На шаг ближе

      Великая Септа пуста. Старые септоны и септы только собираются на службу, вознося одинокие молитвы в своих кельях. Колокола ещё молчат и город спит, не зная того, что совсем скоро придётся проснуться и начать новый день. Но Люк уже на ногах. Или точнее сказать всё ещё на ногах. Сон для него в последние дни непозволительная роскошь, о которой юный принц только мечтает. Усталость отражается на его лице. Тёмные круги под глазами и впалые щёки всё заметнее. Но он продолжает держаться.       Потому что кто-то должен быть рядом с Эймондом.       С момента возвращения Деймона, Джекейриса и Эймонда прошло четыре дня. За это время состояние последнего не улучшилось, но и не ухудшилось. Он всё продолжает спать и лишь изредка открывает глаза, чтобы попить. Но после боль забирает его обратно в темноту. Рана оказалась настолько серьезной, что мейстеры не рискнули прижигать её раскаленным металлом. Сердце и ослабленный организм может не выдержать этого. Поэтому его восстановление так затягивается.       Прошло всего четыре дня, а Люку кажется, что четыре года. И ему даже думается, что когда Эймонд поправится и встанет на ноги, он тоже будет светловолосым. Но не из-за валирийском крови, а потому что успеет поседеть к этому моменту. Каждый новый день означает всё больше трудностей, с которыми приходится уживаться и справляться, несмотря на отвращение. Смена мокрых, окровавленных повязок, потому что рана заживает слишком медленно. Обмывание тела, потому что Эймонда не отпускает горячка. Постоянная смена чужого нижнего и постельного белья, уборка в покоях, зажигание свечей, посещение раненой Вхагар. Он не позволяет это делать слугам, не подпуская их даже к самой неприятной работе. Не позволяет и леди Алисенте, понимая насколько важен трезвый рассудок десницы. Единственный, кого Люцерис подпускает к Эймонду — это лекарь. И то только под присмотром.       За эти долгие четыре дня Люк позабыл о другой жизни. Он почти не ест, почти не спит. Об учёбе и тренировках даже речи быть не может. Каждую минуту, каждый час проводит рядом с чужой постелью. Он читает вслух, разговаривает, ругается, плачет холодными ночами. И молится, хотя говорил, что Богов нет. Но это немного заглушает болезненное отчаяние.       И вот на пятый день, в момент возвращения из Драконьего Логова, ноги вдруг ведут его в Великую Септу, в которой он не был много лет. Но сердце болит и требует хотя бы мнимого покоя. И здесь, практически в абсолютном одиночестве, оно его касается. Дрожь пробирает тело, руки почти не слушаются. Но он зажигает свечу и отправляется к каждому из ликов.       В первую очередь просит Матерь о милосердии для Эймонда. Шепчет о том, что давно простил ему все старые обиды и просит о таком же прощении для себя. У Отца просит справедливости. Ведь где это видано, чтобы смелый рыцарь и герой битвы умирал, не познав жизни? У Кузнеца и Воина он просит сил для дяди, чтобы тот смог выдержать всю боль и окрепнуть после. Деву просит не разлучать их. Молится за ту любовь, что горит в его собственном сердце. У Старицы просит мудрости для себя и Эймонда, чтобы этот урок пошёл им на благо. Он даже останавливается возле статуи Неведомого, прося его не забирать Эймонда сейчас. Даже дар подносит, кладя несколько золотых монет возле одиноко зажжённых свечей.       — Люцерис? — женский голос раздается эхом в огромном зале Септы. Люк вздрагивает от неожиданности, разворачиваясь. И тут же почтительно кланяется, когда видит перед собой леди десницу. — Не ожидала тебя здесь увидеть...       — Я шёл из Драконьего Логова. Не смог пройти мимо.       — Все мы сейчас нуждаемся в поддержке Богов и их напутствиях, — Алисента слабо ему улыбается. Но в свете, что проникает сквозь небольшие окна, видно, как исхудало её лицо. Хотя, наверное, его лицо выглядит не лучше. — Я слышала, что Вхагар последние дни живёт в Логове. Как её рана?       — Плохо. Она чувствует боль хозяина и почти не переставая ревёт, пугая других драконов. А из-за возраста больное крыло заживает медленнее. Но хранители говорят, что это не смертельно.       — Я рада, что ты заботишься о ней... И о моём сыне тоже.       Люцерис вдруг постыдно опускает глаза. Наверное, ей тяжело говорить об этом. Эймонд ранен, мейстеры не дают гарантий, а она лишь мать, что может потерять своё драгоценное дитя, которое любит несмотря на их взаимоотношения. Но вместо того, чтобы молить о милости для сына, ей приходится благодарить мальчишку, чья семья вновь повинна в том, что женщина льёт слёзы по больному ребёнку. Джейс успел уже целую сотню раз извиниться перед ним и леди Алисентой за то, что повёл себя крайне глупо, когда ринулся под чужие клинки. Но толку теперь от этих слов мало.       К тому же Люк понимает — десница в курсе всего того, что происходило между её сыном и сыном королевы. И если Рейнира отнеслась к этому спокойно, потому что выросла в традициях Валирии, то Алисента с трудом сдерживается от конфликта. Она набожная женщина, которая до сих пор не может простить себе решения женить своих старших детей. А уж слухи о связи младшего ребёнка с юношей только усиливают боль. Но ей понятно то, что сейчас куда важнее окончание войны и мир. Обо всём остальном стоит говорить после.       — Он дорог мне, — хрипло отвечает Люцерис, чувствуя себя пристыженным ребёнком. — Я не хочу терять... близкого человека.       — Я знаю, — рука Алисенты по-матерински ложится ему на плечо. Это приободряет. — Останешься со мной на молитву?       Люк кивает, вновь следуя к статуе Матери.       Они молча опускаются на колени, укладывая руки на каменный круглый постамент, на котором расположены догорающие свечи. Новая свеча Люка выглядит среди них слишком величественно. Он смотрит на её пламя и понимает, что не знает о чём просить. За эти дни с его губ столько раз слетала молитва, но мысли путаются в голове. Хочется просить обо всём и сразу. Только сейчас он в храме и не помнит, как правильно это делать.       — Ты выглядишь озадаченным, — вдруг говорит Алисента и Люк разворачивается к ней. Понимает, что она смотрела на него всё это время. — О чём хочешь попросить у Матери?       — О многом, — только и выдыхает он, опуская взгляд на руки. Под ногтями до сих пор чужая кровь. — Только я не знаю, как правильно.       Алисента смотрит на него со снисходительной улыбкой. Чужая честность и открытость даже успокаивают её.       — В молитвах нет правил, Люцерис. Если они искренние, Боги услышат.       — Ну, тогда, — он снова поднимает голову к лику. — Я прошу Матерь о мире. О том, чтобы война закончилась как можно быстрее. Я прошу Матерь вернуть всех воинов домой, к их семьям. Я прошу покоя для павших. Я прошу терпения своей королеве, а её советникам сил. Я прошу для своего брата мозгов, чтобы в следующий раз он сначала думал, а потом делал...       Улыбка женщины в этот момент становится шире. Но её глаза блестят от слёз.       — И я прошу Матерь о милосердии для Эймонда, героя и сына. Пусть его страдания прекратятся.       — Да благословит Матерь молящегося, — заканчивает Алисента, на мгновения опуская голову, произнося свои молитвы про себя. А после её ладонь крепко сжимает руку юноши. — Спасибо, что ты несёшь это бремя, пока я занята совсем другим...       — Я делаю всё, что могу. Но мне кажется, что этого не достаточно, — Люк срывается в конце на шёпот. — Если бы я мог... то отдал бы жизнь за его спасение.       — Думаю, что сейчас он бы не принял этот дар.       Она права. И Люк это знает. Он помнит, как в чужом взгляде медленно, месяц за месяцем, ненависть сменялась любовью. И как прикосновения наполнились нежностью. Как смех стал звучать для него всё чаще. И ему хочется верить в то, что всё это вернётся к нему вместе с Эймондом. Что снова услышит его голос и сможет обнять. Ведь тогда всем будет очевидно, что смерть обошла его стороной. А значит всё не напрасно.       