Džanum

      На Бояне лица нет. Ему, кажется, всё хуже и хуже. В слезах Йере его ещё никогда не видел, но увидеть был бы не против — если любимому парню жизненно необходимо поплакать, то почему бы и нет? Но на это Боян всё не решается. Он лишь допивает последние капли уже давно остывшего кофе и заявляет, что сейчас будет очень серьёзная тема. Казалось, он и так рассказал кучу всяких ужасов, куда уж серьёзнее? Но к чему ведёт Боян, Йере понимает и задаёт только один вопрос:       — Как его звали?       — Ладислав, — Боян кутает руки в рукава толстовки и снова отворачивает голову к окну.       Непонятное, труднопроизносимое имя Йере ничего не даёт.       А для семнадцатилетнего Бояна оно было всем.

***

      Ла-ди-слав.       Эти три слога таяли сладкой ватой на языке и отдавались звонким эхом в юной влюблённой голове. Ладиславу было двадцать три. Познакомились они ещё осенью, когда Бояну было шестнадцать: «Apokalipsa» выступала на разогреве у группы, где Ладислав был соло-гитаристом. К тому времени он уже отучился в университете, отслужил в армии, водил собственную машину и помимо группы работал, правда, не сознавался, где и кем. И Бояна не смущало абсолютно ничего. Ни то, что их свидание случилось спустя всего три дня после знакомства и общения в директе Инстаграма, ни то, что под конец этого самого свидания Ладислав уже поцеловал его взасос, ни то, что он толком ничего о себе не рассказывал и даже скрывал от Бояна свою фамилию... Правда, как-то проговорился, что она «женская» и начинается на букву «К». Но так вышло, что когда-то Ладислав учился в том же лицее, что и Боян, и, путём поднятия архивов, последний таки узнал, что хотел.       Катринич. Исключён за неуспеваемость в две тысячи девятом.       Боян неоднократно примерял на себя фамилию Ладислава и мечтал, что когда-нибудь он возьмёт его под венец и увезёт к себе в квартиру в центре Любляны навсегда. И тогда всё изменится. Начнётся новая жизнь. Без родительского дома. Без отца.       Отец немного ослабил контроль над Бояном; по крайней мере, перестал читать его переписки и в целом проверять телефон. Может, он просто от этого устал, а может, где-то и понял, что сын достаточно взрослый, чтобы иметь личное пространство. Но жить с ним по-прежнему было тяжело. Побои, хоть и более редкие, всё же никуда не делись. Не прекращавший заниматься спортом Боян был вполне способен дать отцу сдачи, но сделать этого попросту боялся и мог позволить себе максимум уклониться от удара. Поводов для придирок стало ещё больше. Помимо внешнего вида, музыки и оценок к ним прибавился вопрос поступления, до которого оставался год. Отец, особенно будучи выпившим, мог часами промывать Бояну мозги о получении «нормальной человеческой профессии» и приводил ему в пример Тияну, что вот-вот должна была стать дипломированным юристом. Естественно, Боян вступал с отцом в спор и под конец порой получал от него по загривку.       Свидания с Ладиславом были для Бояна глотком свежего воздуха после того спёртого, что окружал его дома. Ему покупали кофе и булочки с корицей, его водили в ресторан, его ласково называли Цветочком, ему говорили, что он самый красивый и умный мальчик на этой Земле… Рядом со взрослым и опытным Ладиславом Боян чувствовал себя особенным и нужным. Но однажды красивая демоверсия Ладислава закончилась. Началось всё с того, что он без причины пропал на два дня. Боян, конечно, забеспокоился, но особого значения этому не придал: Ладислав всё же был занятым человеком, постоянно работал и был весь в делах (по крайней мере, Бояну он всегда так говорил), вот и не находил минутки написать. Он появился вновь, но спустя какое-то время пропал уже на четыре дня. А потом — на неделю. Как-то раз, после близости у Ладислава в машине, тот сказал Бояну, что теперь он «повязан». Тогда Боян не совсем понял, что он имел в виду. Да и понимать, в общем-то, не хотел — расслабленный, он полудремал у своего любимого парня на груди и практически пропустил эти слова мимо ушей. А вот после пары исчезновений до Бояна наконец дошла их суть. В отсутствие Ладислава его ломало и крутило в разные стороны, точно наркомана. Боян питался его вниманием и ждал любого, даже самого короткого сообщения, как манны небесной, а Ладислав, как назло, этого самого внимания давал всё меньше и меньше. Телефонные разговоры, которые были уже практически их ритуалом и обычно состоялись только поздними вечерами и ночами, стали реже, как и свидания...       И тогда Боян в полной мере вкусил «обратную сторону медали» этих отношений.

