В тени золотого мира

      Серое небо и такие же серые, поросшие мелкой травой, скалы. Тайвин стоял на вершине утеса и каменел статуей. Под его ногами, в пропасти, разбивались в пену волны, тщетно пытаясь сокрушить скальный массив. Ветер раздувался и приносил с собой обрывки музыки, протяжной и унылой, как гудение волынки. Когда музыка смолкала, Тайвин оживал, брал из кармана позолоченные часы и проверял время. Он кого-то ждал, но не мог вспомнить кого.       Круто вниз уходила вытоптанная тропинка. По ней медленно поднимался смутно знакомый человек. Ветер рвал на нем черный плащ с золотой брошью у горла и обнажал пробитый доспех с алыми вставками. Человек, не доходя до вершины, остановился и снял капюшон. Под ним прятался средних лет мужчина с бородкой и грустным взглядом. Тайвин, спрятав часы, взглянул на него и удивлённо признал:       — Дядя.       — Это ты? — измученное лицо ожило. — Я не узнал тебя. Не похож.       — Многое изменилось.       — Многое изменилось… — повторил он и задумался. Ветер трепал его золотые волосы. — Нет… Не в этом дело. Просто не похож. Поэтому-то у тебя ничего не получается.       — На кого я, по-твоему, должен быть похож, — крикнул ему Тайвин с затаенной дерзостью. Дядя смотрел на него слепыми глазами, будто говорил с пустым местом.       — Это точно ты?.. Иногда похож, иногда нет. Что же… Я пришел сказать тебе… Да, вероятно тебе. Можешь не ждать ее. Моя дочь не придет.       — Она должна прийти.       — Если бы я знал тогда, — продолжил дядя, — что ты захочешь взять ее. Я бы предупредил, что она не сживется с тобой. Но разве стал бы ты меня слушать? Мой отказ ничего бы не изменил, ты берешь то, что хочешь, а ее ты хотел. Впрочем, что теперь? Не сердись на нее. Она всегда была своенравной девочкой.       Сказав это, дядя накинул капюшон и побрел обратно той же тропой, какой появился. Тайвин смотрел на него с раздражением и снова проверил часы. На них не было стрелок. Ветер крепчал и заглушал волынку. Пена от волн поднималась выше, пока не начала захлестывать обрыв. Тайвин поднял голову — зеленый свет горел на светофоре.       Джоанну нашли быстро.       Под распахнутым окном, на продавленном матрасе ворочался Джабари и мучился от бессонницы. Пулевое ранение на плече часто чесалась перед дождем и не давала покоя минувшей ночью. Джабари выбрался из постели, выпил стакан воды и понял, что больше не уснет. Перед тем, как выйти, он пригладил волосы и спрятал их под кепкой — кожа у него была светлая для негра, но смуглая для белого, и только волосы выдавали его истинную природу, их-то он и прятал. Светало медленно — дождевые тучи, сгущающиеся над крышами и трубами домов, не давали пробиться солнцу. Джабари брел к порту и расчесывал плечо через рубашку. Зуд отвлекал его от всех вещей на свете, пока он не выбрел к конторе. Дверь стояла нараспашку всю ночь. Первое, что пришло на ум, — их обокрали.       Он забежал внутрь, но никаких следов грабежа не увидел. Более того, на бильярдном столе валялся чей-то нетронутый выигрыш: пара мятых купюр и монет. Шары раскатаны по сукну, на полу валялись три кия — партия не закончилась, что-то случилось. Джабари насторожился, снял кепку и прислушался. Чей-то тревожный вздох привлек его.       На диване, прикрывая наготу обрывками платья, дрожала издёрганная, испуганная женщина. Джабари не знал, кто она и как сюда попала — он видел ее впервые и не мог оторвать от нее глаз. Приятное личико, голые ровные плечи, здоровая кожа. Он догадался, что с ней произошло. По правде сказать, гостья не производила впечатление невинной женщины, но было в ней что-то такое, что надавало право издеваться над ее аккуратной, словно выверенной на весах, красотой.       — Кто ты? — спросил Джабари и сделал шаг вперед.       Джоанна подняла на него несчастные глаза и резко замотала головой.       — Боишься? — не понял Джабари и наклонил голову. — Кто тебя обидел?       Но женщина ему не отвечала, а только больше скукоживалась на диване, словно хотела, как улитка, спрятаться в раковину, которой у нее не было. Джабари вздохнул, пожал плечами и пробрался к телефону. Набрал индейца, который несмотря на ранний час, ответил моментально.       Тайвин узнал обо всем следующим. Он удивительно спокойно, даже равнодушно принял новость, будто у него украли носовой платок, а не женщину. Положил трубку, поправил галстук в зеркале и — так уж и быть — направился в контору. Вождь с Джабари ждал на улице и, когда начальник приблизился, наклонился и произнес негромко:       — Женщина говорит, их было трое. Одного узнала. Это был Лу Гарза. Он сказал ей, чтобы его не искали. Они уже не в городе.       