Не напрасно, что Люцерис пропускает очередной завтрак и предпочитает вернуться к Эймонду. Не напрасной будет его жертва учёбой. Не напрасны его слёзы, когда понимает, что жар вновь поднимается по крепкому телу. Лихорадка не отпускает, несмотря на то, что рана затягивается и сочится не так сильно. Это заставляет переживать, нервничать лишний раз. Но это не нарушает его действий. В руках снова мокрое полотенце и кувшин с холодной водой. Он вновь смахивает пот, пытаясь уменьшить чужие страдания. Он вновь просит привести лекаря или мейстора.       — Мы можем дать ему макового молока, — заключает мужчина, когда заканчивает свой очередной быстрый осмотр.       — Оно не помогает, — хрипит Люк, продолжая стоять на коленях рядом с постелью. Одна его рука покоится на чужом лбу, вторая сжимает ладонь. — Оно притупляет боль, но не улучшает состояние. Я всё ещё помню, как от него помутился рассудок дедушки Визериса.       — Нам остаётся лишь уповать на Богов...       — Что? — Люцерис вдруг взрывается. Поднимается на ноги, резко и неожиданно сжимая пальцами чужую дряхлую шею. — Вы лучший мастер города. И вы предлагаете мне уповать на Богов?! Давайте ещё и священными водами начнём его поливать!       — Мой принц...       — Вы учёный! И если ещё раз посмеете сказать такое, я лично сверну вам шею.       Мужчина испугано отшатывается назад, когда хватка слабеет. И ему ничего не остаётся, как позорно сбежать. Потому что понимает, что угроза реальна.       А Люку ничего не остаётся, как вновь опуститься на колени и, взяв ладонь в свои руки, прижать пальцы к губам. Они тёплые, не мертвые. Под кожей ещё есть жизнь. И Эймонд за неё борется. Он ведь воин, рыцарь. А Люцерис, как верный оруженосец, остаётся рядом. И он вдруг вспоминает, как читал об острове южнее Эсосса, на котором воины после смерти своего предводителя идут за ним в огонь. Люцерису кажется, что он подошёл максимально близко к этому состоянию.       К тому же это видят и другие.       — Тебе нужен отдых, — говорит ему Джекейрис тем же вечером, когда совесть и чувство вины в очередной раз приводят к брату. — Ты так долго не выдержишь.       — Я нужен ему, — спокойно говорит Люк, продолжая зажигать свечи. Работа слуг, но сейчас его это успокаивает.       — Я не могу смотреть на то, как ты сводишь себя в могилу вместе с ним.       — Он ещё не умер, чтобы так говорить, — раздражение скользит в голосе. — Поэтому попридержи язык, брат.       Джейс чувствует себя глупо. Опять. За эти дни он успел сказать столько слов с извинениями и мольбой, что сейчас и не знает, стоит ли их повторять. Есть ли в этом смысл? И утешит ли это Люцериса, который буквально тает на его глазах?       — Он возненавидит меня, когда очнётся, — говорит Джекейрис и делает шаг ближе к кровати. Эймонд выглядит плохо.       — Нет, — Люк равняется с братом. — Он знал, что так будет. Знал, что придётся спасать твою задницу.       — Я лишь хотел выиграть сражение...       — Сражения выигрывают тактикой, а не слепой отвагой. Знал бы это, если слушал напутствия дедушки.       — Он нам не дед.       — Скажешь так ещё раз, и я разобью тебе нос.       — Люк...       — Не смей так говорить. Никогда, — перебивает его Люцерис. Голос звучит почти как сталь. — Если ты дашь слабину... Если дашь другим повод сомневаться в себе, то значит всё было напрасно. Значит, что мы не достойны семьи, которая нас защищала все эти годы. Думаешь, я не знаю правды? Я не идиот. Но один... человек сказал мне, что эта правда только всё испортит. И он прав.       Джейс поворачивает голову в сторону брата. А у того вековая усталость в глазах. Он словно впервые видит его по-настоящему. Раньше принимал его осознанность и взрослость за напыщенность. Но оказалось, что ему было просто тяжело понять, что его младший брат уже такой самостоятельный и умный. Ведь только совсем недавно они вместе бегали по коридорам замка, играя с деревянными мечами. А сейчас они оба настоящие воины. Только если Джекейрис сражается с людьми, то Люк ведёт бой с самим Неведомым, пытаясь спасти чужую жизнь.       