Orele

— Неправильный? Чья бы мычала, — София едко улыбнулась, зная, что слова попадут в цель.       Алле захотелось ее ударить. Дать кулаком по красивому лицу, стерев с него надменное выражение, но нельзя. Сегодня у нее была другая цель, которой дракой не добьешься. — Вот именно, что я знаю, о чем говорю, — нет лучшего оружия, чем искренность, — Я каждый день просыпаюсь и засыпаю с грузом вины на плечах. Дня не проходит, чтобы я не вспомнила ребенка, которого убила. Вот, лежишь на кушетке, смотришь в белый потолок палаты, долго смотришь, а потом закрываешь глаза и представляешь поле и желтые цветы, чтобы забыть, где ты и что делаешь. Знаешь, что в реальность возвращает? Даже не боль, нет… слова врача: «у вас мог быть сын». И это чувство, когда внутри все обрывается, и ты понимаешь, что совершила самую большую и непоправимую ошибку… — она помолчала какое-то время, — Поверь мне, лучше не знать, какого это — жить, убив собственного ребенка.       София опустила тяжелый, усталый взгляд, прикрываясь его веером темных ресниц. — Я одна. Я не смогу, — голос сорвался на шепот — Сможешь. Захочешь и сможешь. Я бы сейчас все отдала, чтобы взять в руки этот комочек. А нет, поздно уже, время платить за содеянное… я не так давно потеряла, — Алла чувствует, как ком, поступивший к горлу, мешает говорить, — мальчика…       До ее ушей доносится судорожный вздох Софии, которая схватила диванную подушку и прижала к себе. — Ты не понимаешь… Я Толика предала. Взяла и… моя вечная верность длилась чуть больше года, — она вцепилась в подушку руками, — Как я могу дать последствию этого предательства жить? Как я посмотрю в глаза семье Толи, Руслану? — А себе в глаза ты как посмотришь?! — прикрикнула Алла, но тут же взяла себя в руки, — они не виноваты… не виноваты в том, что матери у них беспутные идиотки. Он тебя выбрал. Из миллиардов, именно тебя. Значит, так было нужно, — настаивала Алла. — Кому нужно?! — крикнула Соня, поднимая глаза, полные слез. Алла готовилась к тому, что натянутые нервы сдадут окончательно, — Мне не нужно! Не могу я его оставить, понимаешь ты или нет?! Не-мо-гу! — София уже не сдерживалась: слезы черными ручьями текли по щекам, рыдания рвали грудь, — Я Руслану нужна, у него все только начинается. У меня коллектив на шее, родители. Братьям и сестрам помогать нужно, внук, вот, родился. Внук! И все есть хотят, и всем платить надо! И все на мне, все! Еще и этот дом дурацкий, будь он неладен! И студия! Я периодами там живу, с рабочими, есть им варю! Не могу я все бросить, подвести! Мы и с Толиком на второго не решились, а тут…— на пару секунд речь ее утонула в всхлипах, — Я не справляюсь одна… к Толику, так хочу к Толику, — последнюю букву имени мужа она растянула, так, что она стала напоминать скулеж.       София сложилась пополам, упала на бок, подтянула к себе ноги, все еще сжимая подушку. Она плакала, нет, рыдала, громко всхлипывая, иногда подвывая от душевной боли, то топя эти звуки в подушке, то, наоборот, запрокидывая голову, искусывая губы. Алла прекрасно понимала, что пытаться продолжать какой-либо диалог сейчас бесполезно, София ее не слышит.       Она аккуратно села на диван, рядом с подогнутыми ногами Сони и положила руку на ее бедро, стала медленно поглаживать. Не помогло. Соня зашлась в новой порции рыданий, неестественно выгибая спину, почти крича.       Сердце Аллы сжалось. Нет, она ее не жалела, скорее, просто понимала. Потому что сама нередко проводила часы, лежа на ковре зала или сидя на полу ванной комнаты, крича, плача, размазывая тушь по лицу, кидая в стену бокалы и бутылки, проклиная все на свете, упиваясь жалостью и одновременной ненавистью к себе. Ей просто везло, что у ее слабости никогда не находилось свидетелей.       