек выскочил на сложенную ромбом декорацию и запрокинул над собой изображение трубы, но вместо музыки вывалился рванный шум: не то гул толпы, не то стук колес или поездов. Тогда он отнял губы от трубы, переломал инструмент об колено и хриплым ревом прокричал: «Алло!» «Алло» эхом пронеслось под потолком и затихло в неведомых недрах. Другие тени хаотичной склейкой запрыгали рядом, схватили говорливого собрата и понесли над головами, теряясь на сгибе перегородки.       Синие кольца дыма вздымались в воздух и резались об протянутую антенну. По сцене сновали фигуры со стертыми до бликов лицами. Они двигались рывками, зацикленными движениями, и стоило им зайти в свет включенного прожектора, как они таяли и превращались в дым.       Зигги куда-то делся. Бернхард забрал полупустую бутылку абсента со стола, разволновался, заторопился и пропал в дыме. Тайвин остался один на один с курящим Биркером. Стукнув тростью оп пол, он поднялся и отправился вдоль перегородок, попутно разглядывая повторяющийся сцены на стенах. Голова на экране продолжала говорить, она кричала, тщетно пытаясь о чем-то предупредить. Нарастающий треск лампы глушил ее, словно само электричество противилось этой безобразной голове. Замелькали обрывки фраз: «…любовь…», «…огонь…», «…четыре, четыре, ноль…», «…серый, белые, черный…». Дешевым спецэффектом стелился дым. Искаженные тени, утащившие саксофониста, танцевали в свете умирающих ламп, поддерживая ускользающий мираж. Откуда-то эхом или записанный пластиной прогремел голос Бернхарда:       — Ах да, мистер Кэрагон. Звук — это средство. Не прельщайтесь на побрякушки, они украшают только внешнюю часть. По-настоящему интересным останется то, что будет под оберткой.       Тайвин обернулся, но увидел только свои бесконечные отражения в зеркалах. Вдалеке, качаясь на задних ножках стула, улыбался Биркер. Причмокнув, он отнял трубку ото рта и произнёс торжественно и грозно:       — Мы пишем историю, которая умрет в огне нитратной пленки.       На белой простыне появилось изображения человека в черном цилиндре и тонкой тросточкой. Подойдя ближе, Тайвин понял, что видит самого себя или кого-то очень похожего. Его отражение немым ртом разговаривало со зрителем, прикладывалось к сигарете и глядело то куда-то в бок, за кадр, то прямо в сердце смотрящего.       — Вы всем обещаете бессмертие, — проговорил Тайвин, завороженный безумной сценой. — Приступайте к работе. Сценарий и любые правки высылайте на мой адрес. Я хочу видеть весь процесс.