И кажется, он даже побеждает.       Лихорадка спадает и теперь чужой сон не такой беспокойный. Теперь Эймонд открывает глаза и просит воды чаще. Только вот всё ещё не говорит, словно не узнавая людей вокруг. Люцерис же продолжает держать его за руку, чтобы он не ощущал себя одиноким. А собственная растревоженная душа чувствует некое облегчение, когда удается увидеть, как родной взгляд раз за разом становится всё яснее.       Однако с тем, как спадает чужая боль, рушится и его выдержка. Все эти дни Люк держал себя в жёстких рамках, понимая, что кто-то должен оставаться сильным, чтобы выдержать все невзгоды. Но вот болезнь отступает, жизни Эймонда практически ничего не угрожает и Люцерис понимает, что сдаётся. Его движения становятся всё медленнее, голова болит всё сильнее, а руки не слушаются. Он разбивает одну вещь за другой из-за собственной нерасторопности. Он раз за разом теряет нить разговора с близкими людьми, переспрашивая почти каждый вопрос. Даже желудок, практически отвыкший от нормальной пищи, отторгает еду, ослабляя и без того уставший организм. В какой-то момент у Люка не остаётся сил, чтобы просто встать с пола и лечь в постель.       Он так и остаётся сидеть возле кровати, положив голову на матрас. Дядя давно спит крепким, почти здоровым сном. И это единственное, что успокаивает, даёт надежду.       — Завтра нам будет лучше, — шепчет, поглаживая руку Эймонда. Его размеренное дыхание успокаивает больную голову. — Завтра всё будет хорошо, я тебе обещаю. Ты только поправляйся скорее... Вхагар очень по тебе скучает... И Хелейна. Даже Эйгон, я вижу это. И... И я, Эйм. Очень.       Люцерис целует руку, прикрывая уставшие веки. Сегодня вместо молитвы в голове старая песня, которую Харвин часто пел маме. В детстве он любил подглядывать за ними, когда они сидели вечерами вдвоём, болтая и смеясь над напыщенными лордами Красного замка. И обычно в такие спокойные дни рыцарь пел для своей принцессы. Тихо, но искренне. И почему-то сейчас эти строчки вдруг всплывают в его голове.       — Ты будешь спать, моя любовь в постели пуховой. Ходить в шелках и кружевах, в короне золотой, — хрипло напевает Люк. Почти как колыбельную. А из-под закрытых век катятся слёзы. Постель уже давно пропиталась ими. — Клянусь тебе... всю жизнь мою лелеять и беречь. И защитит от всех врагов тебя мой верный меч...       Допеть сил не остаётся. Люцерис то ли засыпает, то ли теряет сознание от усталости.       Но он больше не страшится накрывшей его темноты. В ней отчего-то спокойно, тихо и умиротворённо. Сны приходят к нему не сразу, Люк это чувствует. Просто в какой-то момент видит парящие облака, чувствует их мягкость и ему хочется верить, что он снова в полёте с Эймондом. Ведь всё ощущается так по-настоящему, словно это не фантазии его больной головы. Однако на этом всё и заканчивается. Он вновь плывёт в какой-то пустоте, давая телу расслабиться.       И не знает, сколько проводит в таком состоянии. Только вот когда открывает глаза, понимает, что за окном закат.       Закат...       Люцерис вдруг подрывается на месте, пытаясь понять, где он и что происходит. Он на кровати, на нём плед, а под головой мягкая подушка. Это всё ещё комната Эймонда, но здесь что-то изменилось. Не горят свечи, и стены освещает мягкий оранжевый свет закатных лучей. Постельное бельё пахнет мылом. На столике рядом почти нет лекарственных пузырьков, а лишь самое необходимое. Люк выдыхает, но его сердце замирает, когда понимает, что один здесь.       Место рядом с ним пустое. И уже давно остывшее.       Сердце щемит от самой страшной мысли. От мысли, что всё было обманом. От мысли, что это выздоровление было мнимым, и он упустил возможность спасти его. Он сдался собственному телу, отпустил себя, когда должен был держаться до последнего. Он спал, пока Эймонд умирал. Его не разбудили, даже когда уносили тело. От этой мысли что-то под рёбрами сжимается так сильно, что дышать получается с трудом.       