***

      По лестнице тихо поднялись.       — Бойче, — позвала стоявшая у приоткрытой двери сестра, — мама наказала тебя покормить.       — Я ничего не хочу, — бормотал Боян, смотря в потолок, — Ничего.       Тияна переступила порог комнаты брата. В руках она держала поднос с тарелкой уштипцев со сметаной и клубничным джемом.       — Я уштипцы напекла. Может, не так вкусно, как у мамы получилось, но я пыталась. Мама сказала, тебе такое уже можно.       — Я ничего не хочу, тебе непонятно?       — Ты с утра ничего не ел.       — Я всё ещё не хочу.       — Как на своей сцене с микрофоном сигать — это мы можем, а как поесть, так дряблые, как мамина сарма. Давай-ка, не модничай. Что тебе опять не нравится?       — Он меня в автошколу записал.       — Это плохо?       — Он не спросил меня! И вообще, если я парень, это не значит, что я по дефолту обязан тачку водить.       — Да ладно тебе. Ты перегибаешь палку, — Тияна села на кровать, — Отучись, лишним не будет. Потом папа машину купит… Неизвестно, когда ты сам на неё заработаешь.       Комната Бояна была залита солнечным светом — ко второй половине дня он всегда туда перебирался — и напоминала ему больничную палату, а Тияна будто бы была медсестрой. Сознание поплыло на пару минут, и Бояна отбросило на четыре дня назад.       С ним случилась двухчасовая истерика. Как всегда в подушку, чтобы не слышал отец. Казалось бы, обычное дело, но в этот раз Бояна ударило пуще обычного: в диких непонятках он весь вечер пытался дозвониться Ладиславу, а тот то не брал, то сбрасывал трубку, а сообщения в WhatsApp'e и вовсе не читал. Дальше — всё как в тумане. Кухня. Аптечка. Кружка воды из-под крана и горсть феназепама, который часто пил отец, чтобы нормально спать и высыпаться перед важными операциями, и рецепт на который ему регулярно выписывали по блату на работе.       Боян помнил, как закружилась его голова, как подкосились ноги, ослабли руки, и он свалился прямо у кухонной тумбочки, хоть и зачем-то пытался удержаться за её остров, помнил, как с края той же тумбочки упала на пол его кружка с надписью «Najboljši sin na svetu»... А ещё он помнил, как повторял только одну фразу.       Я ничего не хочу.       Я ничего не хочу. Яничегонехочу. Яничегонехочуяничего—       Первым, что услышал Боян, придя в себя, было тихое пищание аппарата. Он пошевелил рукой и попытался её согнуть, но её тут же пронзило острой болью — в вене была игла. Когда Боян открыл глаза, в них ударил белый свет от потолочных ламп. Повернув голову левее, он увидел над собой прозрачный пакет и трубку. Врачей и больниц Боян почти никогда не боялся — в конце концов, врачи его вырастили, да и в детстве он часто бывал у родителей на работе не только по болезни. Но зачем и почему он здесь оказался, он попросту не понял. Чувствовал он себя более чем хорошо — ему снился прекрасный сон, где ему было лет пять, и он проводил лето у своей сербской бабушки в Баня-Луке — качался на садовых качелях, резвился на траве, собирал клубнику в баночку из-под йогурта, а потом бежал в дом есть тёплую домашнюю пиццу. Из-за постоянной тревоги Боян долго не мог выспаться, а теперь ему наконец-то это удалось.       За дверью были слышны два женских голоса.       — Снежаниного сына на «скорой» привезли.       — Чьего?       — Снежаны Цветичанин нашей. У неё двое ребятишек — дочка и сын. Дочка взрослая уже. А вот сын тут лежит. Отравился. Тэ-сорок два-четыре. Убиться пытался.       — Совсем эти дети с ума посходили. У них же такая семья хорошая, дружная, куда он? Из-за девчонки какой что ли…       — Дурень он. Снежана не успела дома желудок промыть — он уже сознание потерял. Нам пришлось зондом промывать. Довёл он её — она с работы из-за него сорвалась, ей плохо стало… У него сейчас флумазенил стоит, ещё минут двадцать капаться будет.       Тогда матери пришлось взять экстренный отгул — она была вся на нервах и работать больше не смогла. Вскоре у палаты послышался и её голос.              — Он там?       Через пару секунд резко открылась дверь. Боян снова закрыл глаза, притворившись спящим. Справа от его койки заскрипел табурет.        — Бедный, бедный, бедный мой сыночек… — запричитала мать, — Мы когда с папой поженились, он сказал: «Роди мне сынишку, и я буду самым счастливым». Родила на свою голову… Дура я, дура… — она гладила Бояну запястье, — Я же совсем молодая была, когда за него вышла. А теперь — куда я от него? Куда? — она придвинулась чуть ближе и прижалась к свисавшей с постели сыновьей руке, — Прости меня, мой маленький. Я не знала, что всё так будет. Ну зачем ты туда полез, мой хороший? Тебе ведь маленькому девочки нравились. Помнишь, как ты во втором классе одной маечку дарил? Ты знай, я люблю тебя и приму тебя любого. Но вот папа… Папе тяжело. А мне так плохо, так плохо, что ты творишь с собой всю эту дрянь. Руки свои режешь без конца, не спишь ночами… Ещё и выбрал себе непонятно кого. Он же неизвестно из какой семьи, неизвестно чем занимается, неизвестно, чем вы с ним там занимаетесь… и неизвестно, куда он тебя на своей машине однажды увезёт. Не стоит он того, чтобы ты… Да ничего твоей жизни не стоит. Прости меня. И папу прости. Мы же за тебя волнуемся, чтобы ты ни в какую беду не попал. Живи, сыночек. У меня ближе тебя и Тани никого нет...       Боян ощутил руку матери на своём лбу.       — Холодный, весь холодный… — она засунула руку Бояна в манжету и нажала кнопку тонометра. От постепенно надувшейся до предела манжеты руку неприятно сдавило, и Боян скривился и запищал.       — Семьдесят на сорок… Точно глюкозу надо ставить. Сладенького тебе, да? — мать поняла, что Боян не спит.       Тогда Боян попытался поворочать языком и сказать хоть что-то, но вышло лишь короткое мычание.       