Džanum

      За Бояном захлопнулась серая дверца.       — Почему ты ходил в кабинку? — спросил ждавший его у раковин Стефан.       — Я здесь не могу, — Боян кивнул в сторону писсуаров, — Стесняюсь.       — Бойче, тут был только я, — Стефан поводил глазами по сторонам, — Ты меня устыдился?       В туалете торгового центра и правда было подозрительно пусто: занята была лишь пара кабинок, а у писсуаров и вовсе не было никого. Боян лишь повёл плечами. Он подошёл к раковине, подставил руку под дозатор и только собирался выдавить себе немного мыла, как Стефан сам с силой нажал на кнопку и рассмеялся. Мыло брызнуло Бояну на ладошку белесой кляксой и вязко растеклось меж его пальцами.       — Стефане… Ну нахуя?       Таким действием Стефан вогнал Бояна в краску — он почувствовал, как его щёки загорелись огнём, а, подняв голову и посмотрев на себя в зеркало, он, в принципе, это и увидел.       Он быстро растёр ладони друг о друга и смылил их под краном.       — Вот, полюбуйся, что ты наделал, — Боян ткнул пальцами на свои щёки, обрызгал Стефана водой и отвернулся к сушилке.       Стефан воспользовался положением и обнял Бояна со спины.       — Ну что за мальчишка… — он зарылся ему в волосы и сделал глубокий вдох.       — Эй! — Боян оттолкнул Стефана, — Мы же не одни. Тут слышимость охуеть какая. И если ещё кто зайдёт?       — Извини, не сдержался. Просто… мне так нравится, когда у тебя краснеют щёчки…       Боян и Стефан вышли из уборной и поспешили к эскалатору, чтобы спуститься в один из отделов — Боян хотел купить себе футболку. Место на фудкорте, где они недавно ели, заняли парень и девушка лет так по семнадцать. Они передавали друг другу изо рта в рот картошку из Макдональдса, а потом начали открыто и довольно страстно целоваться. Боян считал это несправедливым — почему кому-то можно лизаться на виду у всего честного народа, а они вынуждены так стыдливо прятаться по углам? Ответ и так, конечно, был очевидным. Во-первых, они были практически детьми, а, во-вторых, мальчишками. Будь Боян девочкой, ему было бы не зазорно держать Стефана за руку. Кто-то бы, наверное, такой картине даже умилился.               В магазине Боян постарался выбрать что-то более-менее нейтральное, остановившись на паре чёрных и серых футболок с неброскими надписями — отец бы разозлился, потрать Боян его деньги на очередную аляпистую шмотку.       Стефан задёрнул шторку примерочной, немного приперев Бояна к зеркалу, когда они вошли туда вдвоём.       — Дурачок, — он натянул Бояну на глаза его же кепку и коснулся его щеки тёплыми губами.       — Сам такой, — Боян повесил кепку на крючок и чмокнул Стефана в ответ.        Боян снял куртку, толстовку и футболку, оставшись с голым торсом. Из-под джинсов выглядывала чёрно-белая резинка адидасовских трусов.        Он вдруг вспомнил, как первый раз сел к Стефану на колени у него в гостях.       — Бля… — он немедля натянул на себя магазинную футболку.       — Ты чего? — Стефан поднял бровь, — Ты при своих чуваках уже, наверное, сто раз и верх, и низ снимал, чем я хуже?       — Да, снимал, — не отрывая глаз от своего отражения, ответил Боян, — Но такого у меня при них никогда не было, — он смотрел на свои краснющие щёки и прикладывал к ним ладони, пытаясь их остудить, — Ты со мной весь день это делаешь, хватит! — он бухнулся на банкетку и расплакался.       — Слушай, я не виноват, что ты так смущаешься со всего подряд, нечего на меня наезжать. Ну чего ты? — Стефан присел на корточки и вытер Бояну слёзы рукавом кофты, — Бойче... Не реви, пожалуйста…       Внешне Стефан был полной противоположностью Бояна — повыше ростом, светловолосым и голубоглазым. Свои карие глаза Боян просто ненавидел, чужие же голубые, красивые-красивые, сейчас смотрели на него так проницательно, а по веснушчатой щеке их обладателя катилась одинокая слезинка.       — Видишь, я тоже заплакал теперь.       