Džanum

      Боян вроде как перестал быть диким — согласился сесть на кровать и даже осилил остывший завтрак, который Йере принёс ему в спальню на подносе.       После еды Йере предложил Бояну прилечь — спал он всё же плохо.       — У тебя есть силы… Ну… говорить дальше? — спрашивает Йере, когда они с Бояном ложатся поперёк кровати.       — У-угу, — Боян получает приятные поглаживания по голове, — если я тебе ещё не надоел, то слушай.

***

      Боян не переставал смотреть на замёрзшую реку и небо. Кажется, он и сам понемногу становился таким же циничным и апатичным к миру, как Ладислав. Теперь он начал понимать, почему тот ненавидит праздники: какой от них смысл, если в твоей жизни происходит полная беспросветная задница? В этом году он даже не выложил видео с семьёй со своего дня рождения, а ведь казалось бы — двадцать лет, целый юбилей. Но а какой был и в этом смысл? Всё равно Боян когда-нибудь умрёт. И после его смерти другим уж точно будет без разницы, чего и сколько он запостил в свои соцсети.       Ему было жизненно необходимо спросить совета. Кроме Тияны для этого был ещё один человек.       Я заеду? — написал ему Боян и буквально через минуту получил ответ:       Конечно. ;)       Боян подъехал к старому многоквартирному дому. Привычно поднялся на лифте на девятый этаж.       Дверь открыл его преподаватель по вокалу — Омар Набер.       — Проходи, душа моя, — он встретил Бояна в одном лишь обёрнутом вокруг пояса полотенце.       Боян прошёл и огляделся по сторонам. В спальне и по совместительству домашней студии были задёрнуты шторы и горели свечи.       — Вы ждёте кого-то? — видеть учителя полуголым было ужасно неловко.       — Я? Да нет… — Омар развёл руками, — тебя только и ждал. Вот, дождался.       — Я хочу у вас спросить…       — Спрашивай, конечно. Присядь только — в ногах правды нет.       — В общем, — Боян сел на стул перед столом с монитором, — я решил парней оставить. Просто, понимаете… Я чувствую, что я им не нужен, только они почему-то мне прямо об этом не говорят. И теперь мне не совсем понятно, что делать…       — Боян, мальчик, — начал Омар, — хотя… какой же ты мальчик? Ты уже совсем взрослый. И машину водишь сам…       Его заботу и внимание Боян воспринимал как дружеские и даже отеческие — как-никак, он получал их от человека старше себя на целых восемнадцать лет. Возможно, как раз таки из-за недостатка отцовского внимания Боян рассказывал Омару всё подряд, а в семнадцать даже признался ему в своей ориентации. Омар вроде как поддерживал его в трудное время — в те же семнадцать он был одним из тех, кто удержал Бояна на этом свете. Именно у него дома появилась финальная версия «Iščem Sebe»…       — Ты не переживай. Я ведь многое уже в этом мире повидал. И на Евровидении дважды побывал, чего и тебе желаю; и с женщинами, и с мужчинами… был, — Омар чуть поправил полотенце, — Я всё ждал, когда ты подрастёшь. И ты подрос. Красивый ты парень. И талантливый… Я тебе всегда говорил, что ты — моя муза.       Ждал, когда Боян подрастёт. И что это значило?       — Ты хрупенький такой. Как куколка фарфоровая. Я тебя берёг. И берегу. И дальше хочу беречь. Но уже не только как учитель, но и как… мужчина, — Омар потянулся ладонью к боянову колену, — Ты ведь свободен теперь. И от него, и от ребят…       — Не трогайте меня! — Боян как ужаленный подскочил со стула, — Господи, да что со всеми вами не так, что?!       — Ну что ты так от меня шарахаешься? Ты мне сердце разобьёшь…       — Какое сердце? — Боян испуганно дышал, — Вам не стыдно, нет? Скажите честно, вы приняли что-то? Почему вы мне такое предлагаете?       Боян нечаянно задел провод так, что со стола грохнулся синтезатор, а с белой стены упал висевший на ней крест.       — Боян, душенька моя… — Омар сложил ладони, — ну хватит. Хватит и меня, и себя мучить. Сколько лет уже друг друга знаем. Зови меня на «ты». Доверься мне, пожалуйста… Я буду за тебя молиться. Двум богам сразу…       — Что вы несёте, боже… — Боян запятился назад, — Ну что? Не хочу я, чтобы вы за меня молились, — он отплевался, — Я вообще теперь вас, блять, видеть не хочу!       — Ты подумай хорошо, — уже в коридоре у порога Омар чуть было не упал на колени, — прошу...       Из квартиры Омара Боян убегал на ватных ногах. Это было похоже на его сны о том, как за ним гнался маньяк, а он, хоть и упорно пытался бежать, всё равно стоял на ровном месте.       В полной уверенности, что сейчас за ним и вправду погонятся, Боян быстро и нервно заводил машину. И почему всё вокруг так завязано на сексе? Почему никто не может без этой телесной грязи? Подумать только — даже его чёртов преподаватель по вокалу, и тот несколько лет подряд хотел его выебать. А учитывая, что знал он Бояна аж с его четырнадцати лет…       Куколка. Да, он точно назвал его куколкой. Выходит, он его все эти годы даже за человека-то не считал.       