Он пробыл в больнице ещё три дня, а за день до его возвращения домой туда вернулась и Тияна. Однажды ночью. С вещами. Насовсем. Они снова стали жить полной семьёй, и всё вокруг казалось Бояну таким странным. Будто бы ему снова десять. Будто до уезда сестры ещё целый год. Будто все эти шесть лет были одним долгим кошмаром, от которого он наконец проснулся.       Боян тряхнул головой. Комната всё ещё была просто комнатой, а Тияна — просто сестрой. Она отломила половинку уштипцы, макнула её сначала в сметану, а потом в джем.       — Открывай рот, ребёнок, — сестра направила вилку ко рту Бояна, — Не бойся. Сметана нежирная. Плохо стать не должно.       Боян нехотя открыл рот и почувствовал, как перемешанная с джемом сметана потекла по его подбородку.       — Всё роняешь, — Тияна вытянула из картонной коробки салфетку и вытерла подтёки, — как немощный. Помню, тебе было где-то полгодика, ты только сидеть научился. Мама тебя с ложечки кормила, а я смотрела. И мне так хотелось ей помочь… Я её попросила дать мне ложку в руки. Ты такой смешной был, и у тебя всё так же изо рта текло, прямо как сейчас. Слюнявчика только не хватает, — она взяла ещё пару салфеток и заправила их брату за воротник.       — Я не хотел просыпаться, — Боян наконец-то дожевал еду — его челюсть всё ещё двигалась крайне медленно, — Я не думал, что меня откачают.       — Бойче… Ну что ты такое говоришь? — сестра поджала губы, — Мне даже думать о таком страшно. Я не знаю, что бы со мной случилось, если бы ты… — она не выдержала, и из её глаз хлынули слёзы, — если бы тебя и правда не стало...       — Не ври, — Боян говорил спокойно и даже сухо, безо всяких эмоций, — Вам всем на меня похуй. А ты со своим Анджеем вообще про всю семью забыла.       — Как тебе не стыдно?! — прокричала Тияна сквозь слёзы, — Да я даже когда с Анджеем ссорилась, не плакала. А ты…       — Анджей твой — еблан. И он тебя пиздил. Когда у тебя был синяк на поллица, ты наврала, что упала на камень на даче. А я сразу всё понял. Я видел, какие у него кулачища огромные.       Упала на камень. Так сказала Бояну Тияна, когда они однажды созвонились по Скайпу. Она пожаловалась, мол, собиралась идти на собеседование по подработке, а тут такое — отдохнули на даче с однокурсниками Анджея, называется — об один камень запнулась, а в другой лицом впечаталась. Ах, какая неуклюжая сестричка. Это было настолько глупо, что Бояну при всей плачевной ситуации было смешно. Ему напомнился давний случай на отдыхе в Испании, тот, с которого всё и началось. Тогда одиннадцатилетний Боян выбрал себе кислотно-розовые плавки, а отец, увидев, как тот переоделся в них в ванной, огрел его по предплечью отельным феном так, что у него остался огромный синяк. Тогда ему строго-настрого запретили говорить кому-либо, что это сделал отец, а родственникам, впоследствии видевшим этот синяк на фотографиях, объясняли, что Боян неудачно поскользнулся и упал возле бассейна.       Тияна уже вовсю рыдала, закашливаясь, и Боян понял, что, кажется, ляпнул лишнего.       — Тия… — он неожиданно оказался в роли сестры и, хоть так же бесчувственно, но погладил её по голове, — Блять. Не хотел, извини. Но разве я не прав? Было бы тебе там хорошо, ты бы сюда не вернулась. Значит, тут лучше, чем с ним.       — Ну… — теперь Тияна смотрела не на брата, а куда-то в сторону, — мне Вселенная такое испытание послала, и я должна была его принять. Наверное, так.       — А нахуй жить во Вселенной, которая такие испытания даёт? Уж проще сдохнуть. Я правда не вижу смысла жить. Меня никто не любит, а ещё у меня группа распадается…       — Так, — сестра высморкалась в салфетку, — бред про «любит-не любит» даже слышать не желаю. А с группой-то что?       — Лука выёбывается. К Матицу тоже вопросов дохуя, репетиции стал часто прогуливать. Но он с нами пока остаётся. И если Лука всё-таки уйдёт, нам надо будет два гитариста — я постоянно ритмачом устаю быть. Да и сейчас у меня руки не держат. Кто знает, может, это надолго…       «Apokalipsa» и вправду переживала не лучшие времена (принцип «как вы лодку назовёте, так она и поплывёт» сработал не только с именем Бояна). Немудрено: собрались они ещё будучи детьми, у которых толком не сформировались личности. А вот спустя шесть лет стало ясно, что все они очень разные. Между ними не было никакой химии. Разве только между Бояном и Мартином, которые, как-никак, были лучшими друзьями. Но по-настоящему огромную трещину дало кое-что ещё. И именно из-за этого «кое-чего» всё дошло до того, что Боян оказался там, где оказался.       — Ну вот видишь — найдёте парней, и всё будет хорошо.       — Не будет. Я лучше знаю.       — Ты думаешь негативно, а нужно верить в лучшее.       — «Нужно», — Боян передразнил сестру, — Тоже мне. Я уже ни во что не верю.       Он поднялся с кровати, сделал пару шатких шагов и чуть было не упал, схватившись за спинку кресла.       — Куда собрался?       — Мне в туалет надо, — пробурчал Боян и тут же запнулся об одно из колёсиков.       — Иди-ка сюда, — Тияна встала, поставила поднос на стол и обняла брата за плечи, — Ты сейчас на лестнице где-нибудь свалишься.       Тияна довела брата до ванной и осторожно отпустила его, прикрыв дверь лишь наполовину.       — Только не закрывайся. Подсматривать не буду, обещаю.       Таким положением Боян был не очень-то и доволен, но, понимая, почему сестра об этом просит, противиться не стал. По сути он должен был чувствовать себя перед ней виновато — теперь она была вынуждена сидеть дома, возиться с ним, как с маленьким ребёнком, и следить за тем, как бы он не натворил чего-нибудь ещё. А ведь помимо этого ей и так дел хватало — она заканчивала магистратуру, готовилась к выпускным экзаменам и писала дипломную работу. Тем не менее, при этих мыслях тело Бояна не бросило в привычный стыдливый жар. Никакого стыда просто не было. Не было ни-че-го.       