Тайвин, не обращая внимания на слова, молча прошел мимо двоих и устремился к кузине. Одежда испорчена, сама Жан в синяках, колени изодраны занозами. Но только его глазу было видно, что в комнате кузина находилась не одна. За спиной, лицом против тусклого утреннего света стоял невидимый фантом в дорогом бархате и черной мантии, подбитой красным подкладом. Он повернул бледное лицо и, сверкнув глазами, заулыбался, словно игрок, выигравший спор у противника. Тайвин нахмурился, отвернулся. К женщине он не приблизился.       В кабинет Зигги стоял сейф и несгораемый шкаф. Австрияк отличался умением тщательно вести бумаги, этому он научил и своего помощника. Тайвин, оставив кузину, не торопясь проследовал к шкафу, поискал книгу, в которой числились все манипуляции с деньгами. Зигги писал сколько и за что было заплачено, какие проценты пришли с территорий, кто задолжал, кто вернул, кто взял под проценты, выручку за каждый вид деятельности и многое другое. За прошедший день было подсчитано, сколько денег лежит в сейфе и в углу страницы корявая подпись Зигги. Тайвин сверился — не так и много, сто тридцать две тысячи. Вспомнив комбинацию, он вскрыл сейф и проверил содержимое.       С коридора слышались тяжелые шаги, сотрясавшие половицы. Стаканы и чернильницы задребезжали в стеклянных шкафах, когда индеец оказался на пороге.       — Что с ней делать, сэр?       — Ничего, — Тайвин сунул руку в сейф. — Твоему человеку можно доверять?       — Он преданный человек.       — Передай ему за молчание, — он отсчитал полторы тысячи и бросил на стол. — Если поползут слухи, я пресеку их на корню.       — Мне можешь доверять, мистер Кэрагон, — он закивал головой. — Никто не узнает. Жена не спрашивает о работе. Ей не скажу. Если Джабари начнет болтать — сам его уберу.       Тайвин довольно кивнул. Он всегда знал, что это самый ценный человек в его организации. В сейфе лежало много пачек, перетянутых бечевкой. Тайвин вдруг обхватил их охапкой и вытащил на пол. Вождь удивленно уставился на деньги.       — Забери все и спрячь, — сказал Тайвин. — Если что-то от сюда пропадет, я замечу. Людям скажешь, что меня обокрали. Никто не должен знать, что тут произошло.       — Ничего не было, — чинно кивнул индеец и сказал это так твердо, что и сомнений в обратном быть не могло. Вождь и сам понимал, что такие вещи должны оставаться в недосягаемой тайне. Вряд ли там было место сочувствию, чести или жалости. Нет, амбал скудным умишком понимал — если подорвать авторитет хозяина, всё рассыплется, и это будет равносильно смерти, ибо никто, кроме мистера Кэрагона, не смог бы так ловко и хитро держать их предприятие на плаву.       — Узнай остальные имена, — продолжил Тайвин и резко обернулся к отрывному календарю на стене, — найди их всех и достань живьем. Гараза еще здесь. Остальные, вероятно, с ним.       — Ты уверен, мистер Кэрагон? Женщина сказала, они уехали.       — Он не будет бегать от меня по всей стране. Он вернется на родину и попытается спрятаться на Сьерра-Маэстра или где-то еще. Найти его будет затруднительно, разумеется, если он добежит до гор. Следующий пароход на Кубу отправляется в четверг. Он будет ждать. У тебя есть время, чтобы найти его и остальных.       Тайвин подошел и обновил дату на календаре.       — Скажи своим людям, чтобы искали его. Все, кто не выходит на связь, причастны.       Начинало накрапывать. Чайки, раскрыв длинные крылья, летали над пристанью и суетливо перекрикивались между собой. Джабари ждал снаружи, расчесывая ножом руку. Он смутно чувствовал тревогу и разочарование. Накануне его приглашали сыграть в бильярд, но он отказался, ведь боялся проиграть скопленные деньги. Теперь он понимал, что женщина принадлежит хозяину и защити он ее в минувшую ночь, то вручил бы старику спасенную даму и пожинал плоды спонтанной удачи и упорной трезвости. Мимо него прошел Тайвин и сел в свою машину. Джабари сунулся в открытое окно и смущенно спросил, указывая в сторону Джоанны:       — Надо помочь ей, сэр. Ее одежда совсем негодна.       — Да, — недовольно отмахнулся Тайвин, — накрой ее чем-нибудь, если хочешь.       Джабари снял с себя полосатую рубашку, оставшись в одной майке, и укутал растерянную женщину. Потом подал ей свою широкую руку, ожидая, что она обопрётся. Но Джоанна не двигалась и продолжала жаться в диван. Джабари наклонился к ее уху и прошептал: «Не бойся. Мистер Кэрагон найдет их и покарает. Я ему помогу». Сказав это, он вволок ее, чуть ли не как барашка, на себя и потащил к машине. Тайвин давно сидел за рулем, готовый тронуться и без Джоанны.       