Боян встал и снова угодил к Стефану в объятия.       — Прости… — Боян приподнялся на носочки и запустил пальцы в отросшие до мочек ушей кудрявые русые волосы Стефана, — Прости-прости-прости, — шептал он ему куда-то в шею, — Не знаю, что на меня нашло, но мне правда так стыдно…       — Мой стеснительный Бойч, — Стефан гладил его затылок и спину, — Ну где я тебя ещё так обниму? Ко мне мы сегодня не придём, а при всех — не вариант, сам знаешь.       Когда Боян расплатился и сунул новую вещь в рюкзак, они со Стефаном думали заглянуть в «Найк», чтобы последний померил там кроссовки, как на выходе Боян увидел вдалеке знакомое лицо.       — Тия! — он побежал навстречу сестре, которая шла под руку со своим парнем Анджеем.       — Там Стефан, — Боян подмигнул Тияне. Она улыбнулась и кивнула в ответ.       — Вы откуда вышли, красавчики?       — Из «Маркс энд Спенсера».       — Там мы как раз и не были. Никак не можем выбрать Анджею рубашку, — пожаловалась Тияна, — Он ворчит, ничего ему не нравится.       Анджей как-то странно приобнял Тияну за талию и что-то шепнул ей на ухо. С её лица тут же исчезла улыбка. Она выдавила тихое «Да, конечно», обняла брата и быстро распрощалась с ним, помахав ему рукой. Боян ещё с минуту смотрел, как в сторону отдела сестру уводят массивные широкие плечи в коричневой кожаной куртке.       После «Найка» задерживаться в магазинах они со Стефаном больше не стали, только зашли в «Интерспар» за колой и сладостями, а после — вышли на улицу и сели на скамейку друг напротив друга.       — Этот урод, мне кажется, бьёт Тию, — Боян открыл пакет с мармеладом и отправил пару кислых «змеек» себе в рот.       — Какой урод?       — Чувак, с которым она сегодня была, — с уже набитым ртом пробубнил Боян, — Парень её. Она же из дома к нему убежала.       — А с чего это ты взял? — Стефан повернул крышку бутылки, и её содержимое зашипело.       — Она его боится, — Боян вздохнул, — По ней видно. И я видел на ней синяки ещё зимой. На руках.       — Может, просто ударилась где-то?       — Не-а. Это точно из-за него. Она тогда ещё так заторопилась, как будто он бы её наказал за то, что она приедет позже. Может, он и правда… — Боян отпил немного пенившейся у горлышка колы, — Он грубый. Он грубо с ней общается, я слышал. Она мне сказала, что он со всеми такой, и это о-кей, но мне кажется, что нихуя. Да даже если и со всеми. Он обижает мою сестру! И сегодня… Он её так увёл, ещё и…       — Бойче, — Стефан перебил Бояна, — а тебе ли не всё равно? Мне на твоём месте было бы вообще поебать. Она же уже взрослая, пусть делает, что хочет. Это же она себе такого парня выбрала.       Боян повертел головой, издав тяжёлый выдох. Спорить со Стефаном было бесполезно: он был в семье один и никогда бы не понял его до конца.       — Хочешь, — предложил он, — сделаем, как те сегодня… Ну, с картошкой?       Боян не был против. Он выбрал самую дальнюю скамейку, но на всякий случай огляделся вокруг, чтобы убедиться, что их никто не увидит. Стефан поместил один кончик «змейки» между своими зубами, а за другой взялся Боян. Они съели её, как Леди и Бродяга, и на серединке, между зелёным и розовым, их губы соприкоснулись в коротком невинном поцелуе.       — Вкусно? — прищурившись, спросил Стефан.       — Вкусно, — на улыбке ответил Боян.       Дома он ещё долго стоял перед зеркалом в ванной. Разделся он прямо там и бросил одежду на пол — он собирался помыться, но его всё не отпускала череда запутанных мыслей.       А было ли то, в чём он признался Тияне пару месяцев назад, правдой?       По телу Бояна прошёлся сильный жар. С пяток он поднялся по ногам, от них по кончикам пальцев перебежал в руки, обдал шею, осел испариной над верхней губой и наконец остался на ушах так, что стал виден каждый капиллярчик.       