За пару лет в семье многое поменялось, да так, что Боян вряд ли такого ожидал. Тияна познакомила родителей с Анджеем, и они его приняли. Даже, как ни странно, отец, который вдруг резко, что называется, «переобулся» и стал называть Тияну гордостью семьи. Ради сестры уже давно окончивший магистратуру Анджей не возвратился на родину и остался в Словении, они переехали в квартиру получше, он уже сделал ей предложение, в июле должна была состояться свадьба… Боян, конечно, был против, но а кто он такой, чтобы помешать сестре выйти замуж? А потом — спонтанное возвращение домой. Без слов. Без объяснений. Как ни в чём не бывало. Тияна, конечно, несла пургу вроде «не сошлись характерами», но эта отговорка была не умнее «камня». Сестра сильно исхудала, у неё поредели волосы, цвет её лица стал каким-то землистым, она почти перестала улыбаться, у глаз более отчётливо проявились носослёзные морщины... Она пыталась уверить и Бояна, и семью, что дело только и только в университете и стрессе из-за предстоящего выпуска, но Боян ей не верил. Он чувствовал, что это всё он. Он знал, что это всё он.       Уже стоя у раковины и глядя на то, как в слив утекает пена, Боян понял, что мыл не свои руки. Он повертел ладонями, словно видел их впервые, осмотрел каждую складку и линию, каждую царапинку, каждую гитарную бороздку, каждый заусенец… С таким ощущением Боян ещё не встречался. Когда-то ему попадалась пара американских фильмов о жизни в чужом теле, но он и не думал, что такое может случиться в реальности.       Впервые за три дня он решился на себя взглянуть: в больнице зеркал он сторонился, а по приезде домой попросил мать держать зеркальную дверцу его шкафа-купе открытой. Непричёсанный, с помятым лицом и следом от подушки на левой щеке, с синяками и мешками под глазами... Эти несколько дней Боян бóльшую часть времени только и делал, что спал, но предыдущие бессонные ночи в тревоге и слезах всё же дали о себе знать. Правда, из зазеркалья на Бояна смотрел не он сам, а какой-то другой парень. Чужие искусанные губы, чужой покрытый чёрными точками прямой длинный нос, чужие потускневшие карие глаза, чужая еле заметная морщинка на лбу... Это было странно, но не страшно. Бояну было слишком никак, чтобы бояться. Со дня на день его должны были показать психологу и психиатру и, возможно, поставить на учёт. Но Боян уже был готов абсолютно ко всему, даже к смирительной рубашке и комнате с мягкими стенами. Вернее, не совсем так. На то, куда его поместят и что с ним сделают, ему было попросту наплевать.       Суеверным и верящим в сверхъестественное Боян не был, но давно заметил, что в чётные года с ним происходит какой-то пиздец. А этот — ещё и високосный. Комбо. Прошло почти полгода, и что ни месяц, то какая-то хуйня. Где-то на подсознании Боян понимал, что тут надо бы поплакать, но слёзы не шли. От бесконечных страданий организм попросту устал и, видимо, решил отключить Бояну все чувства. Он спросил у Тияны разрешения побыть одному, и когда та скрепя сердце дала согласие, разместился на уже закрытом унитазе и решил хотя бы попытаться понять, как и почему всё к этому пришло. Попытаться разложить всё по полочкам в своей непутёвой садовой голове.

***

      Первый раз. Для Бояна даже само это словосочетание было чем-то сакральным. Он и хотел, и боялся одновременно, хоть и понимал, что это всё равно будет неизбежно — как-никак, Ладислав был старше, и секс ему был нужен ровно так же, как еда или сон. Первая близость случилась спустя две с половиной недели отношений. Она была чем-то вроде «сухого» секса, наподобие того, что Боян когда-то занимался со Стефаном, но намного откровенней. Они устроились на заднем сидении машины, Ладислав усадил Бояна к себе на колени, а тот прижался к нему настолько плотно, насколько это было возможно. Бояна долго целовали. Губы. Мочки ушей. Шея. Такое было для него в новинку, и он с большой радостью принимал горячие поцелуи и только успевал подставлять для них места. В это же время умелые руки Ладислава обласкали его через одежду, даже не расстёгивая джинсов, и, хоть Боян и не кончил, приятно ему точно было. Было более чем приятно.       Вторая близость тоже была в машине (в свою квартиру Бояна Ладислав всё никак не звал, отговариваясь, что в ней идёт ремонт). На этот раз он постарался, ублажив Бояна языком и пальцами и сделав ему минет. Он всё ещё был ласков, нежен и так правилен, что довёл Бояна до оргазма. Его первого оргазма, вызванного не им самим. Именно в тот день он, Боян, стал «повязанным». И именно после того дня Ладислава словно подменили.       Наживка была проглочена, и Ладислав, по-видимому, решил, что теперь ему можно всё. Ночами они не раз обсуждали, как именно он лишит Бояна девственности, и в речи Ладислава всё чаще проскакивали всякие грубости. Неожиданно выяснилось, что в его арсенале имеется куча интересных штук, словно украденных со съёмочной площадки вышедшего не так давно фильма, и если не все, то хотя бы их часть он с удовольствием бы опробовал на Бояне. На возражения Бояна о том, что он и так достаточно получает дома, Ладислав отвечал:       — Неужели ты думаешь, что я буду делать это так же, как твой отец?       Делать Бояну было нечего. Быть с Ладиславом он хотел и поэтому должен был выполнять все его желания. На очередное свидание, после которого всё должно было произойти, он собирался как на смертный бой. Когда они подъезжали к гостинице, где Ладислав снял для них номер, у Бояна сжалось сердце.       В номере Ладислав «подготовил» Бояна душевым шлангом, долго мучал его пробкой с лисьим хвостом, давил ему на живот, кусал его губы до крови, терзал соски резкими щипками… Словом, издевался над ним в своё удовольствие. Чтобы он перестал, Бояну пришлось проситься, стоя разбитыми коленями на кафельном полу. Так он не унижался ещё никогда. Ладислав уже не гладил Бояна по голове, а жёсткой хваткой вцепился ему в волосы и резко двинул его головой вперёд так, что он закашлялся и его чуть не стошнило.       