Она понимала, почему София не выдержала. Столько смотреть, как любимый муж мучается, так еще и остаться с толпой взрослых лбов, которые на ней едут. Руслан ее, вон, ровесник Криски, детё сделал, а все за мамку держится. Да и братья с сестрами… а она тащит, как всегда тащила на себе Алла своих мужей. Две дуры, что тут еще сказать. Она похлопала Соню по бедру: — Поплачь, поплачь…       Всхлипы Сони стали прерываться рваными вздохами, но Алла не обратила особого внимания, продолжая размеренные движения по длинным ногам. Вскоре, дышать она стала совсем странно, шумные долгие выдохи чередовались с хриплыми вздохами, она вцепилась в руку Аллы, размахивая второй: — Что? — она испуганно смотрела на Софию, силясь понять, что ей нужно. — Сумка, — просипела она, — в коридоре, — произнесла на громком, свистящем вдохе.       Алла вскочила с дивана и ринулась в прихожую, оглядела банкетку, открытые полки шкафа, пол — ничего. Из гостиной донесся жуткий кашель Сони, перемешивающийся с громкими хрипами. Где же эта чертова штука? Трясущимися руками скинула с вешалки шубу. Наконец-то. Полезла в сумку. Руки не слушались. Кошелек, какие-то ключи, пачка ношпы, валерьянка, помада… Господи, она здесь всю свою жизнь носит?!       Соня зашлась в новом удушающем приступе кашля. Когда Алла, наконец, поняла, что толком не знает, что искать, схватила сумку и понеслась в зал.       София сидела на диване, оперев локти о колени, сцепив руки в замок так, что костяшки пальцев побелели. Вены на лбу и шее вздулись, лицо показалось Алле синеватым. Соня расцепила руки и потянула их к сумке. Ее пальцы тоже слушались плохо, но она умудрилась открыть маленький кармашек и вытащить из него небольшой баллончик, поднести ко рту.       Кашель прекратился, за ним прошли и хрипы, но дыхание пришло в норму не скоро. Алла стояла, молча уставившись на Соню, которая еще долго сидела на краю дивана, закрыв глаза и опустив голову в ладони.       Пугачева знала, что у ее «главной соперницы» есть проблемы с дыханием, об этом ей годов с восьмидесятых регулярно доносят лизоблюды, желающие угодить Примадонне.       Алла и не представляла, что все настолько… жутко что ли. Как можно подумать, что человек с такими приступами может так свободно скакать по сцене. Но для этой невозможной женщины не было ничего невозможного.       Наконец, Алла нашла в себе силы присесть рядом. Соня оторвала голову от ладоней и печально улыбнулась еще синеватыми губами. — И какие мне дети? — изрекла она — Часто так у тебя? — Не очень… но со смерти Толи чаще. Испугалась? — Нет, — соврала Алла. Они помолчали еще какое-то время, пока София не прервала тишину: — Ты извини, что пришлось увидеть… все это, — она сделала неопределенный вялый жест рукой, пытаясь объяснить, что вкладывает в понятие «все это». Руки потрясывались. — Глупости… надеюсь, ты примешь верное решение. София молчала. — Сонь, если ты хоть немного сомневаешься, — а Соня сомневалась, это легко читалось в ее глазах, — не надо… обдумай все еще, — снова пауза, заполняемая лишь громким дыханием Софии, которая теперь старалась убрать с лица размазанную тушь — Какой срок? — Восемь. — Время есть еще. Подожди, Сонь, подожди.       Алла тяжело поднялась и направилась к выходу. Оделась она в тишине, ставшей привычной за этот вечер. Дверь открыла сама, хотела уже выйти, но замерла у порога: — Знаешь, если ты оставишь его… наверное, мои мальчики улетели от меня не напрасно, — быстро шагнула за порог не желая, чтобы София увидела ее слезы. Скрип закрывающейся двери смешался с тихим вздохом Сони.