Никакой «напряжёнки» с женским полом в окружении Бояна не было. У соседей и друзей семьи были дочери его возраста, девчонки были частым предметом обсуждения на репетициях, он дружил со многими девочками в классе, но ни одна из них ему не нравилась. Её не хотелось поцеловать, взять за руку или что-нибудь ещё. Но, может… Может, он просто ещё не вырос?        Не вырос. Это в целом было главной проблемой. Мало чего позволено по закону, когда тебе всего четырнадцать лет.        Боян плюнул себе на палец. Жар отступил. Теперь вся спина Бояна покрылась едкими мурашками, а в желудке похолодело.        Не вырос? Тогда почему всё, абсолютно всё — история браузера, которую Бояну приходилось чистить почти каждый день, его сны, его фантазии и, в конце концов, его детские, абсурдные, но отношения — просто кричало об обратном?        Ещё светлые волосы на его руках поднялись дыбом.       Может, он и правда обидел Стефана, и ему не стоило от него шарахаться? Они и так редко куда-то выбирались, а теперь встреча была полностью испорчена. Но Боян позволил себе подумать, что было бы, не умолчи он о том, что сегодня он дома один. Они бы закрылись у Бояна в комнате, точно задёрнули бы плотные шторы, сели на кровать… Они бы, конечно, не сделали ничего такого, до чего им нужно было бы ждать ещё пару лет, и ограничились просто поцелуями и, может быть, касаниями. Стефан бы погладил Бояну волосы, сказал ему что-то нежное, позволил бы забраться к себе на колени...       Боян вновь почувствовал себя отвратительным и грязным. Всё, что он съел за вечер, встало в его горле липким комом.       А потом стало страшно.       Из просторной ванной будто выкачали весь воздух. Бояну вдруг подумалось, что с обратной стороны двери висит огромный тяжёлый замок, и теперь из ванной невозможно выбраться. Боян понял, что больше не устоит на ногах. Он опустился нагими ягодицами на холодный плиточный пол, упёрся локтями в колени, положил голову в ладони и попытался успокоиться, но страх оказался слишком навязчивым и неотступным.       Это было похоже на то, что случилось с Бояном в его день рождения. Правда, тогда рядом с ним была Тияна, которая не дала этому всему развиться в полной мере. А сейчас не было никого. Совсем. Даже отца. Даже! Подумать только — он был в таком отчаянии, что и присутствию отца был бы рад.       Боян дышал неглубоко и быстро — воздух, которого и так было катастрофически мало, не позволял впустить себя в лёгкие. Одной из рук Боян судорожно прикоснулся к груди, туда, где должно было биться сердце. Но оно будто остановилось. Бояну показалось, что сейчас он умрёт. Это была бы безумно глупая смерть — его нашли бы голым на полу, с валявшейся рядом кучей одежды и тюбиком материнского крема для рук, который он так и не решился открыть. Умирать было нельзя. Нужно было хотя бы встать, но опереться на руки у Бояна не получилось: в них, как и во всём теле, была жуткая слабость. Он задрал голову к потолку. Таким беззащитным и беспомощным он не ощущал себя уже давно. Рот его был открыт в немом крике, а взор окончательно застелили слёзы — потолочные лампы слились в одно бьющее светом пятно и так напоминали свет в конце тоннеля.       Приступ понемногу утих, оставив Бояна словно израненным после тяжелой битвы. Сердце его дрожало, как и он сам, но подняться он всё же смог. Первое, что он сделал, снова оказавшись на ногах — открыл холодную воду и начал жадно хлебать её прямо из крана. Привкус хлорки усилил так и не отступившую тошноту. Боян не успел повернуться к унитазу, и его вырвало прямо в раковину. Прокашлявшись, в зеркале он встретился со своим бледным, чуть ли не зелёным лицом, по которому были размазаны сопли и слёзы. Он вытер губы, умылся и попытался за собой убрать, надеясь, что всё обойдётся — забитый слив стал бы для отца лишним поводом дать ему по голове.       Боян был уверен, что так ему и надо. Хоть как-то из него должна была выйти вся эта грязь. Такой уж ценой он платил за свою неправильность.

