Темные души

      Обратная трансформация оказалась не менее мучительной. Проснувшись в своей комнате, Урашики скрутило и вырвало на пол густой кровавой жижей. Отплевавшись, он утерся рваным рукавом туники и кое как доплелся до стола. Из зеркала на него смотрело нечто, напоминавшее неудачное сочетание его и Усашики, только с абсолютно безумными глазами. Кровавый след, тянущийся по щеке, чем-то отдаленно напоминал шрам брата, растрепанные волосы торчали во все стороны, черты лица словно немного огрубели и потеряли «женственные» нотки. Подбородок расширился, губы же наоборот стали не такие пухлые, нос, толи после удара отца, толи от преображения немного искривился. Все еще смазливый, но уже более мужественно. Вдруг отражение искривилось в сумасшедшей улыбке, один глаз прищурился, и существо по ту сторону зеркала сказало, будто сквозь нос: что, нравится?  Урашики резко отшатнулся, чем вызвал противный смех у потустороннего себя. -Сгинь, – рыкнул он.  Собственный голос показался ему чужим, похожим на того, кто насмехался над ним «по ту сторону», но наваждение послушно исчезло, оставив его один на один с полностью вымученным собой. Шумно выдохнув, он скептически-горько покачал головой и попытался собрать взлохмаченные длинные патлы в хвост, а затем, создав из чакры на ладони подобие лезвия с раздражением отрезал большую часть длины. Светло-голубые пряди безвольно упали к его ногам, а теперь короткий хвост стал еще более растрепанным и неаккуратным, чем был до этого, но самого священника результат устроил. Усмехнувшись самому себе, он переоделся и скинул рваную робу к отстриженным волосам, будто прощаясь с прошлой жизнью.        Клан готовился к похоронам старшего сына касты разведчиков. Прибыв в родной мир, Урашики старался сильно не привлекать к себе внимание и держался привычно тихо и скромно, но от зорких глаз соклановцев его преображение не скрылось, и они напуганно исподтишка таращились на него и обеспокоенно шептались. К шатру с покойным подойти раньше времени не смели, и он застыл перед тяжелым черным занавесом, разделявшим его с родным братом. Предательски дрожащие пальцы таки тронули плотную ткань и отбросили в сторону, пропуская Урашики внутрь.  Усашики лежал на спине, руки скрещены на груди. Похоронная белоснежная роба скрывала отвратительную дыру, подло пробитую самым верным и ближайшим из слуг. На лице повязка, глаза, конечно же, удалены. Слишком большая ценность, чтобы быть уничтоженными вместе с трупом.        Священник, не моргая, смотрел на неподвижное тело, и в его голову лезли странные отвратительные мысли. Что вот, лежит нечто, что раньше вмещало самого родного ему человека, к которому он мог прикоснуться, иногда даже обнять. Кто то язвил ему, то учил, но всегда был рядом, такой вредный (как Урашики говорил ему в детстве), но такой заботливый. А теперь просто: груда костей, поврежденных внутренностей, ледяной кожи и закоченевшего мяса. Вот вам и божество. Вышел дух, и все, что осталось ценного в этом теле – глаза, которые навсегда сохранят его чакру, да и те больше ему не принадлежат. Не успел оставить карму – и больше ты ничем от смертного не отличаешься.  Чтобы как-то подавить вновь рвущийся из груди вопль, Урашики сквозь зубы проговорил: -Видел я твою подружку. Не стоила она того. И что тебе взбрендило с человеком подружиться?  Он с трудом проглотил болезненный комок, застрявший в горле.  -Я, конечно, тоже хорош. Но у меня хотя бы один грех. А тебе что, Макии было мало? Или решил среди людей питомца завести? Идиот. Урашики говорил брату то, что никогда в жизни не осмелился бы сказать в глаза. Он пытался злиться, но получались лишь горькая обида и глубокая скорбь.  Вдруг он услышал родной, но абсолютно холодный безучастный голос. -Урашики, прими мои соболезнования твоей утрате. Он на принца даже не взглянул, и пришедший поставить на всем точку Момошики не знал, радоваться ли этому или наоборот. -Что с тобой случилось? – от внимания возлюбленного не скрылись произошедшие с ним изменения, – ты...ты словно другим стал.  -Не словно, – коротко ответил священник. -И как же это произошло? – не отставал Момошики, пытаясь не выдать ужас от состояния того, кого любил.  -А это уже имеет значение? – безэмоционально ухмыльнулся Урашики. Принцу потребовалось все его самообладание и страх угроз отца, чтобы через несколько секунд ответить: -Нет. -Ну вот и славненько, – голос Урашики вновь напомнил самому себе интонацию злобного двойника.  