Уже в своём подъезде дрожащими руками Боян открыл дверь квартиры. Сестра была ещё на работе. Через час он обещал за ней заехать и вообще-то собирался перед этим что-нибудь съесть, но теперь аппетит пропал напрочь. Вместо кухни Боян вошёл в ванную и встал там перед зеркалом.       Губы дрогнули в немой усмешке.       — Ты гей, — Боян смотрел на себя исподлобья, — Ты, блять, гей. И никому ты как личность не всрался. Всем только твоя задница нужна. Лишь бы хуй в тебя присунуть. Ни для чего ты больше не годишься.       После этих слов в бояновой голове начало всплывать, как Ладислав порол его ремнём и плёткой, как затягивал на его шее кожзамовый чокер с кольцом посередине, как намеренно не трогал его и запрещал прикасаться к себе…       — Блять…       Боян резко почувствовал слабость в ногах и оперся ладонями о раковину. Он понял, что сейчас случится. Это было ужасно похоже на случай после прогулки со Стефаном много лет назад.       Врачи уже научили Бояна вести себя правильно во время панической атаки: стараться не метаться по сторонам и медленно и ровно дышать. Это Боян и делал. Он вцепился в бортик раковины крепче, прижался лбом к зеркалу и дышал, дышал, громко выдыхая ртом. Но кровь всё равно бешено стучала в висках — даже эти звуки напомнили Бояну нечто пошлое и, как следствие, отвратительное. В этот же момент Боян вспомнил и один из давних телефонных разговоров с Ладиславом, когда он сказал что-то вроде «Дышишь так, будто тебя ебут», хотя у Бояна был самый обычный насморк и заложило нос.       Да, с паническими атаками Боян справляться вроде как научился, а вот смирился ли он со своей ориентацией, было большим вопросом.       Когда дыхание стало глубже и ровнее, а руки перестали дрожать, Боян умылся, покинул ванную, покурил на балконе и отправился за сестрой.       Всю обратную дорогу он молчал, а уже дома, когда они с Тияной сидели в гостиной на диване, и та спросила, не случилось ли чего, сознался:       — Мне опять было плохо.       — Из-за чего?       — Из-за этого.       — «Этого»?       Боян поджал губы, закрыл глаза и закивал.       — Я ездил к Омару посоветоваться, а он… — Боян почувствовал, как к горлу подступил рвотный позыв, — до меня домогаться начал. Ну, он ничего не успел сделать, только за колено потрогал, но, — он прикрыл рот кулаком, — блять, как же мне противно… Короче, суть в том, что он меня почти все эти шесть лет хотел… — он прокашлялся, — ну, ты поняла. Может, даже раньше были какие-то звоночки, а я просто не замечал. Или делал вид, что не замечал. А тут он сам взял и прямым текстом...       Тияна смотрела на брата стеклянным взглядом.       — Может, нам с этим сделать что-то?       — А что сделать-то, Тия? Я совершеннолетний, всё законно вроде как. Я же на диктофон его не записывал. Ничего не докажешь, сама понимаешь. Да и я не хочу, чтобы потом в новостях об этом писали. И так желтизны хватает. Ещё и про меня сверху слухов распустят. Хотя... Кому я нахуй нужен? — Боян закрыл лицо ладонями, — Устал я от этой жизни. Хочется имя сменить и свалить куда подальше.       — Уф-ф, Бойче, — Тияна погладила брата по волосам, — а имя-то зачем менять?       — Затем, что оно прóклятое, блять, — Боян отдёрнулся от сестры, встал и пнул кофейный столик, — надоело мне биться. И бороться надоело. Непонятно за что причём...       Говорить с Тияной дальше он не стал, а заперся в спальне, укутался там в серое пушистое покрывало и всё рыдал, рыдал, пока не кончились слёзы, а после лежал в прострации, уставившись в одну точку.       Тияна постучалась и на тихое угуканье Бояна открыла дверь и вошла.       — Ты как? — узнала она: за оставшийся день Боян ни разу не вышел даже в туалет.       — Тия, я такой никчёмный… — сходу начал тот, потирая кулаками глаза, — Это ты у нас вся такая правильная и гордость семьи, а я нихера не добился. Разочарование сплошное. И не ври, что это не так. Я знаю, что так.       — Ну хватит уже на себя наговаривать, — сестра поставила на тумбочку кружку травяного чая, — Ты у меня и красивый, и умный, и талантливый…       — А что мне со всего этого? Я разве какую-то пользу из этого вынес? Да нихуя, — он сделал пару глотков из кружки, — Ты прости, что я с тобой живу. Я не хотел. Мешаю только.       — Глупышка, — Тияна села рядом, — ты ведь брат мой. Я за тебя в ответе, как и папа с мамой. Ты всегда для меня маленький. И я всегда тебя любила. Даже когда мы ссорились. Конечно, мне в детстве обидно было, что теперь всё тебе. Всё маленькому, всё Бояну… Папа ведь после твоего рождения обо мне совсем забыл. Да, мне пораньше тебя пришлось самостоятельной стать. Ну, так уж получилось. И ты станешь. Вот увидишь...