***

      Йере удивлён. Рассказывая всё это, Боян не проронил ни слезинки. Он держался и всё ещё держится.       — Йере, — он курит уже третью сигарету, — сделаешь мне кофе?       — Боян, — Йере, конечно, не жалко кофе (да и вообще ничего) для Бояна, но состояние его желудка после адской смеси из него и сигарет оставит желать лучшего, — Мы не поели. Ты не поел. Тебе станет плохо. Может, лучше чаю? Или воды...       — Я хочу кофе! — сводит брови Боян. Он мог бы сварить кофе и сам, но а вдруг он сбежит из турки, плита замарается, Йере расстроится... Растворимый он не пьёт, а капсулы для кофемашины как назло закончились.       — О-кей. Я сварю. Но чуть-чуть.       Когда Йере приносит маленькую чашечку кофе со сливками и сахаром, Боян делает глоток и продолжает свой рассказ.       — Со Стефаном… С ним было… относительно легко. Мы просто гуляли, он меня не обижал. Я сам себя тогда получше других обижал. Ну, мы так ещё повстречались месяца два, а потом… Потом случилось то, чего я боялся больше всего.

***

      Несмотря на вечер выходного дня в парке было так тихо. Боян со Стефаном сидели на деревянном пирсе, с которого открывалась приятная глазу картина: розовый закат и вид на вечернюю Любляницу. На улице потеплело, а значит, теперь в свободное время можно было почаще гулять.       — Как тебе наша Ханна на Евровидении? — зачем-то спросил у Бояна Стефан.       — Та-а-кое себе, — протянул Боян, — Попсень — она и есть попсень.        — А прикинь, ты с ребятами тоже там когда-нибудь будешь?       — Мы? Не думаю. Рокеров там не особо жалуют.       — Ну… Финны как-то семь лет назад же победили.       — Я не финн, — Боян тихо засмеялся, — Финский рок крут, а наш кроме Балкан вряд ли кому-то всрался.       Голова Бояна лежала у Стефана на коленях.       — Скажи, — перевёл тему Боян, — Зачем я тебе такой нужен?       — Какой?        — Ну-у, если так подумать… Я большеротый, и у меня уши торчат…       — Не говори ерунды, солнышко, — Стефан провёл ладонью по его волосам, — Ты мой самый красивый Бойч.       Боян поднялся с колен Стефана и прижался к его плечу. От его футболки пахло потом и приторным медовым парфюмом.       — Кстати, — Стефан погладил Бояну подбородок, — А у тебя же папу Бранко зовут?       — Угу, — кивнул Боян, — Это мой отец.       — Они теперь вместе с моим работают, прикинь. Ну, в смысле, в одной больнице.       — Блять, — Боян резко отстранился от Стефана и тяжело сглотнул, — Почему ты раньше не сказал? Стефан, блять…       — Потому что папа совсем недавно туда перешёл. А что не так-то? — не понял Стефан, — Ты аж побледнел весь. Мы же им не расскажем.       — Он убьёт меня, — Боян взялся за голову, — Убьёт, убьёт, убьёт! Он нас убьёт...       Да, Стефан был сыном отцовского коллеги. Узнав об этом, Боян, и без того не живший спокойно, начал испытывать так называемый синдром преступника — чувствовать себя так, будто совершил что-то незаконное и неосознанно ждать за это наказания. И однажды оно-таки произошло. Очень случайно и очень глупо. Отец Стефана просто вернулся с работы раньше обычного.       Разговор был серьёзным. Две семьи в ординаторской. Бледное как мел лицо матери. Боян и Стефан, сидевшие по разные концы. Под конец разговора отец взял Бояна за грудки и посмотрел на него так, что тот понял, что по приезде домой ему пиздец. И не ошибся.       Дома отец избил Бояна с такой жестокостью, с какой не делал этого, наверное, никогда. Бил своим тяжёлым кожаным ремнём, ладонями, кулаками... На этот раз побои остались. Отец так старался выбить из Бояна всю дурь, что ему оформили больничный, пока всё не зажило — увидь кто-то, что сын одного из лучших хирургов Любляны ходит избитый, можно было попрощаться со всей его репутацией.       Стефана больше не было. Вернее, он был, но уже не в жизни Бояна. После всего инцидента отец сделал так, что семья Стефана экстренно переехала жить в Болгарию.       А Боян снова остался один.

