На шаг ближе

      Просыпаться в тёплых объятьях оказывается неимоверно прекрасно. Люк понял это ещё в первое утро, после того, как они с Эймондом вновь ночевали вместе. Но в ту ночь они не спали по разным сторонам широкой кровати, а позволили себе уснуть, а после и проснуться в объятьях. И теперь каждое утро начинается именно так. Теперь убегать не хочется. Хочется нежиться, пока одеяло не станет тяжёлым и неприятным телу. Пока слуги не начнут барабанить по двери, взывая к рассудку, ведь время близится к полудню и они пропустили всё, что можно было пропустить. Но им плевать. У них в распоряжении всего ничего. Не хочется тратить драгоценные часы на пустые разговоры и натянутые улыбки. Хочется просто быть счастливым.       Вот и сейчас Люцерис прижимается к Эймонду, утыкаясь носом в ложбинку между плечом и шеей. От него восхитительно пахнет травами, которые используют для аромата в ванной. А ещё пахнет самим Эймондом: слабым запахом пота, драконом, ветром и дождём. Стоит отметить, что дождь и тучи в последнее время почти постоянно скрывают ясное солнце, давая понять, что совсем скоро зима вступит в свои права и им останется только надеяться на её быстротечность. Однако сегодня солнце светит ярко, лаская их кожу и лица, заставляя хмуриться. Они вчера не задёрнули шторы, забывшись любовью и сном.       — Это ты виноват, — бубнит Люк, обхватывая дядю поперёк живота. Тот слабо смеется, укладывая свою руку на чужую. Пальцы нежно поглаживают голые участки кожи.       — Я сделал это специально, — голос Эймонда после сна хриплый. От такого тембра начинает тянуть внизу живота. — Хотел знать, когда проснусь.       — Что знать? — Люк приподнимает голову. Солнечные зайчики бегают по его лицу и плечам. — Ну?       — Хотел знать, хорошая ли сегодня погода для полётов. Хочу полетать. С тобой.       — Со мной? — оживляется тут же Люцерис и принимает сидячее положение. Одеяло сползает ниже, оголяя обнажённые тела. Это заставляет залиться краской и отвести глаза.       — Ты так очарователен, когда краснеешь, — Эймонд улыбается шире, оглаживая чужое колено. — Но вчера ты не был так стеснителен, Стронг. Особенно когда портил мне волосы, пока моя голова была между твоими ногами.       Люк закатывает глаза и в один момент усаживается на дядины бёдра, касаясь кончиками пальцев под рёбрами. Особенно сильного эффекта это не даёт, но тихий смех с чужих губ всё же срывается. Однако, расслабившись на момент, он теряет бдительность и поэтому его тут же переворачивают на спину. Эймонд нависает над ним, а ниспадающие светлые локоны забавно щекочут плечи и щёки. Но куда важнее этот взгляд. Абсолютно нежный. Даже трепетный. Недавно Люцерис даже думать не смел о том, что дядя будет смотреть на него так. И он будет отвечать ему тем же. Будет отвечать ему любовью.       — Арракс будет рад расправить крылья. Он давно не выбирался из Драконьего логова, — шепчет Люк, проводя пальцами по руке. От шрама на запястье, что был получен на одной из многочисленных тренировок, и выше, как будто соединяя их все линией. Заканчивает он на левой щеке, касаясь главного шрама. Он делал это не раз, но его вновь пробивает дрожь.       — Если ты хочешь, то его тоже можем взять, — Эймонд наклоняется, целуя тонкую шею, которая и так расписана красными пятнами. Его работа. И как жаль, что её приходится скрывать под воротом. — Но мы полетим на Вхагар.       — Мы?! — удивляется Люцерис, слегка отталкивая дядю от себя. — То есть... Мы в одном седле?       — Если хочешь, я могу попросить Вхагар нести тебя в лапах. Но думаю, что в седле будет удобнее.       — А... Она мне разрешит? Кажется, она немного в курсе, кто ранил её хозяина.       — Разрешит, — Эмойнд гладит кудри, пропуская темные волосы через пальцы. — Я же буду рядом. Да и к тому же ты из драконьей крови и плоти. И её огонь тебя не убьёт.       — Да, но вот пасть вполне может сожрать.       Их смех сливается, заполняя каждый уголок комнаты.       Из постели они выбираются только через полчаса. Но успевают уйти раньше, чем приходят слуги.       