Они какое-то время постояли в полном молчании. -Прости меня, – все же выдавил из себя Момошики. -За что? – колко подстрекнул его священник. -Ты знаешь…  Урашики наконец повернул к нему лицо, и принц не смог сдержать короткий выдох ужаса. Кривая безумная ухмылка, один глаз расширен, второй гротескно прищурен, только по щекам бегут дорожки слез, как свидетельство того, что перед ним все же он, а не разгневанный призрак Усашики.  -Это было очевидно, – ехидно ответил он, – но времечко ты, конечно, выбрал подходящее. Своевременнее и не придумаешь. Не сомневался в тебе, принц Момошики.  Тот сделал два неуверенных шага назад и уперся спиной в темный занавес, чуть не потеряв равновесие. Только страх за то, что отец выполнит свое обещание сдерживали Момошики от того, чтобы броситься на любимого, хорошенько встряхнуть, дабы выбить из него зарождающееся чудовище, прижаться в поцелуе, вдыхая жизнь в умирающую душу. -Я буду любить тебя до конца своих дней, – сказал ему на прощание Урашики и отвернулся, давая понять, что ответа не ждет и разговор закончен. «Что это? – Момошики прокручивал в голове из разговор, выйдя из шатра, – Что с тобой произошло? Неужели это и есть...наша эволюция? Тогда, кого же ты поглотил?». И тут его осенило. Даншики.       Вернувшись во дворец, он направился прямиком в покои Императора.       -Я сделал, что ты хотел, – презрительно выплюнул принц в спину родителя, – теперь, если тронешь его… -То что? – провокационно ответил ему отец. Момошики заскрежетал зубами, пока Император медленно и грозно наступал на него. -Твои преступления обошлись нам слишком дорого, – голос Цубашики был спокоен, но им можно было бы заморозить целую планету, – к твоему сведению, семья Микото разорвала вашу помолвку. Они «внезапно» сочли свою дочь недостойной такой чести и всячески отговаривали меня, дабы я добровольно согласился на этот шаг. Думаю, не надо объяснять, что послужило тому причиной. -Еще хорошие новости будут? – съязвил Момошики. -Фиглярничаешь, – прошипел Император, – позор нашей семьи.  Принц победно улыбнулся и гордо задрал голову. -Не мне, и не тебе. Отец снова отвернулся от него и подошел к окну, бъякуганом рассматривая Великое Божественное древо и неприкасаемый фрукт, и резко переменился в лице.  -Ты ничего не слышишь странного? – спросил он сына, – или за своими низменными переживаниями не замечаешь больше ничего вокруг? Момошики вдруг понял, насколько все серьезно, а такая перемена настроения отца не сулила ничего хорошего. -Что случилось? – обеспокоенно спросил он. -Десятихвостый, тот что самый крупный, – пальцы Императора сжали мраморный подоконник, – сожрал двух других. Боюсь, вместо трех жертв, нам теперь придется искать одну. Соответствующую. Либо скормить ему сразу двоих или троих, но сильнее предыдущих кандидатов. Кагуя все еще подходит. Кого предложишь? Момошики понял, к чему клонит отец. -Ты поклялся, – напомнил он, – я найду сосуд, оставлю карму и предложу себя, дабы искупить своих грехи. Подумай, нашей семье это будет выгодно. Император кивнул, давая свое молчаливое согласие. -Мне нелегко признавать твою правоту, – сказал он таки уходящему принцу, – не думай, что мне все равно. Ты – мой единственный сын. Но мои личные интересы здесь ни при чем.  Момошики картинно поклонился ему, бросив напоследок: -Как пожелаете, мой Император.       Войдя в тронный зал, Цубашики сдержанно, не смотря на клокочущую внутри ярость, опустился на каменный трон и произнес: -Здесь никого кроме нас. Можешь выйти из своего укрытия.  Черный портал раскрылся, и из него легкой, практически беззаботной поступью выпрыгнул Урашики. На лице священника – ни тени страха, раскаяния, даже проскальзывало что-то самодовольно глумливое. -Явился сюда, – голосом, полностью лишенным малейшей интонации, проговорил Император, – после всего произошедшего, и не побоялся же. Судя по твоему виду, ты поглотил сородича. Потрудись объясниться, какая такая опасность тебе угрожала, дабы прибегнуть к этой защите? -Для начала я хотел бы сообщить о цели своего визита к вам, мой Император. Без крайней необходимости, я не посмел бы себе такую вольность. -Той вольности, что ты уже совершил, достаточно было для казни. И не дай я клятву о твоей