***

      В комнате Тияны хотелось плакать. Долго. После её уезда комната превратилась в склад старых вещей. Раньше эту роль играл кабинет отца, но как только освободилось лишнее пространство, часть этих вещей, как минимум пара коробок со старыми фотографиями, перенеслась туда.       Родители уехали в Баня-Луку к материнской родне. Тияна — с ними. До этого она погостила дома целых три дня, а ещё сходила к Бояну на выступление. Сестре уже давно нужно было приехать. Было сложно не заметить, что она стала какой-то… дикой? Боян переживал, хоть и понимал, что её жизнь — не его дело.       Лука, Мартин и Матиц тоже были заняты своими делами. В общем, все звёзды сошлись так, чтобы Боян побыл один. И он зачем-то решил разобрать семейные архивы.       За полтора года Боян познал целый мир самоповреждений. Он не жалел своих рук: бил по ним открытыми ножницами, всё так же царапал бритвой и даже резал их канцелярским ножом. Но такое было, конечно, нечасто, максимум пару раз за месяц. На каждый день были и другие варианты. Например, делать воду в ванной нестерпимо горячей, такой, чтобы после мытья кружилась голова и темнело в глазах; или расчёсываясь, как бы невзначай давить острыми зубьями на кожу головы. Самодепривация сна тоже была неплохим способом себя помучить — Боян мог не ложиться спать, хоть сильно хотел, и после этого страдал от головных болей. На тренировках он радовался, когда получал ссадины или разбивал колени… В общем, не любить себя в полной мере для Бояна было обычным делом.        Воспоминания о детстве, возможно, тоже были своеобразным видом самоповреждения. Ведь после них так болело сердце. Это жизнь, которой больше не было. Жизнь, когда Тияна была ещё школьницей, никуда не уезжала и не связывалась со всякими придурками. Когда до Бояна всем было дело. Когда отец его любил.       Боян с самого детства любил объятия. Вот он обнимается с Марко, вот — с Тияной, вот обнимает за шею отца… На обратной стороне последней фотографии подпись красивым материнским почерком — Tata in ljubljeni sin.       А сейчас Боян стал непохожим сам на себя — таким колючим и зажатым — и уворачивался от любой попытки его обнять. Ему стали противны любые прикосновения в целом.       Покопавшись глубже, Боян нашёл полароидную фотографию матери с отцом. На ней они были совсем ещё молодые, а мать так вообще была чуть ли не подростком — второкурсницей медицинского. Чёрным маркером было нарисовано сердечко и подписано:       Voli me kao nikad nisi voleo.       — Хуйня это всё, — Боян обращался к молодой матери с фотографии, — полная хуйня. Нет у вас, мама, никакой любви. Если бы он нас любил, он бы не обзывал Тию и не бил меня. И с тобой бы не ссорился.       Дома всё так же билась посуда и стояли бесконечные крики и разборки, кто прав, а кто виноват. Отец не понимал, где и когда он упустил момент в воспитании Бояна и винил во всём мать.       Боян вспомнил о том, что на старом компьютере, который теперь тоже находился в комнате у сестры, лежали оцифрованные записи с VHS. Он решил посмотреть и их. В папке «VHS» была ещё одна отдельная папка с названием «BOJAN».       Самое первое видео датировалось тринадцатым января девяносто девятого года. Выписка. Видимо, это была она.       На видео маленький Боян лежит на отцовских руках. Белая кофточка и такие же ползунки, глазки-бусинки... Должно быть, его совсем недавно привезли домой и раскутали из голубого одеяльца.       — Это мой сынишка, — говорит в камеру отец, — Ему целая неделя, да-да! Совсем уже большой. Его зовут Боян. Он у Снежинки в животе так пинался, так пинался… Ну настоящий футболист!       После этих слов Боян сразу же выключил видео и не стал больше ничего смотреть.       — Как жаль, что тогда я не мог послать тебя к хуям. Да и сейчас...       Он вернулся к коробке с фотографиями, где наверху всё ещё лежала та, что с отцом. Боян разорвал её на мелкие кусочки, швырнул обрывки в стену и прокричал, насколько хватило голоса:       — Ненавижу тебя! Как же я тебя ненавижу!       Нужно было выместить свою злость во что-нибудь полезное. Боян воспользовался своим одиночеством. Он принёс из своей комнаты электрогитару, подключил её к комбику, открыл табулатуру, включил «The Unforgiven» Металлики и начал подыгрывать вступлению. Выходило коряво — пятнадцатилетний мальчик, который играет песню в первый раз, ещё не разучив — всё же не Кирк Хэмметт. Хоть их же «Nothing Else Matters» Боян ещё давно отточил на ура, под его настроение она не подходила.       Когда начались слова, Боян начал яростно бить по струнам. Он прекрасно знал, о чём и о ком текст.       New blood joined this Earth,       And quickly he's subdued,       Through constant pained disgrace       The young boy learns their rules…       И это правда было так. Бояна с детства учили, что мальчишки не должны плакать, да и вообще не испытывать никаких лишних эмоций. Мальчишкам нельзя носить слишком яркую одежду, нужно учиться в лицее с математическим уклоном и по несколько часов проводить на изматывающих тренировках, а ещё... А ещё мальчишкам запрещено любить мальчишек.       What I've felt, what I've known       Never shined through in what I've shown…       Из семьи свои чувства Боян показывал разве что сестре. Даже мать полностью не знала, что у него на душе, а уж отец — тем более.       Never free, never me,       So I dub thee unforgiven…       Пока он жил в отцовском доме, ему было не видать полной свободы, что позволила бы ему быть собой. И... Непрощённый. Это прозвище как нельзя точно подходило Бояну. После того, как стала ясна его ориентация, отец, конечно, от него не отказался, но было понятно, что он никогда его не простит.       They dedicate their lives       To running all of his,       He tries to please them all —       This bitter man he is…       Отец стал относиться к Бояну строже обычного. Теперь он проверял его галерею и переписки каждый день, а иногда и по несколько раз в день. А Боян пытался угодить отцу уже не столько для того, чтобы тот лучше к нему относился, а чтобы банально от него не получить.       Throughout his life the same —       He's battled constantly,       This fight he cannot win…       С ним всё ещё было проклятое, проклятущее имя, которое дал ему отец, словно бремя на всю оставшуюся жизнь. Проклятую жизнь, что была вечным боем и борьбой за того себя, которым он заслуживал быть.       Нельзя было предугадать, что будет дальше. Может, отец бы и вовсе запер его в доме, как в темнице, хотя даже для него это было бы слишком. Но Боян не хотел быть лирическим героем песни, который всю жизнь прожил по чужим правилам и умер несчастным. Маленькому цветочку нужно было расти ввысь и цвести, цвести дальше. Боян не должен был сдаваться. Он решил гнуть свою линию несмотря ни на что. Много репетировать. Писать песни. Выступать. И главное — не отнимать у себя права любить того, кого он захочет.       Однажды, спустя много лет, когда Боян поднял на концерте ЛГБТ-флаг, в его голове невольно прозвучала строчка:       So I dub thee unforgiven…