Утренняя Королевская Гавань прекраснее ночной и тем более дневной. Особенно сейчас. Ещё прохладно, но солнце щекочет нос едва тёплыми лучами. Из-за опускающегося зимнего холода жители столицы выбираются из своих домов позже обычного. Поэтому сейчас они с Эймондом скользят почти по пустым улицам. Люк ловко придерживает капюшон накидки, осматриваясь и озираясь по сторонам. Обычно из кареты ничего не получается разглядеть, а гулять одного не отпускают, несмотря на то, что его вполне можно спутать с рыбацким мальчишкой. Однажды ему удалось прокрасться в город ночью, но из-за всеобщего празднества и пьянства все впечатления получились смазанными.       Сейчас он впервые видит город таким. Настоящим. С его вонью в узких улочках, каменной брусчаткой на главных дорогах и площадях, с величественными статуями драконов, первыми постройками в центре и возвышающейся Септой. Он идёт почти с открытым ртом, раз за разом отвлекаясь на детали. Эймонду приходится держать его за руку, чтобы тот не свернул и не забрёл в Блошиный Конец. Или на Шёлковую улицу. Хотя сейчас, ранним утром, там вполне безопасно. Но всё равно не даст юному принцу ступить туда.       Люк только его. И никому больше он не позволит его касаться.       Поэтому Эймонд ведёт его до Драконьего логова через улицу Стали. К тому же это самый короткий путь до холма Рейнис. И когда они заходят вовнутрь большого каменного здания, там их уже ждут. Драконоблюстители приветствуют их двоих с почтением. Кажется, только им по-настоящему плевать, какого цвета у Таргариенов волосы, цвет глаз и кожи. Если твой дракон проклюнулся вместе с тобой, а потом ещё и позволил себя оседлать, то они отнесутся к тебе со всей любезностью. Потому что увидят в тебе дракона по поступкам, а не по имени.       — Они подготовят твоего дракона к полёту, — говорит Эймонд, когда возвращается к Люку после разговора со старейшиной. — Полетишь на нём к Железным воротам. Я и Вхагар будем ждать вас за городом.       — А как ты доберёшься?       — Арракс ещё мал, чтобы нести двоих. Возьму лошадь.       — Спорим, что я доберусь быстрее? — Люцерис вдруг лукаво улыбается.       — Гениальный спор, — усмехается Эймонд, щёлкая по чужому носу. — Встретимся у Вхагар. Думаю, что самого большого дракона ты заметить сможешь.       Люк улыбается ему и еле удерживается, чтобы не чмокнуть куда-нибудь в шею.       Настроение становится ещё лучше, когда Арракс буквально выбегает к нему навстречу, урча, как большой кот. Они давно не виделись, но дракон не злится и не пытается опалить ему волосы. Наоборот, трётся чешуйчатой мордой о стёганый сюртук, требуя внимания. Люцерису приходится задержаться минут на десять, чтобы выказать всю нежность и любовь своему дракону. И он делает это с удовольствием, касаясь пальцами в перчатках светлой чешуи. Арракс рокочет так довольно, что улыбаются даже драконоблюстители.       Полёт — это определенно самое прекрасное из того, что Люк когда-либо испытывал. Он никогда не забудет, как впервые сел на дракона. Тогда Арракс был ещё мал, и мама взяла его полетать с собой. Вид отделяющейся земли, тепло под ладонями, ощущение ударяющего по лицу потока ветра. Это можно либо полюбить, либо возненавидеть. К счастью, небо оказалось ему по душе. И сейчас он с довольным свистом взлетает над столицей. Дракон, чувствуя такое же счастье, делает несколько кругов над Королевской Гаванью, а только потом отправляется к нужному месту.       Чужого дракона становится видно ещё за несколько миль. Вхагар расположилась возле небольшой деревеньки. И жители явно напуганы таким соседством, раз не смеют выходить на улицу. Арракс довольно рычит, приземляясь возле чужого теплого бока. Ему отвечают тем же, выпуская ноздрями пар. Но не почувствовав хозяина, она заметно напрягается, взмахивая крыльями и случайно ломая несколько деревьев возле себя.       Люцерис восхищается её размерами. Он стоит в её тени и не видит солнце. Его пробивает дрожь от мысли, что она своими глазами видела сотни битв, летала бок о бок с Балерионом и была частью Валирии, пусть и вылупилась уже на Драконьем Камне. Вхагар часть его семьи, как бы лорды не издевались над ним. И, наверное, поэтому сейчас она позволяет стоять так близко. Чувствует знакомую кровь. Или запах Эймонда, который на Люке всё же остался.       — Смотри, ещё живой, не сожрали тебя, — голос раздаётся за спиной у Люцериса, заставляя обернуться. Эймонд показывается из-за холма, восседая на чёрном скакуне. Но ему приходится слезть с него, чтобы подойти ближе.       — Она такая величественная, — с восхищением говорит Люк. — У тебя не захватывает дух, когда ты летаешь на ней?       — Всегда, — признаётся Эймонд, когда ровняется с ним. Он снимает сначала одну из своих перчаток. Люк вторит его движениям. — Пойдём.       Вхагар горячая. Горячее, чем Арракс или Вермакс. Кажется, что пламя внутри неё течёт от морды до массивного хвоста. Чешуя не такая гладкая, как у его дракона. Скорее огрубевшая, словно кора старого дуба. Об неё можно легко пораниться и теперь Люцерис понимает, почему Эймонд летает исключительно в перчатках. А ещё он понимает, что в ту ночь сами Боги — новые или старые — привели его к ней. Краем глаза Люк видит, как он смотрит на Вхагар. Взгляд абсолютно влюблённый и привязанный. Кажется, она действительно его единственный друг.       — Ты ей нравишься, — усмехается Эймонд, убирая свою ладонь и позволяя Люцерису самому касаться. — Удивительно.       — А что до этого было не так?       — Ты первый, кто вообще её трогает. Ну, кроме меня и хранителей. Мать боится, Эйгон ей не нравится, а от Хелейны пахнет Пламенной Мечтой и это почему-то пугает Вхагар. Видимо запах твоей ящерицы ей по вкусу.       Люк закатывает глаза, но не обижается. На фоне огромной и величественной Вхагар, его Арракс выглядит совсем крошечным.       Залезать по верёвочной лестнице оказывается непривычно. Это занимает время, и Люк пыхтит, представляя, как спустя сотни лет и его потомки также будут забираться на Арракса. Приятно думать, что и спустя столько лет часть тебя будет жить. Но все мысли улетучиваются, когда он видит седло дракона. Оно двойное. Расширенное, со специальными держателями. Это на мгновение обескураживает.       — Я специально попросил старейшину поставить двойное седло, — объясняет ему Эймонд, когда они усаживаются в него. Люк оказывается впереди, и чужое дыхание приятно согревает открытую шею. — Так нам будет удобнее. Да и к тому же моё обычное седло нуждается в починке.       — Сколько ты потратил времени? — заворожённо спрашивает Люцерис, сжимая пальцами толстые поводья. Они больше похожи на канаты.       — Несколько дней. Вхагар не нравилось менять седло. Но ей понравилось стадо овец, которое я привёл для отвлечения.       — Надеюсь, ты заплатил хозяину овец.       — Я заплатил как за три таких стада, — усмехается Эймонд и тоже берёт поводья в свои руки, обхватывая ладони Люка. — В небо, Вхагар.       Дракон не сразу, но поднимается с прохладной травы, расправляя крылья. Одно из них почти полностью накрывает собой несколько домиков поблизости. Пара тяжёлых шагов и Вхагар взлетает, разгоняя вокруг себя воздух и поднимая ветер. От такого Арракс слегка виляет в сторону, чтобы не упасть на спину. Но помявшись немного на месте, поднимается следом, не желая терять из виду своего хозяина.       Люк жмурится, пока они не принимают горизонтальное положение относительно земли, вздымаясь всё выше и выше. Но когда он открывает глаза, то его дыхание сбивает от видов. Огромная голова Вхагар, а за ней дома, поля и люди, которые становятся всё меньше и меньше, пока не сливаются в один пейзаж. Люцерис смотрит на это широко открытыми глазами и даже слегка приподнимается в седле, желая ухватиться взглядом за всё, что можно. Однако сильные руки усаживают его обратно, не давая возможности ненароком выпасть из седла и разбиться. Самая глупая смерть для драконьего наездника.       — Тебе нравится? — тихо спрашивает Эймонд, утыкаясь подбородком в чужую макушку, а руки укладывая на низ живота. Чувствует, как Люк сжимается в его объятьях. Но это скорее рефлекторно.       — Это не описать словами, — отвечает Люцерис и слегка тянет поводья на себя, заставляя дракона подняться ещё выше. — Вхагар волшебный!       — Волшебная.       — Заучка, — усмехается Люк, слегка поворачивая голову и вынуждая посмотреть себе в глаза. — Кого волнуют окончания, когда у тебя такая красота перед глазами?       И он прав. Утро поистине восхитительное. Рассветное солнце золотит перьевые облака и воду, над которой они пролетают. Ветер хоть и холодный, но не обжигающий. Значит, день будет тёплым, что не может не радовать. Но куда больше его интересует вид довольного племянника. Его глаза пылают и искрят от неподдельного счастья. Словно ребёнок, что получил заветную игрушку. Наверное, когда-то и он так же сиял, когда восседал на Вхагар. Сейчас же этот восторг сменился трепетом. Однако радует, что Люцерис чувствует всё так же. Они даже в ощущениях перекликаются.       — Надо будет подтянуть твой валирийский, — не унимается Эймонд, укладывая голову на чужое плечо. — Займёмся этим, когда вернусь с войны.       Люцерис в его руках крупно вздрагивает. Но сжимает руки сильнее, чтобы не дать Вхагар сойти с курса.       Одно лишь упоминание о скором отъезде Эймонда заставляет Люка чувствовать настоящую боль внутри. Он не может объяснить какого она толка. Но это боль потери и приближающейся скорби. Неправильно плакать ещё по живому человеку, который проводит каждую свободную минуту рядом с тобой, но сдержать себя не получается. Люцерис кусает губу и возводит взгляд к небу, что у них над головами. Глаза непроизвольно слезятся, и скрыть это не получается.       — Я вернусь, — шепчет ему Эймонд, прижимая Люка к себе сильнее. — Ты же знаешь, что вернусь.       — Твой отлёт и так ранит больнее ножа.       — Мы это уже много раз обсуждали. Ты знаешь, я не собираюсь лезть в пекло. В отличие от твоего брата.       — Не напоминай, — Люк кривится, вспоминая, как Джейс обещался привезти для трона с десяток новых мечей. Мама его порыв тоже не одобрила. — Но я буду один... Без тебя.       — Всего несколько недель. А потом вся жизнь вместе.       Люцерис лишь поджимает губы, теряясь в собственном отчаянии. В это верится так же слабо, как и в то, что война закончится так быстро.       Не то, чтобы ему этого не хотелось. Только вот такие войны не быстротечны, об этом нужно помнить. Как и о том, что они живут в реальном мире, где у них есть обязанности и долг. А быть с Эймондом — значит пойти против всего того, что их семьи так тщательно строили все эти годы. Люк понимает, что не может себе это позволить. Но всю жизнь быть несчастным... Лучше тогда свалиться с дракона в море.       Он столько думал об этом, что сейчас все варианты кажутся ему глупыми и несбыточными. Самый простой из них заключается в том, чтобы сбежать за Узкое море, где в Вольных городах их никто не найдёт. Только вот сделав это, Люцерис точно потеряет семью, которую он так любит. Да и Эймонд не сможет позволить себе оставить мать, сестру и брата, которые без него тоже не справятся. Ещё одна идея заключается в том, чтобы попросить мать передать права на Дрифтмарк Рейне, которая заслуживает их больше, чем кто-либо. Если он прекратит быть наследником, то внимания к нему будет меньше. Кому какая разница, чем и как живёт сын королевы, если он не претендент на трон? Но, наверное, против этого будут дедушка и Деймон.       Но что они могут сделать против слова королевы, верно?       — Я хочу попросить её, — тихо говорит Люк, когда они немного снижаются к раскидистому лесу. Ветер теперь не такой сильный.       — Кого? — спрашивает Эймонд совершенно беззаботно.       — Королеву.       — О чём?       — Чтобы она узаконила меня как... Стронга.       Тишина между ними откровенно затягивается. А потом за спиной раздается смешок.       Эймонда это забавит. Шутка, которая может стать реальностью. И крахом для Рейниры, первой своего имени. Да, она королева и истинная дочь рода Таргариенов, ей никто и слова против не скажет. Но Джекейрису будет ой как не сладко, если его младшего брата узаконят как лорда Стронга. Как бастарда. Права Джейса на трон оспорят и не дадут спокойно жить вплоть до того момента, пока не умрёт слух о сыновьях Харвина. А раз это ещё и дети королевской семьи, то помнить об этом будут всегда.       Одна часть Эймонда с удовольствием понаблюдала бы за этой картиной, но другая... Другая пугается за Люцериса. Если это и правда произойдет, то он официально станет бастардом, выродком среди Таргариенов. Стоит только вспомнить тот случай на Западном дворе, когда мелкие лорды посмели обсуждать сына королевы за его спиной. А когда его титул станет официальным, то они посмеют говорить открыто. Этот светлый мальчик захлебнётся в их яде и словах, а они им даже не поперхнутся.       — Ларис Стронг будет очень рад прибавлению в семействе, — усмехается Эймонд, пытаясь немного сгладить этот разговор.       Но Люк кривится как от кислых лимонов, когда слышит это имя. Честно признаться, он всё ещё удивлен, что мужчина жив. Когда-то давно, ещё до коронации, Алисента слёзно просила давнюю подругу сохранить Ларису жизнь. В конце концов, это был единственный её союзник, который не погиб в распрях за трон. И Рейнира выполнила просьбу. Однако не запретила Деймону сопровождать мужчину в его родовой замок. И Стронг прибыл туда без глаз, языка и нескольких пальцев. Говорят, что разбойники. Но почему-то они искалечили только лорда и его стражу. Ведь принц-консорт вернулся домой без единой царапины.       — Если это произойдет, то ты станешь следующим лордом Харренхолла.       — Есть ещё Саймон Стронг, — бурчит Люк, поджимая губы.       — Он дядя погибшего лорда, а ты получается... внук лорда. Причем от старшего сына, если мне не изменяет память. Твои права оспорить не получится.       — А как насчёт той девушки, о которой говорила твоя мать?       — Алис? Она просто лживая сука, — фыркает Эймонд, вспоминая странные записки, которые он получал от так называемой колдуньи.       — Она считает себя бастардом Лионеля.       — Даже если и так, то в противном случае ты все равно будешь выше её. Ты станешь единственным наследником после смерти Лариса.       Очередной титул. Очередной трон. Потому что мать захочет сделать его хранителем замка, а после и всех Речных земель. Это очевидно даже ему. И это заставляет недовольно застонать, опустив голову. Очередной вариант не станет выходом, а только усугубит его положение. И положение братьев, которых он так любит. Да и к тому же это не убережёт его от нового политического союза. Деймон был прав, говоря, что в их семье не женятся по любви.       — Не делай этого, — вновь говорит Эймонд. Губы вдруг ласково скользят за ухом, а руки прижимают плечи к себе. — Ты только всё испортишь.       — Я просто ищу варианты...       — Варианты чего?       — Того, как нам остаться вместе, — отчего-то стыдливо шепчет Люцерис, поджимая губы. Он думает, что его засмеют, но дядя молчит, не издаёт даже смешка.       — Если будет нужно, я просто украду тебя, — признаётся тот, снова целуя. Дышит им, и надышаться не может. — Заберу с собой в Вольные города. Или в степные земли, о которых ты так любишь читать.       — Это плохой вариант.       — Единственный, который у нас может быть, — заключает Эймонд и Люк понимает, что он прав.       — Наша семья не поймёт...       — Знаешь, влюбляться в племянников — это семейная традиция. Поэтому я думаю, что принц-консорт точно поймёт меня. А тебя королева.       Люк вдруг улыбается счастливо, поворачивая голову и заглядывая в уцелевший глаз. Тот сияет пламенем.       — То есть ты меня любишь?       — Нет, бастард. Как ты мог вообще такое подумать?! Чтобы я и влюбиться в выродка сестрицы? — наигранно язвит Эймонд с очевидной улыбкой на лице.       Люцерис закатывает глаза и отворачивается, обращая свой взор на горизонт. Но ойкает, когда чувствует, как длинные руки утаскивают его в крепкие объятья. Губы касаются сначала тёмной макушку, потом за ухом.       — Я люблю тебя, Люцерис Веларион, — шепчет Эймонд. — Кем бы ты ни был. Хоть бастардом, хоть наследным принцем. Ты мой.       — Я твой, — повторяет на валирийском Люк, укладывая одну из своих рук поверх ладоней дяди. И тот довольно улыбается ему.       Утро получилось прекрасным.       Жаль, что оно было последним. Потому на следующий день Люцерис просыпается в одиночестве. Постель ещё помнит тепло Эймонда, но его уже нет ни в замке, ни в столице. До этого дня Люк почти не молился, но теперь возводит слова к Богам каждый день.       Дни теперь тянутся до невозможности долго и мучительно. А ещё однообразно. Люк поднимается и первым делом следует к мейстеру, узнать о новых письмах, потом занятия и чтение книг, а свободное время проводит у берегов Черноводного залива в ожидании всё тех же воронов или даже драконов. Каждый день он надеется, что следующим утром наконец-то увидит своих близких и сможет их обнять. Но раз за разом его мечты разбиваются о реальность и очевидность вещей. Война затягивается, несмотря на мощь и силу королевских войск.       Это заставляет Люцериса нервничать. Письма Эймонда и Джейса не раскрывают полной картины происходящего. А разговоры на советах все такие же туманные и неясные. Порой это раздражает. И он видит, как раздражается и его мать. Ей тяжелее вдвойне. Беременность протекает тяжко и она уже сотню раз успела сказать, что это последнее её дитя. Лекари и мейстеры твердят о том, чтобы она не беспокоилась лишний раз. Но как не беспокоиться, когда половина твоей семьи каждый день находится в опасности? Как не беспокоиться, когда твой первенец так яростно описывает сцены сражений, доводя свою мать до слёз. Кажется, из всего Совета только Люк видит, как ей приходится нелегко.       