Ноги не слушаются, и Люцерис ступает по коридорам медленно. Здесь непривычно тихо. Слышно лишь как лязгает броня стражи, когда они ходят, разминаясь. Ему кажется, что весь замок отчего-то застыл, как будто ничего и не случилось. И из-за этого его охватывает такая злость и боль, что он готов первому встречному выцарапать глаза.       Они живут свою обычную жизнь в тот момент, когда его собственная жизнь кончена.       Люк пытается найти мать, чтобы всё выяснить, понять, что вообще произошло. Почему его оставили там одного, даже не дали попрощаться с дорогим человеком. Она ведь знала о чувствах. Она знала и видела, насколько сильно Эймонд ему дорог. Но почему-то вдруг решила забрать у сына последний поцелуй, последнее прощание.       Однако в покоях королевы никого. Так же и в комнатах Джекейриса, младших братьев. Даже Эйгона с Хелейной нет. На мгновение ему даже думается, что они все собрались за холмом замка, где обычно сжигают покойников. Но он практически тут же отбрасывает эту идею, не желая думать об этом. Верить в то, что это конец.       Становится не по себе, когда он проходит тихую библиотеку, пустующий Тронный зал и тёмный двор. Его дом с наступлением вечера словно умер, когда в другие дни всё бывало как раз наоборот. Иногда ночью Красный замок живее, чем днём. Но не сегодня, это уж точно. И не удивительно, что заметив свет в окнах одной из башен, он спешит туда. Это оказывается зал Советов, такой ненавистный и желанный в один момент. Люк притормаживает возле дверей, понимая, что стражи здесь нет. И он зачем-то прижимается ухом к тяжёлой двери, пытаясь понять, что за ней происходит.       А за ней смех, шумные разговоры и ни одного намёка на скорбь. Ненависть и боль накрывают его новой волной. Он с рыком толкает эту дверь и замирает на месте, когда видит всё своими глазами.       Стол накрыт и ломится от горячих блюд, закусок и напитков. В углу вдруг притихли музыканты и от испуга опустили свои инструменты. Люцерис первым делом натыкается взглядом на Джекейриса. Тот мягко улыбается ему, кивая в знак приветствия. Люк еле удерживает себя от того, чтобы не накинуться на него. Он делает шаг, но останавливается, когда видит улыбающуюся Алисенту рядом с такой же умиротворённой Хелейной. Это общее помешательство? Общее горе, которые свело их всех с ума?       — Люк, — тихий голос матери привлекает внимание. — Мы рады, что ты, наконец, проснулся. Не хватало только тебя.       Люцерис хмурит брови в непонимании. А потом вдруг замечает боковым зрением фигуру со светлыми волосами. И когда поворачивается к ней лицом, то забывает о том, как дышать.       Эймонд.       Живой, со здоровым румянцем на лице и мягкой, совершенно нежной улыбкой. Он стоит к нему боком, но даже так видно, что его нательная рубаха распахнута. На его торсе новые повязки, которые для пущей надёжности держатся с помощью бинта, перекинутого через плечо. Его светлые волосы убраны в низкий хвост, а в руках трость с наконечником в виде головы дракона. Но он стоит! Стоит, дышит, улыбается. Он живой.       Люку вдруг кажется, что он успел умереть и воскреснуть вновь. Его сердце, почти не бившееся до этого момента, начинает стучать так сильно, что легко можно почувствовать, как кровь бежит по телу. Коленки подкашиваются, и приходится ухватиться за дверную ручку, чтобы не свалиться на пол. Спокойные лица родственников вдруг становятся обеспокоенными. Но они не смеют подойти. Точнее это Эймонд жестом просит их оставаться на месте и сам вдруг делает первый шаг к Люку.       Делает один шаг, второй, третий, четвёртый. Трость громко ударяется о каменный пол, но помогает ослабленному телу дойти, не упав. И когда расстояние между ними сокращается до такой степени, что можно услышать дыхание друг друга, Люцерис вдруг цепляется в чужое предплечье, поднимая свои красные, заплаканные глаза. И ему хочется, чтобы чужой здоровый глаз не смотрел на него с такой любовью. Правда всего лишь на мгновение.       — Я ненавижу тебя, — шипит Люцерис, выплёскивая ту боль, что испытал, пока бегал по коридорам замка. — Я ненавижу тебя, Эймонд Таргариен.       — Я тоже очень рад тебя видеть, Люк, — шепчет Эймонд и прижимает юношу к себе, утыкаясь подбородком в чужую тёмную макушку.       На несколько минут рыдания заполняют зал. Никто не смеет даже шептать. Они позволяют этим эмоциям литься. Люк плачет, уткнувшись носом куда-то в ключицу, сжав двумя руками рукава рубашки. Он столько раз представлял себе этот момент, но до сих пор не может поверить, что всё взаправду. Что весь ужас остался позади и все страдания не были напрасными. Что снова может обнимать его, слышать этот голос, ощущать тепло. Он слышит, как в груди под ухом размеренно бьётся сердце и его истерика медленно, но сходит на нет.       Он поднимает голову, смотря на Эймонда. Рукой тянется к лицу, убирая выбившуюся прядь светлых волос за ухо. Скула под пальцами тёплая. Мысль об этом даёт ему сил.       — Я думал, что ты умер, — тихо говорит Люк о своём самом большом страхе. — И что я не смог спасти тебя.       — Всё получилось как раз наоборот, — улыбается ему Эймонд, тоже проводя рукой по розовой щеке. — Ты спас меня. И теперь мы точно квиты.       — Обмен глаза на жизнь? — с губ срывается смешок. Кажется это всё ещё отголоски истерики.       — Именно так.       Люк кивает ему. И больше не отпускает чужую ладонь.       Они расцепляют руки только в тот момент, когда вновь оказываются в покоях. Люцерис вдруг ощущает себя до ужаса грязным и оставляет Эймонда под присмотром мейстеров, пока сам отмокает в горячей ванне. Вода смывает с него оставшуюся тревогу и отчаяние. И только сейчас понимает, что проспал почти целые сутки. Понимает, что его перенесли на постель, а он даже носом не повёл. Его организм измотан не меньше. Но награда того стоила. Жизнь Эймонда того стоила.       Когда он возвращается в покои, то понимает, что они вновь наедине. Но это не пугающий момент, что наполнен плачем и молитвами. Он видит перед собой трезвый и распахнутый взгляд, чувствует движения, слышит голос. Даже хриплый смех, когда Эймонд рассказывает свою версию того, как вытаскивал Джейса из-под вражеской конницы. От этих звуков сердце Люка заживает, а душевные раны больше не приносят боли. Впервые за долгую неделю он позволяет себе улыбку.       А ещё поцелуй, о котором так давно мечтал. Все эти дни он касался неподвижных губ и молился о том, чтобы когда-нибудь вновь почувствовать ответ. И поэтому сейчас Люк целует так, будто это их последний поцелуй. Будто нет больше ничего, и они последние в этом мире. Его губы саднят, но он почти тут же забывает об этом. Потому что Эймонд углубляет поцелуй, не даёт отстраниться, даже когда дышать становится труднее. Для него это тоже спасение. Он словно пьет и не может напиться.       — Я слышал, как ты пел мне, — вдруг говорит Эймонд, когда они укладываются в постель. — Слышал голос сквозь сон.       Голова дяди покоится на груди Люцериса и тот с большим удовольствием перебирает мягкие светлые волосы.       — Пел, — соглашается Люк.       — Что это за песня?       — Из моего детства. Я помню, как... папа пел её матери. Мне просто вспомнилось.       — Ты ещё мне споёшь? — Эймонд поднимает голову.       Люк улыбается ему, целует в лоб и позволяет снова лечь.       — Лесная дева говорит с улыбкою ему, — продолжает песню Люцерис. Но голос его тих. — Твоя постель не для меня и шёлк мне ни к чему. Наряд из листьев я ношу, в косе — цветок живой. Но если хочешь, будь моим ты здесь, под густой листвой.       Эймонд засыпает, уткнувшись носом в чужую шею и держа в своей руке ладонь.       А Люк понимает, что никогда не был так счастлив. Он знает, что сон его сегодня будет беспокойным. Знает, что будет просыпаться от каждого лишнего шороха. Но ещё он знает, что завтра утром Эймонд будет рядом с ним. И этой мысли достаточно, чтобы почувствовать покой.       Раз они вместе, то всё остальное не важно.