Дождь усилился и барабанил по крыше автомобиля. Тонкие ручьи, как прожилки, растекались по окну, размывая очертания мелькавших ферм, одиноких домов, железной дороги, свалки. Джоанна не спрашивала, куда ее везут. Кузен до сих пор не заговорил с ней, даже не взглянул через зеркало. Он молча наблюдал за дорогой и обгонял неторопливые грузовики.       Жан поняла, что приехали, когда автомобиль встал у кованных ворот. Они густо заросли лозой, но под листьями виднелась калитка и замотанная цепь с замком. Прикрываясь черным зонтом, к ним выбежал привратник и вынул охапку ключей. Тайвин нервозно бил по клаксону и служка виновато жал плечами, продолжая искать нужный ключ. Наконец он толкнул тяжелые ворота и впустил автомобиль внутрь. Взору открылась усаженная вязами аллея, а за ней могучей тенью вырос угрюмый и пустынный дом.       Тайвин с разочарованием отметил, что первый гость, переступающий порог его усадьбы, была кузина, которую он до последнего старался сюда не пускать. При его появление сонное царство очнулось. Служки, заслышав клаксон, засуетились и поспешили к окнам. Тайвин не помог кузине выбраться из машины, но позвал дворецкого. Тот, удивленный первому и единственному гостю, протянул даме руку, но Жан жалобно прошептала, что не держится на ногах. Дворецкий пожал плечами — у него больная спина. Джоанна не шевелилась, пока из дома эхом не раздался гневный призыв не мешкаться.       Прихрамывая, она попала в нетопленный темный холл и слышала, как эхом расходятся маленькие шажки испуганных внезапным появлением хозяина горничных. Его резкая тень в распахнутых дверях узкой полосой вытянулась по полу, стремясь стать целым с общим мраком. Тайвин молча повел кузину за собой, интуитивно выбрав ей небольшую спальню в правом крыле здания, с выходящими на сад и запруду окнами. Служки с интересом выглядывали из углов, разглядывая новое существо, прибывшее к ним.       Спальня была смежной с ванной комнатой и открывалась медным ключом. Жан, попав внутрь, вдруг забегала кругами, как охваченная страхом птичка, закружилась и упала на кожаный пуф среди цветов. Глаза ее расширились и перепачканные руки задрожали. Волнение и паника, доныне скованные страхом, пробились.       — Где ты был?.. Где ты снова был?! Где ты пропадал, когда так нужен!       — Не твое дело, где я нахожусь, — холодно отрезал он.       — Ненавидишь меня, — горько прошептала Джоанна. — В твоих глазах, вина лежит на мне.       — Как иначе! Ты опозорила меня, — Тайвин, скрестив руки на груди, воззрел на нее сурово. Не было в нем ни жалости, ни нисхождения. — Тот образ жизни, который ты ведешь, удивительно, что подобного не случилось раньше. Разгуливаешь там, где даже я не знаю, — он омрачился. — Зачем ты пришла туда и взболамутила моих людей? Ты не оставила мне выбора. Мне придется бросить дела и бегать за ними по всему городу. Я вынужден буду их убить, и все из-за твоего скудоумия и беспечности.       — Как ты можешь так говорить! — отчаялась Джоанна. — Нас видел Октав! Он угрожал мне, а потом выгнал!       — Тогда какого черта ты пригласила меня обедать с ним?! Меж ног зудело? Не могла подождать? Ведешь себя, как потаскуха. С тобой всегда были проблемы. Печать порока лежит на тебе с рождения, ей наградил тебя отец, такой же беспутный кретин, позоривший имя, принадлежавшее не только ему одному. Сколько ублюдков он пригрел? Ты должна быть воплощением смирения и благонравия, чтоб возместить срам своего отца, — он метнулся к ней ближе и навис коршуном. — Приходиться напоминать тебе о неравенстве наших положений. Я был слишком добр к тебе и попустил те мерзкие слухи, но ты, такая же дурная, позорила меня. Гниющую плоть отрубают, так надо было поступить с тобой.       — Какой ты подлец… — пробормотала Жан. — Он был хорошим человек, честным и трусость презирал, — она всплеснула руками, не понимая вызванного против себя ожесточения. — По-твоему, честь попрана у тебя? А как же мое достоинство?       — У тебя его нет, — процедил Тайвин. — Ты обретаешь форму и имеешь ценность только рядом со мной. Смерть смыла твой позор, но что ты будешь делать теперь? Что мне сделать с тобой в этот раз?       — Лицемер! Похотливый и жалкий. Все, что ты наговорил мне за эти месяцы… Твои слова ничего не стоят, — то был последний всплеск возмущения. Джоанна резко иссякла и больше спорить не могла.       — Можешь идти отсюда, — он указал во тьму коридора, — если я тебе так омерзителен. Жан замолчала, поникла и тихо заплакала. Ее и без того миниатюрная фигурка сжалась еще сильнее, будто хотела превратиться в комок и исчезнуть. Тайвин еще несколько мгновений ждал ее реплик, потом развернулся и ушел, хлопнув дверью.