***

      За всё это время у Бояна накопилось много мнений насчёт Ладислава. Зачастую они даже противоречили друг другу, и было непонятно, какому из них стоит довериться. Например, однажды Бояна настигло что-то вроде стокгольмского синдрома: ему подумалось — а что, если на самом деле Ладислав не так уж и плох? Зла он Бояну никакого не желал, если уходил, то молча, да и если так подумать, Луке в тот момент он и правда был нужнее: тот долго не мог оправиться от потери отца, все это знали; и Ладислав должен был ему как-то помочь. А с другой стороны — чего это он вдруг в альтруисты заделался? Всё было очень странно.       Парней у Ладислава, как выяснилось, и правда был целый гарем, и каждый был ему нужен для конкретной цели. Один из них, например, был художником и рисовал Ладиславу плакаты и картины, а однажды подарил ему его огромный портрет.       Но Луку он всё равно держал особняком. Боян догадывался, для чего. Скорее всего, тот был единственным в «коллекции» Ладислава, кто выполнял все его сексуальные прихоти: он был буквально зависим от порнофильмов и во время отношений с Бояном мог попросить его сделать что-то так же, как в них. Например, «тройничок», на который Бояна уговаривали около месяца, но он был непреклонен и не соглашался.       Странно всё ещё было, но было уже не так сложно осознать одно — Ладислав попросту использовал людей так, как ему угодно.       К прошлому Ладислава тоже было немало вопросов. Семья его была не очень-то и здоровой. Боян вспоминал всё рассказанное Ладиславом о его же жизни: родители познакомились, когда матери было шестнадцать, а отцу — тридцать, отец запер мать дома и запретил ей учиться и работать, мать родила его, Ладислава, в восемнадцать лет, а с отцом они официально так и не расписались…       — Он тебе завидует, — заявила однажды Тияна во время полуночных разговоров на кухне за вином.       — Думаешь?       — Ну, сам посуди: вы когда познакомились, он тоже в группе играл, так?       — Угу.       — А что с ней потом случилось?       — Он особо не рассказывал, но её не стало через полгода.       — Ну вот, видишь. А у вас всё хорошо было. А такие люди не любят, когда у других всё хорошо.       — А зачем тогда…       — Всё, что он делал хорошего и для тебя, и для Луки этого вашего, было для его собственной выгоды. Разве нет? У Луки просто мозгов, может, поменьше, чем у тебя, вот всё ещё и не дошло. А до тебя раньше дошло, так что радуйся — ты умнее. Они глупых, конечно, не выбирают, но и шибко умных им рядом с собой неудобно держать.       Такого откровенного разговора с Тияной у Бояна о его личной жизни не было уже лет с четырнадцати — с того момента, как он рассказал ей о своих «отношениях» со Стефаном.       Тем временем жизнь у всех шла своим чередом. Парни учились, Матиц и Ян проводили свободное время со своими девушками, Крис иногда выступал вместе с отцом, а о его отношениях с Даной больше ничего не было известно — взаимная подписка в Инстаграме всё ещё оставалась, а другое было уже не бояновым делом. Девушка была и у Домена, они встречались год и даже съехались на съёмной квартире. С Алиной Боян давно не общался, но из её соцсетей узнал, что та учится на журналиста и подрабатывает телеведущей на одном из местных каналов. С личной жизнью у неё всё вроде как тоже было хорошо: теперь у неё на аватаре стояло селфи с миловидным темноволосым кареглазым парнем. Вывод из этого был только один — счастливы те, кто находится в нормальных отношениях. В не таких же ты, к сожалению, обречён.