неприкосновенности, и не будь ты последним сыном лорда Дариошики, поверь, нечестивое дитя, тебе бы не сносить головы. -Я ценю вашу милость, – напускная беззаботность голоса Урашики напрягла самого верховного Ооцуцуки, – и я пришел дабы искупить страшнейший грех, и взять всю вину на себя одного. -Что ты имеешь ввиду? – Император угрожающе подался вперед. -Ваше высочество, – теперь уже тон Урашики стал практически бесцветным, – я прошу лишить меня сана священника и придать в качестве жертвы десятихвостому. Губы Императора еле заметно дрогнули, но он тотчас вернул себе хладнокровие. -Я дал клятву, а мое слово превыше обид и межсемейных размолвок. -Вы вольны действовать так, как считаете лучшим для клана и для нашей великой цели, – настаивал Урашики, – к тому же, я хочу признаться в совершенных преступлениях. Тот грех, что мы совершили с вашим сыном… От такой наглости Император чуть не подавился. -Я не считаю его преступлением, – ледяным тоном продолжил священник, – а вот то, что я убил двух Ооцуцуки и серьезно покалечил одного – уже выходит за грань мелкой интрижки. Я признаю свою вину и прошу назначить меня в качестве жертвы Десятихвостому. К тому же, даже для такого великого зверя, что уродился сейчас… Урашики многозначительно осмотрел бъякуганом Неприкасаемый фрукт и демона-убийцу, пожравшего собратьев. -Меня одного хватит, – закончил он, переведя глаза с набухшими венами на правителя. Пальцы Императора до боли впивались в каменные подлокотники трона. От дерзкого юнца, что еще недавно был кротким беззащитным священником, буквально таки разило густой зловещей чакрой. И правда, он один годился за троих. -И что же ты хочешь взамен? – прямо спросил он. -Кто я такой, чтобы ставить свои условия? Не в том я положении, – Урашики снова вернул несвойственный себе дерзящий тон, – я могу лишь просить и покорно ожидать вашей милости. Я прошу снять с принца Момошики любые обвинения, и забыть этот печальный инцидент, будто его и не было. А так же, вернуть честь и вашу лояльность моей семье.  -Что с твоей кармой? – спросил Император, – ты хочешь оставить своего отца совсем без наследника? Кривая ухмылка прорезала губы Урашики, он предпочел уйти от ответа. -Думаю, отец с матушкой как-нибудь решат эту проблему. Возможно, мать еще в состоянии родить отцу достойного сына.  -Третий ребенок для нас – редкость. Ты и сам знаешь. -На все воля божья, – спокойно произнес священник. Император тяжело вздохнул и поднял руку: -Ступай. Я принимаю твою жертву. Твоя просьба будет исполнена в полной мере. ***       Погребальное кострище озаряло маревом теплую, безветренную, практически безмятежную ночь. Урашики пустым мертвым взглядом смотрел на то, как языки пламени жадно пожирают тело его брата, подчеркивая необратимость свершившегося. Его больше нет и никогда не будет. Такое редкое для Ооцуцуки явление, что большинство пришло скорее даже поглазеть на необычное, диковинное зрелище: смерть бессмертного. Не останется даже тела. Все, что у него осталось от брата – теплые и, теперь уже, саднящие сердце воспоминания, которых тоже скоро не будет. Та тьма, что растет в нем – поглотит все, даже память, ничего не оставив, уничтожив то последнее, что еще делает Усашики живым, пусть и не в привычном смысле. Можно было сказать, что в этом кострище, вместе с любимым родственником, сгорает и его собственная душа.  Рядом стоял их отец. Лицо – непроницаемая пустая маска. Сбоку от отца мать, пытающаяся сохранить самообладание, и выдавали ее только пальцы, дрожащие и теребящие рукава белоснежного платья. Императорская семья в полном составе, у изголовья огненного алтаря. Момошики, украдкой пытающийся поймать взгляд Урашики, чего тот совершенно не замечал. Макия картинно плакала, утирая слезы о безвременно ушедшем женихе, сестра Хито обнимала ее за плечи. У самой же принцессы была лишь одна мысль: если есть загробная жизнь – она хотела бы направиться туда за ним. И терзать его. Вечность терзать. Еще неподалеку стоял Ишики, чье лицо было омрачено новостью, что его желанная Кагуя отлучена от предстоящего жертвоприношения, и это означало, что честь стать его супругой ей выдастся еще весьма нескоро. Новая жертва держалась ото всех в тайне, но он уже ненавидел его или ее всем нутром.  Каждый хоронил в этом костре что-то свое, что потом будет развеяно прахом в холодном безмолвии вечности.