А она видит, как страдает её сын. Тот буквально поселился в покоях Эймонда. В своих ему теперь неуютно и одиноко. А там хотя бы вещи напоминают о том, что всё взаправду. Но это не спасает от дурных мыслей и страхов. Всё чаще Люцерис ловит себя на мысли, что ему страшно получать письма. Вдруг там будет то, чего он так боится. Вдруг это будет последнее письмо. В такие моменты становится совсем плохо и не спасают даже настойки мейстеров. Не спасают и книги, которые он с таким рвением читает, но не понимает смысла слов. Его голова занята исключительно Эймондом. А ещё молитвами. Но их, кажется, никто не слышит.       — Так и знала, что ты здесь, — раздаётся знакомый голос, отвлекая Люцериса от разглядываний морских пейзажей. Вот он снова на пирсе. Снова ждёт.       Рейнира ему мягко улыбается и целует нежно в лоб, когда сын поднимается, чтобы поприветствовать матушку. Та выглядит уставшей, но сияющая в глазах надежда заставляет верить, что чувствует она себя хорошо. И раз решила спуститься к нему на берег, то мейстеры позволили встать с постели. Ребёнок отнимает слишком много сил.       — Полюбилось море? — уклончиво спрашивает Рейнира, когда они присаживаются на каменную скамью.       — Не то чтобы, — слабая улыбка трогает его лицо. — Здесь думается легче.       — И какие же мысли тревожат моего мальчика?       Люк понимает, что лучшего момента для разговора ему не найти. Они одни, мама выглядит благосклонной. В её светлых глазах столько понимания, что, наверное, и говорить не стоит. Она выглядит так, словно давно уже всё знает. Конечно, до неё доходят слухи, которыми полнится замок. Но правильнее будет рассказать обо всём самостоятельно. Люцерис всё ещё помнит о том, что в его семье делиться можно абсолютно всем.       — Я переживаю за... них... За Джекейриса, Деймона, дедушку и... И Эймонда.       — Думаю, что за него больше, чем за остальных.       — Это не правильно, да? — хрипло спрашивает Люк. Чувствует, как слёзы собираются в глазах.       — Наоборот. Правильно переживать за человека, которого любишь, — Рейнира говорит это и не стесняется слов. — Моё сердце болит за Деймона каждый день. И болело, даже когда он был рядом.       Люцерис тихо смеётся. Его отчим падок на приключения даже в мирное время.       — Я рада, что ты обрёл своё счастье, — шепчет ему мать, сжимая руку в своей. — Но ты понимаешь, что... у вас двоих есть обязанности перед государством?       — Да, — голос звучит обречённо. — Я знаю, что нам не быть вместе.       Рейнира хмурит брови, тянет сына к себе, приобнимая за плечи. Ей хочется сказать о том, что это не так. Хочется сказать о том, что если два сердца любят друг друга, то для них нет преград. Но она не успевает и слова выронить, как в небе раздаётся оглушительный рык. Драконий рык. Они оба оборачиваются на него и замечают приближающихся драконов. С каждым мгновением они становятся всё больше и ближе. Первый из них — это Караксес. Он почти сливается с красным закатным небом, но видно как дымится его длинная шея. Вторым следует Вермакс. Он мелко семенит крыльями и тоже следует к Красному Замку, а не к Драконьему Логову. Последней летит Вхагар. Огромная, тёмная и по-настоящему пугающая. Только Люка она пугает не своим видом, а тем, что часть её левого крыла надорвана и ей с трудом удаётся балансировать в потоках ветра.       И только когда она пролетает над их головами, Люк понимает, что на ней нет седла. А значит, что и нет наездника. Сердце пропускает удар.       — Помоги мне, — хмуро просит Рейнира.       Люцерис подаёт руку матери и позволяет опереться на себя. Ему стоит больших усилий, чтобы тут же не перейти на бег. Но идти приходится медленно, чтобы не оступиться на крутых лестницах, которые ведут к Западному двору. Слуги и жители замка проносятся мимо них с удивлёнными и широко открытыми глазами. Их шёпот нервирует и надламывает раненое сердце ещё сильнее. Но приходится молча идти, пока все расступаются перед ними.       Двор хоть и большой, но не может вместить стольких людей и драконов. Караксес продолжает сидеть на земле, в то время как Вермакс поднялся на сторожевые башни и наблюдает за происходящим сверху. Вхагар и вовсе не видно. Кажется, она отправилась в Драконье Логово. Люцерис пробегается взглядом по двум драконам, замечая их усталость и потрёпанность. Такими же выглядят и их наездники.       — Моя королева, — Деймон склоняет колено перед Рейнирой, когда она вместе с сыном выходит вперёд.       — Моя королева, — повторяет за отчимом Джекейрис, опускаясь возле него.       — Почему вы вернулись без предупреждения? — сразу же спрашивает Рейнира, поднимая мужа и сына с земли жестом. — Мы ожидали воронов... Что произошло?       — Произошла битва, которую ещё не видел этот мир, — начинает Джейс, но замолкает, когда ловит на себе нечитаемый взгляд Деймона.       Он выходит вперёд, молча касается руки супруги, а после гладит живот. Его взгляд опущен, брови нахмурены. Люк за спиной матери мысленно ругается, переводя глаза на Джекейриса. А тот старается не смотреть на брата. Всегда так выглядит, когда чувствует вину.       — Мы победили в этой битве, — говорит наконец-то Деймон. — Сегодня наши войска значительно сократили армию и флот Империи. Думаю, что дальше им придётся либо сдаться, либо погибнуть. Но это...       — Что с Эймондом? — не выдерживает Люк. Все взгляды тут же переводятся на него.       — Эймонд переломил ход этого сражения, когда спустился с Вгахар на землю и вступил в ближний бой, — обращается к нему мужчина. — На тот момент мы отступали, и его поведение вдохновило наших солдат. И спасло жизнь твоему брату.       Джейс за его спиной поджимает губы, стыдливо отводя глаза в сторону.       — Что с ним? — повторяет вопрос Рейнира, видя, каким бледным становится Люк.       — Его ранили. Местные мастера лечебного дела ничего не могли сделать. Кровь не останавливалась. Мы приняли решение вернуться. Но он не мог лететь на Вхагар, и мне пришлось взять его на Караксес. Сейчас его отнесли в покои. Но...       — Но? — переспрашивает женщина, видя чужой обречённый взгляд. — Что с моим братом?       — Такие раны не заживают, Рейнира. Не думаю, что он доживёт до завтрашнего утра.       С губ Люка срывается болезненный стон. Он прикрывает глаза и вдруг сам цепляется за руку матери, отступая. Ноги подкашиваются, и приходится приложить все усилия, чтобы не рухнуть на месте. Он больше не слышит чужие слова, не чувствует ласковых прикосновений матери и руки Деймона на плече. Ему всё это не нужно. Его мир только что рухнул. И у него нет сил, чтобы сопротивляться этой жуткой боли.       Ноги несут его по коридорам Красного замка, запутывая. Ему с трудом удается вспомнить путь, которым он ходил несколько недель подряд. Дышится тяжело и перед глазами пелена. Он прижимается через раз к стенам, пытаясь прийти в себя. Но его приводит в чувство лишь одна картина, которую не хотел бы никогда видеть.       Кровь на ступенях, что ведут в крыло, где находятся покои Эймонда.       Кровь на красном кирпиче. Боги снова играют с ним в злую шутку.       Возле знакомых массивных дверей многолюдно. Стража, личные слуги принца Эймонда, притаившаяся на скамье Хелейна и застывший возле неё Эйгон. Их лица нахмурены, а глаза красные. Это не сулит ничего хорошего.       — Так, стоп, — вдруг говорит Эйгон, когда Люк порывается открыть двери. Его ладони перехватывают и почти грубо отталкивают. — Тебе туда нельзя.       — Я должен быть с ним, — сорвано говорит ему Люцерис и делает ещё одну попытку пройти к покоям. Но безуспешно. — Эйгон, пожалуйста!..       — Нельзя туда, понятно? — Эйгон вдруг обхватывает его, прижимая к себе. Но это не успокаивает, а скорее злит ещё сильнее. Ему вдруг кажется, что все против него. Он дёргается в чужих руках, рычит диким пойманным зверем, пытаясь выбраться. — Успокойся, Люк. Успокойся!       Эйгон ловит его голову за подбородок, заглядывая в глаза. Люк вдруг понимает, что его дядя абсолютно трезв и в твёрдом сознании. В его глазах жуткая грусть и тоска, но он старается держать лицо. Как минимум для тех, кто окружает его.       — Ты будешь только мешать, — Эйгон с силой сжимает челюсть, не давая и пикнуть в ответ. — Там лучшие мейстеры и лекари Королевской Гавани. Твоё присутствие ему ничем не поможет. Боги сами рассудят его судьбу.       — Богов нет, — обречённо шепчет Люцерис и выкручивается из чужой хватки. Если бы Боги были, то не позволили сейчас Эймонду умирать, истекая кровью.       — Даже так? — Эйгон хлопает его по плечу, усмехаясь. — Хоть в чём-то мы с тобой согласны, ба... Люцерис.       