***

      Выйти на след Гарзы было не так уж сложно. Он не успел заранее подготовиться и замести ту жизнь, которой жил. Люди индейца в тот же день переворошили все бордели, игорные дома, бары, опиумные, в которых появлялся Гарза. Хоть семьей он так и не обзавелся, допросили его врача и адвоката, с которым он иногда консультировался. Вестей по началу не было, и казалось Гарза исчез бесследно, пока чей-то язык взболтнул не очень уверенно, тихо, невнятно, с большим сомнением, что Лу таскался в негритянский квартал и спал там с черной женщиной.       Спрятаться в грязных запутанных трущобах казалось логичным шагом. Вождь послал двух чернокожих людей на разведку, и те вернулись с новостями. Там и вправду видели молоденького мексиканца, но кто его покрывал и где, узнать не удалось. Вождь, выпятив толстую губу, задумался. Если начать прощупывать район, то поднимется вой и Гарза сбежит. Ждать и выкуривать его оттуда было рискованно, так как время их ограничивалось парой дней.       Джабари получил деньги, пересчитал их в немом исступлении и решил, что может получить еще больше. Он, следивший за ходом дела, обрадовался внезапному тупику. Цель была ясна — узнать имя черной шлюшки, а затем отыскать ее жилье. Джабари, надвинув кепи на глаза, безуспешно прошелся по тем же барам, опиумным и борделям, которые обыскали несколькими часами ранее. Но ответ пришел совсем неожиданно через негра Эфраима, отсыпавшегося на мешках в пакгаузе. Узнав об украденных деньгах и возмущенный поступком Гарзы, он сразу припомнил, как Лу по дороге в город дважды упомянул о некой шоколадке по прозвищу Сироп. Она помогала ворам сбывать краденное, а иногда прятала их самих от полиции или облав. Шоколадка была пугливая и крайне осторожная, чужаков к себе не подпускала и при малейшем шорохе скрывалась в своих норах. Джабари исследовал все ломбарды в округе негритянских трущоб. Ни один старьевщик не признал клички Сироп. Ее никто не знал или делал вид, что не знал — в конце концов, какой дурак раскроет свои источники добычи? Тогда Джабари сам отправился в гнилое дыхание бедноты.       К тому времени Тайвин вернулся в город и постоянно звонил Вождю, узнавая, как идут поиски. Когда к полудню новости иссякли, он остался крайне недоволен индейцем. Сам он закрылся в кабинете и через несколько звонков добился, чтобы даже грузовые суда, прибывшие с острова и отгружающие товар, проверяли на беглых креолов даже при отбытии обратно. Спустившись, Тайвин с подозрением взглянул на пустующее место Зигги.       — Он не приходил сегодня, — сказал Томми и оторвался от своих бумаг. — Вчера без конца жаловался на боль в руке. Наверное, решил отсидеться дома.       — Неужели, — буркнул Тайвин. Выглядит весьма подозрительно в сложившихся обстоятельствах. Бухгалтерская книга лежала раскрытой на рабочем столе фрица. На чистой странице Томми написал красными чернилами убытки — сто тридцать две тысячи и аккуратная подпись. Тайвин сравнил подчерк бухгалтера и австрияка, потом заметил: — Вчера контору должен был закрыть Зигги.       — Да, сэр. Я ушел вовремя, а он задержался, — кивнул Томми и вдруг опомнился. — Вы думаете, что это он украл?       — Каждый под подозрением, — заметил Тайвин и убрал книгу в шкаф.       — Позвольте, сэр… Не думаю, что виноват Зигги. Контору закрывал он, но потом пришел ко мне в десятом часу и остался на некоторое время.       — Чем же вы занимались, — нахмурился Тайвин.       — Не могу сказать, сэр, — Томми покраснел, но быстро добавил. — Ну… он с другом своим поругался. С Эмилио. Детали я обещал не раскрывать, да и вряд ли вам будет интересно... Уверяю, деньги он бы не украл. Можете, проверить его квартиру, если хотите. Он недавно переехал, я дам адрес, — Томми оторвал кусок бумаги и быстро написал номер улицы.       Тайвин бумажку не забрал, но посмотрел на бухгалтера сурово.       — По-твоему, я не знаю, как найти своего человека.       — Нет, сэр, я ничего такого не имел ввиду, — Томми стушевался еще сильнее и опустил глаза. — просто мало ли… извините, сэр. Тайвин припомнил здание с известняковыми колоннами и орнаментом арт-деко — такое же вычурный дом, как и его обитатели. Он потер подбородок, прикидывая дорогу, и заметил, что оброс щетиной. Он стоял в одежде, которую не менял сутки, вдруг почувствовал, что ноги у него гудят и плечи ноют. Он жил в одном очень длинном дне. Между реальностью с дохлой собакой и украденной женщиной стояло лишь три часа сна — сна тревожного, полного уныния волынки и нивелированного дяди с таинственным посланием.       Гром ударил так, что стекла задрожали. Тяжелая, свинцовая туча задавила беспокойный город. Темнота окутала узкие улицы и широкие проспекты, заволокла выключенные вывески и витрины. Ливень драл переполненные желоба и водостоки, смывал пыль и ржавчину с крыш, выдергивал горшки с цветами на пожарных лестницах и балконах, бросая об асфальт. Поникшие голуби тряслись в узких карнизах домов. Вдоль дороги плыли окурки, картофельные очистки, картонные коробки, подгнившие листья — канализация не справлялась и изрыгала обратно на тротуары весь потопленный мусор. Редкие машины проезжали по опустевшим улицам и поднимали волны, заезжая колесами в многочисленные лужи.       