***

      С того вечера прошла неделя, но новостей от Сони не было. Стоит сказать, что их и не должно быть: Ротару не обязана перед ней отчитываться. Но все же, Алла постоянно ловила себя на том, что ждала звонка от нее.       Правда, чем больше шло времени, тем меньше она надеялась и тем больше боялась столкнуться с Соней и понять, что переубедить ее не удалось. Она сама не знала почему, но личная драма Ротару теперь стала частью и ее жизни тоже.       Сегодняшние съемки затянулись настолько, что изнурили даже привыкшую к таким мероприятиям Аллу.       Она переступила порог дома, на ходу скидывая обувь и падая на кровать. Не хотелось ни в душ, ни есть, ни переодеться. Просто пролежать в тишине столько, сколько возможно.              Как хорошо, что Филя сегодня выступает на дне какого-то там города в сотнях километрах от Москвы. Она понимала, что радоваться отсутствию молодого супруга так часто и открыто, как дела она, неправильно, и даже корила себя, но что ей останется? Не складывается у них.       Алла не заметила, как отключилась и так же неожиданно проснулась вновь. Сонный взгляд упал на окно, за которым валил большими, белыми хлопьями снег и завывал зимний московский ветер. Пора перевести себя в порядок.              Поднявшись, стянула с себя джинсы и футболку, отправилась в ванну. Заткнула пробку, вода сильным напором хлестала из крана. Решила заняться тем, что осталось от макияжа: ватный диск, пенка, вода. Глянула на себя в зеркало. Ну и морда… Так, ладно, теперь в ванну.       Теплая вода приятно обволакивала и расслабляла напряженное тело. Добавь Алла пены, было бы вообще идеально, но сделать это она забыла, а сейчас совершать какие-то телодвижения совсем не хочется. Господи, она была готова пролежать так вечность.       Но вечность в двадцатом веке длилась недолго, от силы минут пятнадцать, и прервалась трелью звонка телефона. Наверняка, Филька решил справиться о ее состоянии.       Покидать теплую ванну ради очередного бессмысленного разговора не было никакого желания. Обойдется этот Филипп. Но что-то буквально заставило ее найти в себе силы и, завернувшись в полотенце, подойти к телефону. Поднимая трубку, она глянула на часы: два ночи. У этого болгарина никакой совести! — Что? — хрипло и раздраженно гавкнула она в трубку. — Алла? Я разбудила? — робкий, глубокий голос, совсем не похожий на Филиппа, окатил Аллу ушатом воды. Она. — Соня?! Нет, нет. Все в порядке, — кровь прилила в голову, сердце бешено забилось. Соня могла звонить только по одной причине. — Я его оставлю.       Алла могла физически почувствовать, как камень, немым грузом лежавший на ее плечах, упал с них. Она невольно выпрямилась, а губы сами растянулись в улыбке. — Это хорошо, Сонечка. Очень хорошо — Да, наверное… ну, пока? — Соне явно было неловко — Доброй ночи, — сказала Алла нежнее, чем следовало, но сейчас ей было плевать.       Даже когда София положила трубку, Алла продолжала сжимать свою в руках, слушая равномерные гудки. Ее ничуть не смутило, что Соня, чтобы сообщить о своем решении, не нашла времени лучше, чем середина ночи. Плевать, что вода с ее волос залилась в динамик телефона и теперь тот странно шипит. От раздражения, с которым она вылезала из ванны не осталось и следа. Сердце трепетало в предвкушении чего-то прекрасного, а на душе впервые за долгое время было легко и спокойно. Хоть что-то в этой жизни Алла смогла сделать правильно.