Во время самого секса Боян чувствовал себя ужасно: в гостинице было холодно и сыро, а жар от тела Ладислава его почему-то не грел, лишь создавая ощущение лихорадки. Никакой романтики. Никаких свечей. Только застиранное белое постельное бельё, противный жёлтый свет фонарей с улицы и застоялый запах курева. То, что Боян получил под конец, оргазмом можно было назвать с трудом. Это была просто разрядка. Болезненная и даже вымученная разрядка.       Когда Ладислав вышел покурить на балкон, Боян спешно вытерся пододеяльником и бросился в ванную, где забрался в душевую кабину, откинул голову назад и зашёлся беззвучным плачем. Подумать только — отдался за булку с корицей и стакан кофе, как последняя шлюха. Подставил задницу под резкие толчки. Позволил кончить внутрь себя.       Всё вокруг было таким давящим и мерзким. Матери Боян соврал, что уйдёт на ночёвку к Мартину, а тот, хоть и нехотя, но согласился его покрыть. И лучше бы Боян сейчас и правда был там, в его комнате со светло-оранжевыми стенами. Мартин заварил бы им с Бояном кофе, чтобы не спать всю ночь, и часов так до трёх они бы смотрели видео на Ютубе и смеялись с глупых понятных только им шуток. А потом Боян уснул бы в самой нелепой позе на надувном матрасе, укутанный в дурацкий синий плед со звёздочками.       — Я хочу домой... — зашептал Боян в пустоту, точно маленький мальчишка, — Я хочу к маме...       В носу щипало так по-детски, а попавшие на губы слезинки были не солёными, а горькими, словно отвар из толокнянки, который ему приходилось пить лет десять назад, когда он мучился проблемами с почками.       Всхлипы резали горло. Плечи мелко дрожали. Отмыться. Ему безумно хотелось отмыться — он чувствовал себя полным грязи. Рядом почему-то не оказалось ни геля для душа, ни мыла, и Бояну оставалось только стоять под струями горячей воды до тех пор, пока он не ощутил себя более-менее чистым.       — Цветочек, — промурлыкал Ладислав, обняв Бояна за талию, когда тот вышел, и поцеловал его прокуренным ртом, — тебе понравилось?       — Мне?... — на Бояна смотрела пара серо-голубых глаз, по цвету напоминавших не то сизый сигаретный дым, не то пасмурное небо над Любляницей, — Мне — да...       — Почему ты от меня убежал? — пальцы Ладислава как ни в чём не бывало гладили Бояну лицо, — Что-то случилось?       Что-то? Он ещё и спрашивал. Буквально с час назад он играл с ним, как с куклой, а сейчас так невозмутимо справлялся о его состоянии.       — Ты курил. А я хотел помыться. Я вспотел, а ещё... ты же...       — Да, мой маленький, я в тебя кончил, — Ладислав всё не отрывал взгляда от бояновых глаз, будто бы даже ни разу не моргнув, а зрачки его были неестественно сужены, — Я кончил в тебя, мой милый.       Глаза Ладислава всегда действовали на Бояна безотказно, точно гипноз, но в этот раз он всё же себя пересилил:       — Я только... не хочу здесь ночевать, — продолжил он, — Мне надо домой.       — Ясно, — тон Ладислава вдруг стал каким-то пренебрежительным, — Не думал, что ты так.       — Что? — Боян уже снял с бёдер казённое белое полотенце и надел трусы.       — Ничего, — Ладислав окинул Бояна взглядом снизу вверх, — Ничего, — повторил он, — Ступай.       Боян понимал, что после такой его выходки Ладислав снова пропадёт, но в моменте ему было всё равно. Он просто хотел попасть домой. Как можно скорее. В идеале отвезти его должен был сам Ладислав, но видя, как он опечалился, Боян даже не стал просить его об этом и вызвал такси.       В чужой машине его трясло так, что даже начало подташнивать, хоть обычно его не укачивало никогда и нигде. Внутри во всех смыслах болело. Ладислав вёл себя крайне... странно? Бояна не покидало ощущение, что его и правда использовали. Неужели в этом и была суть секса, который так нахваливал Ладислав? Неужели в этом суть любви? Но никакой любви (даже несмотря на вроде как нежный поцелуй и касания после душа) Боян не почувствовал. Его просто выебали.

***

      Уже в наступившем новом году Ладислав стал совсем не похожим на себя. Или, что вероятнее, наоборот раскрыл свою истинную поганую сущность. Исчезать он стал всё чаще, и всё чаще Боян писал ему первым, словно навязываясь. Тем не менее, окончательно разрывать с ним связь Ладислав не собирался. Он мог появиться совершенно внезапно, чтобы пожаловаться Бояну на свою тяжёлую жизнь, отсутствие денег или чего-то ещё, а потом забрать его к себе ради секса в машине за городом и снова пропасть на неопределённый срок.       Бояну так хотелось нежности и ласки. И в телефонных разговорах Ладислав обещал её, бесконечно обещал в обмен на то, что захочет он. Правда, всё никак не давал. Только из раза в раз оставлял по телу Бояна болезненные укусы, стегал его бёдра и ягодицы ремнём и плёткой, надевал на его член тугое кольцо, не разрешая кончить, входил в него резко и почти без смазки… А Боян всё ждал того дня, когда над ним смилуются и подарят тёплый поцелуй без всяких укусов, когда сделают приятный минет, который будет не нужно «заслуживать», словом, когда всё будет так, как было раньше, ещё в прошлом году, когда его «прикармливали».       Проклятый год. Как только цифра на календаре переменилась с пятёрки на шестёрку, переменилась и жизнь. Конечно, дело было далеко не в цифрах. Причина того, почему любимый человек Бояна стал с ним так поступать, крылась гораздо глубже. Но вот только докопаться до неё Боян никак не мог и поэтому лишь непрестанно копался в себе. Уверял себя в том, что эта причина и есть он сам. Ненавидел себя за то, что просрал перепавшее ему в кои-то веки хорошее отношение. Постоянно думал над тем, как было бы прекрасно создать машину времени и вернуться в ноябрь, где были самые романтичные прогулки по парку, ужины при свечах и ворох комплиментов, таких, каких до этого он и в жизни не слышал. Вернуться и понять, когда всё пошло через задницу. Понять, почему его не позвали отмечать с собой Рождество и Новый год, почему забыли о его дне рождения и поздравили его лишь коротким сообщением минут так за десять до конца дня без намёка на даже самый паршивый подарок… Боян знал, что в сексе он слишком плох — Ладислав постоянно говорил ему о своих бывших парнях, которые соглашались на большее и по сравнению с которыми он был нулём без палочки. А ещё он знал, что с парой бывших Ладислав всё ещё держал контакт и, возможно, провёл новогодние праздники с кем-то из них, а не болел, как утверждал он сам.       «Благодаря» Ладиславу состояние Бояна ухудшалось и морально, и физически. Последнее однажды дало о себе знать не в самом приятном виде.       Боян вышел из ванной. Мать, будто бы караулившая его у двери, зачем-то встала у лестницы, и, поднимаясь к себе, он почувствовал, как она смотрит ему в спину. Он собирался переодеться и уже взялся за ворот толстовки, начав её снимать, как вдруг услышал строгое:       — Бояне, покажись мне.       — Нет! — Боян резко одёрнулся, надел капюшон и затянул на нём шнурки.       — Сын, — мать подошла ближе и прикоснулась к плечу Бояна, — Покажи.       Когда Боян задрал толстовку, мать ахнула: вся его грудь и живот были в бордовых отметинах.       — Это что он сделал? — она прикусила кулак.       — Покусал… — Боян виновато опустил голову.       — Господи, — мать покачала головой, — какой ужас… И тебе было приятно?       — Нет, — честно признался Боян, — мне было плохо и больно…       — Так зачем же ты терпел? — мать сжала сыну плечи.       — Он хотел. А мне пришлось послушаться.       — Много чего он хотел, — такой строгой мать не была уже давно, — Своей-то головы на плечах нет? Думаешь, я ничего не заметила? Это серьёзно.       — Ты о чём? — спросил Боян и в ту же секунду поджал губы и поёрзал на кровати.       — О том, — голос матери стал чуть тише, хоть кроме них дома не было никого, — что ты прихрамывать стал. Я же не глупая. Я знаю, что случилось и что от этого бывает.       От матери, как от врача, было ничего не скрыть, и Боян просто кивнул.       — Давно это у тебя?       — Мы последний раз в воскресенье виделись. Три дня, получается…       — Тебе больно…       — Больно! — Боян пресёк мать, чтобы не слышать стыдного продолжения, — Не говори отцу, пожалуйста… — взмолился он, — Он меня прирежет... И тебя заодно.       Из семьи об отношениях Бояна с Ладиславом знали только мать и Тияна. От отца всё, естественно, скрывалось.       — Побойся бога, — мать гладила Бояна по колену, — Никто никого не прирежет. Папа не узнает. Крови нет?       — Нет, ма, хватит! — Боян затянул капюшон ещё сильнее, так, что стало не видно лица, — Мне неловко…       — Ну а что теперь? Сам виноват. Запишу тебя на приём. А ты водички больше пей. И сорбитол буду тебе давать, чтобы полегче было.       — Ма-а… — смущённо простонал Боян и сжался от вновь подступившей жгучей боли. Что ж такое. Снова коктейль из стыда, боли и отвращения. И с перчинкой страха. Одно и то же уже четвёртый год подряд.       Мать велела Бояну снять верх и лечь. Когда она вернулась, чтобы нанести на раны мазь, тот думал лишь об одном — а почему Ладислав не мог сделать так же? Почему он не мог позаботиться о нём сразу после того, как оставил эти чёртовы укусы? Почему он пожалел смазки, и теперь Боян был вынужден страдать? Почему, почему, почему?..       Через два дня состоялся приём у проктолога. У, чёрт возьми, детского проктолога. Причина уже была известна — всё рассказала мать. Странно, что она решила быть предельно честной — слухи вполне могли бы разнестись по всем её коллегам и ударить по её же репутации. Но здоровье сына, по-видимому, было важнее.       Уже на входе в кабинет Бояну стало дурно. Увидев аппарат с экраном и отвратительную толстую трубку, он ужаснулся и тяжело сглотнул. Но дороги назад уже не было: у подготовленной кушетки стояла строго глядевшая на него женщина-врач.       — Раздевайся, стыдоба.       Врач раздвинула его исполосованные ягодицы и нажала меж ними двумя пальцами в резиновой перчатке. Боян сдавленно уйкнул.       — Терпи. Когда в тебя совали, небось, не больно было.       Бояну хотелось выть. Лежащий на кушетке со спущенными до щиколоток штанами и бельём, он был таким уязвимым, а теперь ещё и пристыженным, будто щенок, которого ткнули носом в лужицу.       — Господи, бедная Снежана… — перчатка улетела в урну, — Что ж за сын у неё такой…       В ночь того же дня Боян долго лежал без сна. Мысли о Ладиславе никуда не делись, хоть из-за него ему пришлось позориться в больнице, а матери — купить недешёвые лекарства, да ещё и упрятать их от отца, чтобы тот ничего не понял.              Напрягать мышцы таза было нежелательно ещё минимум с неделю, но Боян всё же дал слабинку и погладил себя через пижамные штаны. Ему привиделся Ладислав, правда, не тот, что был сейчас — холодный и появляющийся дай бог раз в две недели, а прежний — нежный и плюс-минус заботливый. Он навис над Бояном, прислонился своим пахом к его, обдал его ухо горячим дыханием и шепнул:       — Иди ко мне, мой хороший…       И Боян пошёл. Он обвил тело Ладислава ногами, как делал когда-то на заднем сидении его машины. Ладислав запустил руку под резинку его штанов, положив ладонь на вставший член.       — Как ты без меня исстрадался. Ну ничего. Я тебе помогу.       Поцелуй. За ним — ещё один, более влажный, но всё такой же нежный.       — Цветочек. Губки как лепесточки. Розовые.       Боян всё ещё был в футболке, и Ладислав не стал её снимать; только подвернул, провёл по худому прессу ладонью и устремился вниз, где приспустил Бояну штаны и трусы и попросил его перевернуться и встать на четвереньки.       Во рту Бояна скопилась слюна, да так, что он побоялся подавиться. Он смочил ею два пальца и завёл их за поясницу, попытавшись сымитировать чужой тёплый влажный язык.       Ладислав ласкал его медленно, круговыми движениями, с расстановкой, словно стараясь извиниться и зализать рану. Внутрь язык он почти не проталкивал, лишь слегка проникая кончиком — понимая состояние Бояна, он его щадил.       Боян резко дёрнулся, издал кряхтящий стон сквозь нос и излился прямо в штаны. Открывать глаза ему не хотелось, ведь там рядом был Ладислав. Его любимый Ладе, который в жизни бы не причинил ему никакого зла. Который звал его Цветочком. Который писал ему каждый день и звонил почти каждую ночь. Словом, тот, которого было уже не вернуть. Но возвратиться в реальность Бояну всё же пришлось: между ног стало мокро и липко, и для более-менее комфортного сна надо было подмыться и сменить бельё. По пути он зацепил лежавший на столе телефон. Галочки под отправленными в Whats'App-e сообщениями всё ещё светились серым. Боян промониторил Фейсбук. Ладислав был онлайн.       О экран телефона разбилась слезинка.       Боян скрестил пальцы на левой руке, и, словно молитву, повторял лишь одно:              — Я исправлюсь, я сделаю всё, как ты захочешь, только ответь, ответь мне, пожалуйста! Я буду хорошим мальчиком… Обещаю…