По затопленному тротуару пробирался с ободранным зонтиком Зигги Эшенбах. Сверкнула молния — австрияк вздрогнул и вжался в кирпичный забор. Правда, испугался он не электрической вспышки, а показавшегося «роллс-ройса». Автомобиль аккуратно проехал, не поднимая луж, и встал у перехода. Зигги, прижимая зонтик, не двигался. Тогда в окне показалось суровое лицо хозяина и тонкая ладонь поманила его к себе.       — О, какая погода сегодня, да, сэр? — затараторил австрияк, садясь в машину. Он попытался отряхнуть галоши, перед тем, как затянуть ноги в салон.       — Четыре часа дня, а ты не в конторе, — холодно заметил Тайвин и увидел, как дрожат у Зигги пальцы.       — Скверно чувствую себя, сэр. Рука болит. Вспухла, вот посмотрите, — он закатал рукав плаща по локоть. — Уж думал, сломал.       — Зачем ты ходишь по улице, если болен.       — За лекарствами, сэр, — он хлопнул по вымокшему пакету, который держал подмышкой.       — Мог послать горничную.       — У меня ее нет.       Зигги осторожно поднял голову и заглянул в лицо начальника. Тайвин серел, как дождливое небо, и медленно потирал виски. Автомобиль с места не трогался. Австрияк выждал минуту-другую и неуверенно предложил зайти к себе и согреться стаканчиком грога. Снова сверкнула молния, и черное небо раскололось пополам.       — Меня обокрали, — мрачно сказал Тайвин, после раската грома.       — Ах! Как? Кто! — удивился Зигги слишком уж наиграно.       — Кто был в конторе под вечер.       — Я и Томми.       — Кто закрывал?       — А, это… Гарза приходил, — Зигги вдавил шею и закрыл глаза, всем видом изображая мученика. — Он должен был запереть все, после бильярда. Вы ведь знаете, он играет с парнями на деньги. Что поделать? Он меня не слушает и не стал бы уходить, если бы я гнал его. Никто не уважает и не слушается меня, сэр, вот и результат.       — Кто с ним был еще?       — Только он.       — Ты говорил был Томми.       — Да, но он ушел около шести. Я задержался, были некоторые дела… а потом пришел Гарза и я оставил контору на него, — Зигги вдруг улыбнулся и спросил лукаво, приоткрыв один глаз. — Что, собственно, украли? Этот негодяй взял деньги или бумаги тоже?       Тайвин молчал. Он вытащил из внутреннего кармана сигареты и закурил, обдумывая слова австрийца. Зигги, чихнув от дыма, отвернулся к окну и смотрел, как уплывает в ливневку улица. Ему натерпелось уйти и согреть ноги в теплом тазике.       — Узнай, кто был в конторе кроме Гарзы, — сказал ему Тайвин и кивнул на дверь. — И еще. Тебе заплатили компенсацию, вы пожали руки. Дело с твоим увечьем закрыто. Теперь иди.       Зигги разочаровано вздохнул. Он, видимо, надеялся, что его подвезут.       Дождь не прекращался. Негры попрятались в барачных халупах и уныло слушали, как расклеиваются хилые крыши их картонных домиков. Под окнами человек в шляпе шагал по чавкающим доскам, брошенным в грязь, и вел длинного вымокшего старика. Кривые, как зубы в гнилом рте, лачуги неохотно расступились перед ними. Сверкнула молния и, высветив улицу яркой вспышкой, скрыла обе фигуры от глаз. Керосиновая лампа еле-еле высвободила круг света от грозовой тьмы. На стуле сидела молодая женщина, положив руки на колени. Лицо ее припухло — кто-то сильно вдарил ей под скулу. У окна стоял Вождь и, заложив руки за спину, завывал под нос вальс, который дочь часами заучивала на рояле и успела въесться в память всем домашним. По углам сидели его люди и караулили несчастную шоколадку.       Все придумал и устроил Джабари. Он выкупил у старьевщика на пару часов серебряный подсвечник и отправился в трущобы. Показывая находку из-под полов плаща, он заламывал цену и пытался выйти на местных скупщиков. Сначала его сторонились и справедливо считали чужаком. Тогда Джабари скинул кепи, распушил косматые, как шерсть, волосы и повторял одну и туже байку: мол, мать его была черной и — увы! — сбежала к белому, да и родила от него. Ее выгнали на улицу, и больше он об отце ничего не слышал. Болезненного вида барахольщики сочувственно кивали ему и наливали из-под стойки кукурузного самогона. Затем речь заходила о краденном подсвечнике. Торговец чесал нос, тер подбородок и называл имя «приятеля», который таким интересуется. Спустя пять часов Джабари прошелся по девяти таким приятелям. Окосевший, с запачканными в грязи штанами, он шлялся по клубку переходов, перекрестков и тупиков. Он начинал беспокоится, что ему просто перережут горло и ограбят. Ноги вязли в жиже, и одежда вымокла до последней нитки. Трущобные переходы опустели и больше никто не интересовался подсвечником. Джабари пристроился у полусгнившего курятника, стараясь протрезветь и выбраться обратно на знакомые улицы. Вдруг из сена к нему обратился скрипучий голос:       — Я ф-наю, кто тебе нужен.       Джабари обернулся и увидел чумазого мужика без нижних зубов. Он валялся на сене, пережидая грозу, и разглядывал серебряный подсвечник. Будь погода благосклоннее, он бы давно выхватил вещицу и убежал. Но сегодня ему было лень мокнуть.       — Есть тут одна де-ф-ка. Она таким ф-анимается.       — Как ее найти, — встрепенулся Джабари.       — Пройдешь отсюда футов шесят, — и он махнул рукой вперед, попутная рассказывая маршрут. Джабари внимательно слушал, пытаясь нарисовать в голове чертеж. Он бросил в награду монету и нырнул обратно в дождь.       Стройная женщина, прикрываясь мужским плащом, выглянула из хибары со сломанным водостоком, когда Джабари выстучал нужную комбинацию в зашторенное окно. Шоколадка быстро осмотрела подсвечник, спросила, сколько он хочет, и, не торгуясь, кивнула. Пока она уходила в дом за деньгами, Джабари сунул нос в дверную щель и сразу понял, что отыскал нужное место. Сироп молча заплатила, забрала подсвечник и укрылась в потемках. Через полтора часа туда прибежали несколько крепких джентльменов и выбили дверь на ржавых петлях.       Внутри помещение делилось на шесть съемных комнат. Были заняты последние две по коридору, но самих постояльцев внутри не нашлось. Там перевернули все. Проломили жалкий шкаф, сколоченный из старых досок, выпотрошили тумбочку, запертую на ключ, обыскали стены и потолок на наличие секретных ходов. Под одной половицей достали и опознали пожитки Гарзы. Перепуганная шоколадка убежала к себе и спряталась под кроватью, но один увалень видел ее и вытащил за волосы обратно.       — Вот так все и было, — закончил свой рассказ Вождь.       Тайвин взглянул на женщину. Неграмотная девка, приехавшая с Юга попытать счастье и устроить жизнь в большом городе. Ее поколотили за тупое упрямство и усадили на колченогий стул. Взывать о помощи она не пыталась — уж слишком шумно рассвирепела гроза, и вряд ли соседи слышали, как в притоне завязалась возня.       — Я ничего не знаю, масса! — взмолилась она, когда зашел Тайвин. — Он ничего не говорил! Если б я знала… знала, что все серьезно, я бы не стала с ним связываться.       — Где он сейчас.       — Ушел недавно, — сказала она и снова взмолилась. — Подсвечник спрятан на кухне! Забирайте его, он мне не нужен!       — Как выглядели остальные, — пропустил ее слова Тайвин.       — Остальные? Их было только двое. Который нужен? Луис? — уцепилась негритянка. — Нет? Второй… второй был со шрамом, невысокий.       — Куда они ушли? — спросил Вождь.       — Не знаю… — Сироп нервно мяла костяшки на руках. — Луис сказал, что они скоро уедут. Наверное, готовиться к отъезду. Но они еще не уехали. Точно вернуться.       Негритянка замолчала. Тайвин быстро оглядел помещение. Ободранная тряпка, прикрывающая кровать, такие же ободранные и грязные занавески. На столе тяжелый утюг, пепельница, пара бутылок и моток ниток. В углу плохо вымытый ночной горшок. Здесь определённо нельзя жить, а тем более спать с женщиной, подумал Тайвин и взгляд его переметнулся на шоколадку. На ней висела некогда белая, а теперь серая блуза, распахнутая на груди, и пара таких же грязных юбок. Под одеждой таилось гибкое коричневое тело с широкими, манящими бедрами. Если у путника были лишние деньги, он мог спать не в комнатах, а здесь.       — Сколько ты стоишь?       — Я честная женщина, масса, — Сироп ответила с вызовом и подняла распухшее лицо. — Честная, — усмехнулся Тайвин.       Он вынул из кармана несколько купюр и неспешно пересчитал их. Потом, не поднимая глаз, спросил у одного из парней, крепко засевших в лачуге.       — Сколько стоит черная девка.       — Уличная? — переспросил тот, что придерживал дверь. — Центов пятьдесят.       — Ну, это не очень темная, — нахмурился другой. — Доллар. Думаю, такая стоит доллар.       — Она молодая и не выглядит потрёпанной. Дадим за нее полтора, — подытожил Тайвин. — У меня с собой шестьдесят три доллара и мелочь. Моих людей здесь, — он быстро посчитал и Вождя не забыл, — восемь. Итак, каждый из них может взять тебя где-то по пять раз. Хорошая цена — хорошие деньги.       — Нет, масса, нет, умолю! — разрыдалась женщина и потянулась светлыми ладонями к его начищенным туфлям. — Что я могу для вас сделать?!       Тайвин отступил. Он подумал, что Гарза скорее всего спал с ней. Здесь, в этой грязи и убогости. Как эта черная сука — хоть он отдавал должное ее природной красоте — могла уравновешивать Джоанну на весах плотских желаний? Как можно трахать нигерского выблядка и возжелать его Джоанну? В нем метнулось тихое воспоминание о его собственной попытке снять на ночь черную девку. Кислое отвращение скопилось в горле не то к себе, не то ко всему черному племени людскому.       Взметнув в воздухе рукой, Тайвин дал знак, что Сироп ему надоела. Один из людей Вождя вынул из-за пазухи маузер, но индеец его сразу пересек: «Где глушитель? Нас могут услышать». Негритянка жалобно завопила. Она вскочила со стула и кинулась в окно — тотчас из тени выступил Джабари, вытянул руку и хладнокровно точно выстрелил ей в затылок. Стекло разбилось. Зеленные шторы взбрызнулись кровью, и шоколадка половиной тела повисла в оконной раме, свесив руки к земле. Дождь барабанил по крыше и ручьи с грохотом обрушивались мимо водостоков. Кровь с разодранных осколками рук текла вдоль вен по пальцам и впадала в жидкую грязь.       — Уберите ее, — пробасил Вождь и кивнул на пустующие комнаты. — Ждите в засаде. Помните, мистеру Кэрагону они нужны живыми. Оба.