***

      Боян вышел с занятий где-то в шестом часу вечера и направился к университетской парковке.       — Эй, а ну стой! — крикнули ему в спину, пока он открывал машину.       Боян обернулся. На парковке стоял бывший парень Тияны — Анджей.       — Где она? — требовательно спросил он.       — А тебя это ебать не должно, — заявил ему Боян.       — Sakra, — выругался Анджей, — быстро сказал, где Тияна?!       Боян было снова хотел возмутиться, но не успел: Анджей схватил его за ворот куртки и ударил его в нос кулаком. На несколько секунд у Бояна потемнело в глазах. От боли из глаз просочилась пара слезинок. Тем не менее, он смог отдышаться и выкрикнуть:       — Ты мою сестру бил, а теперь на меня решил переключиться? Какой же ты мерзкий, — сразу после этих слов он со всей своей силы дал Анджею под дых — куда смог — до лица он бы попросту не дотянулся.       — Вот же vyjebanec… — Анджей согнулся пополам и захрипел, — Твари, я вам обоим покажу! — чуть шатаясь, он поплёлся в сторону шлагбаума.       — Сам тварь, — бросил Боян ему в спину и сел в машину, громко хлопнув её дверью.       — Боян… — уже дома, увидев перед собой перепуганное лицо сестры, Боян понял, что вопросов возникнет немало и лучше рассказать всё самому.       — Тия, я его встретил, — он поправил торчавшую из ноздри влажную салфетку.       — Кого?       — Анджея, — смысла врать сестре Боян не видел, — Это он сделал. Он моё расписание, кажется, как-то выследил и после пар поймал.       — Бойче, — Тияна заметалась по коридору, а в голосе её зазвучала паническая дрожь, — ну зачем? Зачем ты к нему полез?       — Я не лез, Тия. Он сам до меня доебался. Хотел выпытать, где мы живём. Но я не сказал ничего.       Боян не мог поверить: как же так вышло, что он уже перерос Тияну и теперь должен был её защищать.       — Он только это сделал? — сестра подошла к Бояну ближе и затрясла его за плечи, — Скажи честно, хорошо? Скажешь? Я знаю, что он больше может, — её глаза уже наполнились слезами, — скажешь, нет?       — Тщ-щ, Тия, — Боян перехватил руки сестры и обнял её, — тебе вообще волноваться не стоит, — он гладил её по спине, — он уже и так тебя довёл. Почти три года прошло, а он всё не успокоится никак. Ну, ничего. Мы ему устроим, если решит к нам сунуться. Он тебе не звонил больше?       — Не звонил...       — Давай завтра съездим и сменим тебе номер, о-кей?       — Хорошо... — прильнувшая к брату Тияна дрожала осиновым листом, — Я так боюсь его, Бойче. Просто до ужаса боюсь.       — Ну, вы когда только расстались, он ведь тоже тебя запугивал, — Боян пытался успокоить сестру, — а что в итоге? Ничего. Я понимаю, что он неуравновешенный, но не настолько же...