***

      Несмотря на то, что теперь Ладислав виделся с Бояном раз в пятилетку, фотографий разного содержания он от него нет-нет, да требовал. Правда, Боян мог отправить ему максимум фото с голым торсом и в трусах. Принять себя полностью голым в возбуждённом состоянии ему было тяжело. Во время ласк и секса с Ладиславом и даже лаская себя, на свой член он старался не смотреть, а уж о том, чтобы увидеть его со стороны с фотографии, и речи не было.       Однажды возбуждённый Ладислав нежданно-негаданно вызвонил Бояна среди ночи, чтобы выпросить у него фото себя сзади. Он чуть ли не молил Бояна поскорее поставить камеру на таймер и встать для него в «самую сладкую» позу, но тот был непреклонен. Увидеть себя с такого ракурса он был не готов, хоть Ладислав и пытался уверить его в том, что там он невероятно красив. Когда Боян ему отказал, он обиженно сбросил трубку и закидал его кучей гневных сообщений, но через несколько дней всё же позвал его на встречу.       В автомобиле пахло ванильной «вонючкой» вперемешку с куревом — курил Ладислав всегда очень много и только закончил очередную, кажется, пятую сигарету. Обстановка была крайне напряжённой. Бояна немного потряхивало.       Ладислав вытянул из кармана джинсов свой телефон, что-то в нём открыл и повернул его экраном к Бояну.       — Вот, погляди-ка на Луку, — говорил Ладислав спокойно, почти монотонно, — Он просто умничка. Он меня послушал и сделал то, что я просил.       Аватар собеседника Ладислава в WhatsApp’e Бояну был вполне знаком. Это был их гитарист — Лука Шкерлеп.       — Ты… Ты…       У Бояна спёрло дыхание. Говорить он больше не мог. Ему будто бы пережали горло. В его голове наконец-то сложился весь пазл.       Однажды, ещё где-то в середине декабря, Ладислав заезжал за Бояном на репточку. Там он как-то странно переглянулся с Лукой, но Боян сделал вид, что этого не увидел. Ладислав подписывался в Инстаграме на разных парней, а в тот день он подписался и на Луку. Несмотря на всю свою ревность к бывшим Ладислава и просто парням из подписок, Боян пытался совладать с собой и не надумывать лишнего, ведь мучений и без этого хватало. А уж подписка на его друга вообще по сути ничего не значила. Тем более, сам Ладислав во время порывов бояновой ревности звал его истеричкой и просил не рубить с плеча.       Пиздец. Он был таким наивным придурком.              Тот, с кем они делили репточку, сцену и, хоть совсем небольшие, но деньги с выступлений, как минимум три месяца внаглую трахался с его парнем.       — А как он сосёт, м-м… — Ладислав не дал Бояну договорить, — Просто сказка. Тебе бы у него поучиться, — он влез ему под толстовку и больно ущипнул его за сосок, — Засранец.       В голове Бояна не было ничего кроме матов. Он вспомнил, что среди лежавших на его ноутбуке фотографий с последнего концерта была та, где Лука стоял, прижавшись к нему спиной, и пообещал себе удалить её сразу же, как окажется дома. От такого предательства с обеих сторон Боян был в шоке. Даже не в шоке, а в ахуе. А в ещё большем ахуе он был с наглости Ладислава, который теперь даже и не скрывал факт того, что он гуляет, что называется, на два фронта.       Боян так и не вымолвил ни слова. Из него вышло лишь негромкое хныканье.       — Ты ж мой хороший, — Ладислав был невозмутим, как и раньше, — Ну чего ты скулишь? — он потянулся к Бояну, чтобы его обнять, — Я ведь не сказал ничего плохого. Я просто хочу, чтобы ты стал лучше. Ну же... — он уже гладил Бояна по спине, — Мы же с тобой оба сербы и должны друг друга понимать…       К чему Ладислав сказал последнее, было вообще непонятно. Ну да, сербы, и что? Будто бы общая национальность давала ему право поступать, как конченный уёбок.       Помимо того, что Ладислав исчезал, он ещё и любил поиграть с сознанием Бояна. При каждой удобной возможности он внушал тому, что он сумасшедший. Что никаких укусов ему никогда никто не оставлял, что секс был не таким уж и грубым, что лайки в соцсетях — это всего лишь лайки, а если из-за них у Бояна горит задница, то ему пора в психушку. Тот же приём Ладислав применил и тогда, когда Боян решил серьёзно с ним поговорить.       — Я не хочу, чтобы ты общался с Лукой, — решительно начал Боян после того, как Ладислав поднял трубку и пробурчал заспанное «Алло».       — С кем? Не знаю я никакого Луки.       — Вот как? С Лукой Шкерлепом. Нашим гитаристом. Ты в прошлый раз мне его задницу показывал, разве нет?       — Я? — уже на этом вопросе Боян начал сыпаться, и вся его уверенность в правдивости сказанного куда-то пропала, — Нет-нет, ты что-то путаешь. Я бы никогда такого не сделал. Может, тебе это приснилось?       У Бояна, кажется, ехала крыша. Он своими глазами видел переглядки Ладислава и Луки на репточке и этими же глазами видел член и голый зад последнего в чужой переписке. Он бы и в самом поганом сне не пожелал такое увидеть, но сны — вещь неконтролируемая, поэтому… Сном это вполне могло бы быть.       — Почему ты всегда так плохо обо мне думаешь? — продолжал Ладислав, — Вечно я у тебя виноват.