***

      Из потока обыкновенных машин выплыл великолепный автомобиль, плавно направился к обочине и замер, сверкая стеклом, начищенным никелем и хромированной сталью. На тротуар шагнул длинный джентльмен и, понурив голову, скрылся в дымке. Другой человек, посасывая сигарету, следил за ним из темно-синего «доджа». Он заглушил мотор, выждал пару минут и вынул из бардачка кобуру со стареньким саважем.       — А если она понесет? — спросил Эйерис, выглядывая из отполированного до блеска дерева пианино. — Будешь растить еще одного ублюдка? Как-то иронично, лорд-десница. Зацикленный круг.       Тайвин не ответил. Он сидел в самом конце барной стойки и подпирал плечом стену. Он был такого уставшего и измученного вида, что никто не дерзал беспокоить его. За целый день он ничего не ел. Выкурил, должно быть, сигарет шестьдесят и выпил по меньшей мере двадцать чашек кофе.       — Нет, ты последний мужчина, который был в ней, — продолжил рассуждать призрак, не замечая, что ему не рады. — Тогда выходит, что ублюдок вовсе не ублюдок, а твое испорченное семя. Что ты смотришь на меня? Не веришь? Думаю я, что это твоя судьба, быть рогоносцем, — и призрак подставил указательные пальцы к голове, изображая рога.       Тайвину так осточертело его слушать, что он, как от лимона, поморщился и вышел в туалет. Четыре писсуара были свободны и наполнены льдом. Печально наблюдая последствия цистита, Тайвин краем глаза заметил, как вошел еще один человек и встал аккурат рядом. Это был Октав Леклер.       — А вот и вы, — пробормотал он и приспустил штаны. — Où est Mademoiselle Daphné?       — В безопасном месте, — не поворачиваясь, ответил Тайвин.       — Мне надо с ней поговорить.       — Она ничем не скованна. Если она захочет поговорить — она это сделает. В ее распоряжении телефон.       — Она не позвонит, — перебил его Октав. — Наш последний разговор был… не самым простым. Нам надо встретиться и поболтать tête-à-tête.       — Поздно, вы упустили случай.       Тайвин вернулся в зал и взволновался. Встретить газетчика при новых обстоятельствах было, как минимум, неловко. Разумеется, это была не случайность — Леклер пришел устроить скандал на публике или запугать. Тайвин обвел глазами зал. Народу было много. Люди галтели, били посуду, курили остервенело, целовались, плакали и предавались алкогольной вакханалии. Контрабасист, роняя пот на струны, силился пробиться через гомон, но только сильнее разжигал его. Разжигал, это верно. Там было жарко, невыносимо душно, да еще и стены, обклеенные красным бархатом, как в борделе, давили на виски и мешали думать. Пахнет кровью, кровью и сыростью.       — Вы трахались, — процедил Леклер, хлопнув дверью туалете. Он положил перед собой шляпу и плюхнулся на соседний табурет за стойкой. — Признайся, когда ты ее поимел? В новогоднюю ночь, да? Хороший подарок, замечательный! Мне бы такой! Я знаю, — он оттопырил указательный палец и скорчил рожу, — что ты ее, пьяную, привез. Поимел ее в моем же доме. И как оно, а? Как! Хорошие в моем доме простыни? Мягкие?       — Изумительные, — спокойно ответил Тайвин. — Напишите адрес. Я велю купить такие же.       — Шутник, а? Весело тебе? — Октав напрягся. Поросшие волосами кулаки импульсивно сжались, и он посмотрел затравленными глазами на старика. — Я ведь пришел сюда только для того, чтобы убить тебя.       — Давно пора, — он развернулся на табурете и расправил грудь. — Теперь у вас нет выбора. Сделайте это, мистер Леклер, первого раза, ибо угроз я не прощаю. Вернусь и спрошу с вас вдвойне.       Голос его оставался ровным. Он был вежлив и полон презрения, что сильно раздражало газетчика. Октав показал из-под пиджака дуло саважа и угрожающе наставил на старика. Дурень не шутил, сообразил Тайвин и прикинул траекторию выстрела. Леклер держал пистолет так, что пуля должна попасть в живот или ниже. Скверная рана, выжить можно, хотя в прошлый раз не получилось. Но если газетчик поднимет кисть, то выстрел придётся в шею или в лицо, и тогда уже все кончено. Пока Тайвин глядел на саваж, руки у Леклера начали жутко трястись. Он был бледен, жутко вспотел в удушливом баре и боялся выстрела не меньше своей жертвы. Но непреодолимая ненависть и злоба стекались со всего тела к сердцу, переполняя его слепым неумолимым гневом. Он жаждал смерти и жаждал возмездия за попранные, оплёванные годы преклонения и верности перед лживой девкой из клоповника.       — У меня есть право так с ней поступать, — прошептал он бескровными губами, склоняясь к стойке, — я дал ей все. Я достал ее из говна, из той помойки, в которой она жила… — он вдруг осёкся, и лицо газетчика смутилось от удивительной мысли, которая озарила его только сейчас. — Я знаю тебя. Тедди рассказывал, что она живет с каким-то стариком, и я видел его в окне, когда навещал Дафни. Это был ты! — Октав встревожился, брови растерянно поползли по лбу. — Кто ты такой?       Тайвин слышал, как пот стекал к виску. Никто не мог помочь ему — все были заняты весельем. Рука газетчика тряслась, палец скользнул на курок. Мгновенье, и все замерло. Люди оцепенели в танце, ликер застыл в бутылке, сигаретный дым остался в легких. Хлопок. Выстрел. Тишина. Первыми завизжали женщины, затем стихла музыка и все повыскакивали с мест. Октав Леклер, белый, как накрахмаленная скатерть, смотрел на жертву, а жертва на него.       В последний момент Тайвин попытался выхватить пистолет, но только ударил газетчика по руке и тот выстрелил в пол. Пуля отрикошетила от стены в потолок и разбила люстру. Началась давка. Гости бежали по столам, падали на лестнице, орали. Из другого конца выскочил метрдотель. Он свистом вызвал охрану и, расталкивая толпу, двигался к стойке. Октав, осознав, что произошло, резко встал. Времени для второй попытки не было. С исполинской силой он схватил старика за лацканы и приподнял с табурета. Тайвин задергался и попытался содрать с себя увесистые кулаки. Леклер отшвырнул его, схватил табурет, поднял над головой и застыл, как атлант. Со всей обидой, ненавистью, яростью и бычьей силой, что дремала в тугих мышцах, он замахнулся и сокрушил старика табуретом.       Его впечатало затылком в стену. Тайвин вытянул руку, чтобы загородиться, но второй удар размозжил ему голову. Раздался премерзкий хруст, и Леклер испуганно замер. Перед ним лежало поникшее тело с протянутыми ногами. Со спины на газетчика набросилось трое и вдарили по коленкам, повалили на пол. Чья-то ладонь прижала его щекой к ковру, и Октав Леклер, с тошнотворным ужасом и отвращением, успел увидеть бледный череп с перекошенным ртом.       Толчок был холодным и точным, как удар лошадиного копыта. В глазах потемнело и все пропало, будто электрический провод в голове выдернули с корнем. Череп звенел, как медный таз под ударом кувалды. Все звуки сузились и превратились в одну нудную струну писка, напоминающую ненастроенную или скорее сбившуюся волну радиоприемника. С минуту писк продолжался и стал медленно, с помехами, превращаться в замедленный звук и из темноты просочился человеческий вопль.       Поморгав, Тайвин посмотрел на стену, боясь увидеть там стекающие мозги. В штукатурке осталась вмятина и вся одежда была в крови. Он потрогал голову — череп остался цел. Рот наполнился жижей. Тайвин сплюнул на пол густой кровавой слюной и двумя выбитыми зубами. Он смотрел на них скорее удивленно — ему первый раз в жизни выбили зубы, да еще из-за женщины.       Тем временем Леклера схватили по рукам и ногам. Он брыкался, как дикий зверь, и орал. На нем повисли уже четверо — газетчик стряхнул их, как медведь, но не успел вырваться и убежать. Он увязал в телах и ногах, словно в болоте. Метрдотель пнул в сторону пистолет и рвал глотку перед убегающими посетителями: «Никакой полиции! Не звонить! Не звонить!»       — Убили! — раздался чей-то торжественный голос.       — Где Кэрагон?..       — Убили?..       — Он мертв?       — Где он?       Дрожащий бармен, взяв себя в руки, выгнулся через стойку и посмотрел вниз, под стулья. Там никого не было. Рядом с недопитым стаканом лежала пяти долларовая купюра. Никто не заметил, как мистер Кэрагон сбежал.