Люк закатывает глаза. Запрет Эймонда действует на старшего брата даже в момент, когда он сам на грани жизни и смерти.       Он чувствует, как дрожат колени, когда практически падает на скамью рядом с Хелейной. Та в немом отчаянии глотает слезы, перебирая складки своего светло-зелёного платья. Но в какой-то момент вдруг протягивает ладонь к руке Люцериса, переплетая их пальцы. И только сейчас вся скопившаяся боль и печаль дают о себе знать. Крупные слёзы катятся по лицу, и Люк даже не пытается их смахнуть.       Ему плохо от одной только мысли, что он действительно может потерять его. Потерять в тот момент, когда наконец-то смог обрести. Когда смог признать свои ошибки, простить чужие и жить дальше. Судьба зачем-то даёт ему шанс и тут же отнимает. Ему не верится, что это происходит. Что он сидит здесь, вжавшись в стену, а Эймонд лежит там, умирая под руками опытных мастеров. Умирает на постели, где несколько недель назад целовал его. Где любил его. Накатывающая истерика неприятно бьёт по голове. Хочется закрыть глаза, а потом открыть и понять, что ничего этого не было.       Только это не очередной кошмар. Это ранящая действительность.       — Прости меня, — шепчет вдруг Хелейна, отвлекая племянника от мыслей. — Это я виновата... Это мои слова убили его...       — Нет, Хел, — хрипит в ответ Люцерис, сжимая руку тёти и прижимая ее к себе, позволяя уткнуться носом в плечо. — Так просто случилось. Не вини себя.       — Эти мысли вьются в моей голове, как нити, — ее слова вновь кажутся отрешенными. — Мысли, как свадебное полотно, сожжённое во благо драконов.       Люк хотел бы ответить, но не знает что сказать. Поэтому просто прижимает девушку к себе, пытаясь успокоить собственный тремор в груди.       Но его волнение усиливается, когда дверь открывается и из покоев выходит бледная и почти не живая Алисента. Её зелёные платье и руки в чужой крови, и Люцерис чувствует, как к горлу подкатывает ком, когда осознаёт, что это кровь Эймонда.       — Как он? — спрашивает Рейнира, подходя ближе и сжимая ладонь своей десницы.       Люк понимает, что совершенно не помнит того, как здесь оказалась мать, Деймон, Джейс и ещё несколько стражей. Алисента поджимает губы и прикрывает усталые глаза. Томительное ожидание неприятно зудит в груди и Люцерис ловит каждую эмоцию женщины, пытаясь понять, к чему ему готовиться.       — Говорят, если переживёт ночь, то, — она запинается, пытаясь держать лицо. Но видно, как истерика и боль окутывают её взгляд. — То будет шанс.       Между собравшимися повисает молчание. Каждый понимает, что этот шанс не велик. Даже самые опытные и бравые воины погибали от ран, как бродяги из подворотни. Здесь руки лекарей почти ничего не решают. Если ненавистные Люку Боги захотят, то Эймонд вернётся, останется с семьёй. Неужели у них остаётся только молитва?       Рейнира и Деймон уводит Алисенту с собой. И с уходом королевской четы расходятся остальные: слуги убегают рассказать последние новости другим служителям замка, стража занимает свои посты в коридорах, Эйгон и Джейс уводят Хелейну к детям. Остаётся только Люцерис, который тихо открывает заветную дверь.       Здесь темно и больше не пахнет травами или вином. Комнату наполнили запахи лечебных отваров, дыма и снадобий. Мейстеры слишком увлечены беседой и даже не замечают нового гостя. Люк прикрывает дверь и медленно двигается к кровати. И там, среди окровавленных тканей и разворошённой постели, лежит Эймонд. В свете слабого огня свечей он кажется ещё бледнее и худее. С него давно снята защитная верхняя одежда, а нижняя рубаха разорвана на груди, что позволяет увидеть весь торс. На его плечах и ключицах виднеются ранки от чужих клинков, на руках новые шрамы. Но внимание привлекает скрытая под бинтами рана между рёбер с правой стороны. Скорей всего оружие вошло глубоко, раз такой сильный воин потерял столько крови и сил.       Ноги не держат, и Люк падает на колени перед кроватью. Он проводит дрожащими пальцами по груди, смахивая холодный пот. Рука скользит ниже, к раскрытой ладони. Она кажется пугающе ледяной. Но он прижимается к ней своими горячими губами, целуя кожу и ощущая вкус крови. А после кладет голову на перину, всё ещё не отпуская руки. Тяжёлые веки закрываются, но он продолжает следить за чужим неровным дыханием.       Ночь будет долгой.