***

      — Я схожу с ума, — делился Боян с Мартином, когда они встретились обсудить дальнейшую судьбу группы, — Я уже совсем ничего не понимаю.       — М-да, — Мартин вздохнул, — Шкерлеп — мудак ебаный.       — И хватило же наглости парня моего отбить! Я думал, мы друзья.       — Ну а с другой стороны… Не он, так кто-нибудь другой. Он бы тебе с кем угодно изменил.       — Он пытается меня запутать. Говорит мне, что никакой измены не было, хотя недавно сам же мне его в пример ставил.       — Ну он, может, это изменой и не считает. Для него это о-кей. Но для тебя же нет?       Боян замотал головой.       — Вот нахуя он говорил мне, что я лучший парень на свете, а потом изменять полез? Чем я хуже Луки? — он еле держался, чтобы не заплакать.       — Ничем не хуже. Просто человек он такой.       — Ты так говоришь только потому, что ты мне друг. А правда в том, что я хуёвый и всё делаю не так.       — Не-а. Ты просто помешался и не можешь отпустить ситуацию. У нас же есть парни, которые к нам хотят, — Мартин закурил, — Мы их прослушаем, возьмём двоих, как и планировали, а Шкерлеп нахуй пойдёт. Мне он, если честно, вообще не нравился никогда. Будешь? — он предложил сигарету Бояну, — Может, хоть полегче станет.       Начинать курить Бояну не хотелось. Хоть тренировки он не любил, он до последнего был за плюс-минус здоровый образ жизни. Но ментальное здоровье давно было загублено в ноль, и Бояну казалось, что терять уже нечего.       — Хуй с ним, давай, — он пожал плечами, — Главное, чтобы потом выветрилось — пизды получу, сам знаешь.       — Как насчёт устроить прослушку через недели полторы? — Мартин ткнул пальцем на карман своей куртки, чтобы Боян убрал туда зажигалку, — Но нам придётся ещё пару концертов с этим придурком отыграть — там ждут именно «Apokalips'у» и именно в каноничном составе, ты же помнишь. А потом — пусть пиздует куда хочет. Хоть к Катриничу твоему, хоть к кому другому.       Боян невнятно пошевелил головой, и Мартину, возможно, показалось, что он кивнул, потому что следующие несколько минут они сидели и курили молча.       — Он потерял ко мне интерес, — первым нарушил тишину Боян, — значит, я недостаточно хорошо старался, — он докурил и собрался было потушить окурок о левую ладонь, как Мартин схватил его за запястье.       — Ты ёбнулся?! — он вырвал окурок из пальцев друга, — Боже, Боян, ты… Ты совсем ёбнулся…       — Я просто хотел сделать себе то, чего я заслужил.       — Ты меня извини, конечно, но… — Мартин нервно отдышался, — С тех пор, как ты с ним, ты стал сам не свой. Вот где тот старый Бойч, которого я знал столько лет? Где он?       — Я хуёвый...       — Нет же. Просто… Не такой, как раньше. В тебе была жизнь. Много жизни. А сейчас с тобой какой-то пиздец творится. Мне иногда на тебя смотреть тяжело.       — Мне самому на себя тяжело смотреть. Я уёбище.       Мартин покачал головой и удручённо вздохнул.       — Если ты от него не уйдёшь, группе точно пизда. И прослушивать никого не будет смысла. Отпустим Матица на вольные хлеба и всё. Всё, к чему мы шли шесть лет, просто смоется в толчок, и виноват в этом будешь только ты. Ты этого хочешь?       Не уйдёшь. Этими словами Мартин ужасно разозлил Бояна. Будто бы так просто взять и уйти от человека с концами. Не трястись в ожидании звонка и сообщения. Не мониторить соцсети. Не гадать, где он и с кем. Не копаться в себе часами. Не блевать в туалете от тревоги. Не наносить себе порез за порезом. Не рвать на себе волосы. Не... Да нихуя это не просто. Это он, Мартин, мог легко расстаться с девушкой, потому что знал, что сможет найти ещё. А вот где и как найти парня, в которого можно было бы влюбиться так же сильно, как и в Ладислава, было большим вопросом. Лучший друг его не понял и понять даже не попытался! Его волновала группа и только группа — на состояние самого же Бояна ему было, кажется, плевать. Вести с ним диалог, как и, по его мнению, брать гитаристов, было бессмысленно, и Боян решил просто развернуться и уйти.       В ответ он лишь бросил:       — Я ничего не хочу.       Домой он шёл как в воду опущенный. Встреча с Мартином не принесла ему никакого облегчения, а только добавила лишних мыслей в и так затуманенную голову. Как быть дальше, он не знал. Судьба группы была только в его руках — инициатива всё же наказуема: сам в двенадцать лет всем этим загорелся, вот и страдай теперь сам. Так молод, а в жизни уже столько дерьма, что не разгрести. А дальше что? Даже представлять не хотелось. Его детское желание жить как в сказке сбылось: чем дальше в лес, тем страшнее. Правда, у всех сказок обычно счастливый конец, а здесь был... просто конец. Всему.       Жизнь необратимо катилась под откос и перестала приносить Бояну удовольствие, которого и до этого было не так уж много. От музыки больше не шли мурашки, еда стала безвкусной — даже любимая пицца пепперони порой была на вкус как вата, — постоянные слёзы стали привычным делом, а репетиции — рутиной... Теперь жизнь кружилась только вокруг одного. Мартин всё же был прав — от прежнего Бояна не осталось почти ни следа. Теперь вместо него была какая-то жалкая тряпочка, цена которой — высморкаться пару раз и выбросить в какую-нибудь доверху переполненную урну у автобусной остановки.       Ладислав часто говорил, что не понимает, зачем жить дольше тридцати, а сам он собирался покончить с жизнью в двадцать семь, как настоящий рокер. Боян невольно взглянул в сторону квартала новостроек и прикинул, каково было бы упасть с самого последнего этажа. Сколько их там было? Семнадцать? Прямо как ему лет. Забавно. И в новостях бы написали что-то вроде: «Тело фронтмена «Apokalips’ы» нашли на улице такой-то». Хотя… какого нахуй фронтмена? Не дорос он ещё до такого звания. Просто тело. Тело жалкого Бояна Цветичанина, который ничего не смог в этой жизни.       Хуёвый брат.       Хуёвый сын.       Хуёвый друг.       Хуёвый парень.       Не достойный ни внимания, ни подарков, ни любви, ни поддержки…       Ничего.       Разве что только самого худшего.       Побоев.       Боли.       Слёз.       Тревоги.       Панических атак.       Ничего он больше не заслужил.