***

      — Не опоздаешь? — когда только проснувшийся Боян приплёлся на кухню попить воды, Тияна мыла в раковине чашку из-под кофе.       — Мне ко второй.       — А чего встал тогда?       — Не спится.       — Приготовить чего-нибудь? — предложила сестра, — Яичницы, может, хочешь? Или овсянки…       — Не надо, — Боян поджал губы, — не трать своё время. Я хлопьями отобьюсь, — он направился в сторону ванной.       — Я тебе там молоко погрела, — голос сестры глухо раздался из прихожей сквозь стены, закрытую дверь и шум воды, — Ты же в детстве так любил. Всё, я побежала. Забери сегодня, если сможешь, о-кей?       — Ага… — взгляд уже вышедшего из ванной Бояна прилип к тарелке, коробке хлопьев и кружке молока.       Кипячёного. Сестра даже сняла с него пенку.       На глаза навернулись слёзы.       — Тия…

***

      С момента ухода Боян принял твёрдое решение двигаться самостоятельно и даже нашёл кого-то вроде продюсера — Дамьяна Йовича. Они попытались поработать вместе в течение пары месяцев, но кроме приятельских отношений у них так ничего и не вышло. В начале марта Боян ощутил уже полную безысходность. Он потерял и группу, и друзей, и, скорее всего, их доверие. Разрушил весь их микрокосмос, что они создавали эти два с половиной года.       Предательство. Такое громкое слово. Боян кричал о нём везде в контексте Ладислава, но сам же взял и предал сразу четверых.       Мартина.       Матица.       Яна.       Криса.       За последнего было обиднее всего: Крис делал для Бояна всё, не требуя ничего взамен, а он по сути этим просто воспользовался.       «V številkah je varnost» — слышал Боян с самого детства. И это было чистой правдой. В одиночку ему было не справиться.       Каждый день был похож на другой — с утра Боян уезжал на учёбу, вечером забирал Тияну с работы, дома с головой уходил в домашнее задание, чтобы не дать лишним мыслям закрасться в голову, машинально ужинал и пил чай под глупые видео на Ютубе, шёл в душ и ложился спать. Он даже почти перестал брать в руки гитару — стены в доме всё равно были неприлично тонкими. Но этот конвейер пора было остановить. Жить вот так и дальше Бояну не хотелось. А хотелось ему много чего. Например, вернуть всё назад. Только вот как это сделать, было не совсем ясно — после такого поступка его явно не желали ни видеть, ни слышать. Крис наверняка рассказал парням о том, как в январе Боян бросил его у ворот в слезах и игнорировал его сообщения; и они наверняка выслушали его честное мнение на этот счёт. Дальше общаться и тем более дружить с человеком, оборвавшим возможность построить карьеру и себе, и другим, было таким себе делом. Боян пытался не находить времени себя грызть, но нет-нет, да подумывал о том, как из-за него крепкая цепь распалась на несколько звеньев, и какой, в сущности, монотонной дрянью стала его жизнь…       Однажды, ближе к ночи, Боян стоял на балконе и курил — сигареты были в том числе средством спасения от постоянной тоски. В воздухе пахло весной. Скоро должно было окончательно потеплеть, и Боян уже всерьёз подумал о том, что одному не так уж и плохо, просто к этому нужно привыкнуть. В конце концов, нелюдимым он не cтал — общения вокруг было хоть отбавляй.       Завибрировавший на подоконнике телефон прервал бояновы мысли.       Как оказалось, не спалось не только ему одному.       На экране значилось «Krisko».       Дрожащим пальцем Боян свайпнул вправо.       — Алло...       — Привет, — Крис поздоровался совершенно спокойным голосом, — не спишь?       — Ага, привет, — Боян сделал последнюю глубокую затяжку, выпустил дым и выкинул окурок в пепельницу, — не-а. Курил вот.       На том конце провода глубоко вдохнули и выдохнули.       — Мы можем поговорить?       Звонка от Криса Боян не ожидал и поэтому теперь тупо молчал в трубку.       — Бойч?       — Прости, я... — любое оправдание сейчас прозвучало бы невероятно глупо и бессмысленно, — задумался что-то. Ну, раз я взял трубку, значит, можем.       — Понимаю. По телефону не очень как-то. Я бы приехал, но не знаю, где вы живёте.       — Ночью бы приехал?       — Хоть когда, — вздохнул Крис, — Ты мне скажи, — он выдержал небольшую паузу, — мы ведь... всё ещё друзья?       Боян был близок к тому, чтобы снова заткнуться. Всё ещё друзья. И это Крис у него спрашивает? Такой вопрос был бы логичен от него, от самого Бояна, натворившего чего попало и позорно сбежавшего.       — Господи, Криско... — Боян полуоблегчённо вздохнул, — Да. Наверное, да. Нет, не так. Если ты всё ещё хочешь, то да.       — Бойче, — Крис тихо засмеялся, — ну тогда... хочу по-дружески тебя завтра позвать в «Звезду». Кофе выпьем и поговорим нормально. Ты не против?       — Я? — Боян хрипло закашлял, — Прости. Кому-то курить меньше надо. Ну... Значит, спишемся?       — Ага.       Боян не стал бросать трубку первым — подождал, пока это сделает сам Крис. После этого Боян окончательно понял, каким всё-таки он был бессовестным. Крис, должно быть, ужасно страдал от непоняток и даже решился позвонить, а Боян... А что Боян? Он даже поговорить с ним нормально не смог. С момента прихода в группу Крис всегда старался сделать жизнь Бояна лучше. В том же шестнадцатом году, в августе, когда Боян постоянно следил за Инстаграмом Ладислава и оттуда узнал, что тот повёл Луку на «Отряд Самоубийц»; они с ребятами по инициативе Криса пошли в кино впятером, чтобы Боян не чувствовал себя одиноким и обделённым...       Боян ещё долго стоял, уставившись на дом напротив. В одном из его окон почему-то горел ярко-малиновый свет.       — Твой отец, кажется, был прав, — на следующий день они с Крисом уже сидели в кофейне, — я оказался полным идиотом.       — Да ну. Не говори так. Все мы в жизни ошибаемся, и ты имел на это право.       — Я наступил на те же грабли во второй раз, получается. А это не очень-то и умно.       — Первый раз вы вынужденно распались. А сейчас тебе просто нужно было время разобраться в себе. Это ведь твоя группа. Ты был вправе делать с ней и с нами что захочешь.       — Нет, Криско, — завертел головой Боян, — так не должно быть. Она не моя. Она наша…       После этого оба замолчали где-то на минуту. Боян уставился на нарисованные пенкой сердечки в чашках кофе, который им принесли, а после придвинул свою чашку к себе, быстро размешал рисунок чайной ложечкой и теперь смотрел, как содержимое кружится маленьким смерчем.       — А представляешь, — первым начал Крис, — мне Дана изменила. В начале февраля ещё. Там, у себя. С австрийцем каким-то.       — У-у... — Боян постучал ложечкой о бортик чашки, — зачем ей австриец, если тут такой прекрасный голландец есть?       — Кто её знает, — Крис повёл плечом, — расстояния не выдержала, видимо.       Боян положил свою ладонь на крисову и слегка похлопал. Теперь, хоть Крис и не выглядел убитым горем, они стали вроде как братьями по несчастью и точно должны были держаться вместе.       — Так она сюда не прилетала, получается?       — Почему? Прилетела, мы встретились, и она во всём созналась. Папа в обиде теперь. Со Слободановичами, ну, с родителями её, больше не общается. Мне кажется, ему даже обиднее, чем мне, — Крис ухмыльнулся уголком рта, — Ладно, давай не будем об этом. Хочешь, завтра у меня посидим? А потом соберёмся на разговор с парнями. Всякие серьёзные дела — позже.       — О-кей, — не сказать, что Боян боялся их менеджера Грегора или уж тем более пана Гуштина, но разгребать всё это одному было бы точно тяжелее, — я рад, что мы помирились...       — А мы разве ссорились? — подмигнул Бояну Крис.       И оба рассмеялись.       В тот же день Боян после долгого молчания наконец написал Мартину — тот поначалу тоже интересовался состоянием Бояна, но после двух недель игнора делать это перестал — многолетняя дружба дружбой, но и характер у Мартина не из простых — Боян всегда об этом знал. Правда, на удивление тот был рад тому, что друг наконец-то вышел на связь, и даже рассмотрел перспективу когда-нибудь снова съехаться, но уже в другой квартире и вдвоём.       Теперь полдела, в общем-то, было сделано. Боян посчитал, что этого достаточно, чтобы перед сном Боян выложить в Инстаграм старую фотографию с выступления и подписать:       I’m a Joker after all.

***

      Дома у Криса Боян не был всего пару месяцев, но по ощущениям прошла целая вечность.       — Извини, — Крис отрегулировал гитарный ремень, — но ты сегодня голодаешь. У нас только голландский томатный суп.       — Да я и не голодный, — отмахнулся Боян, — мне бы разве только водички горло смочить.       — Сам сходишь тогда, о-кей? Фильтр у нас прямо рядом с краном, если ты, конечно, не забыл ещё.       Когда Боян вернулся с кухни с маленьким стаканом воды, Крис уже наигрывал мелодию, и Боян понял, что точно сможет написать под неё текст. Расположение крана-фильтра он не забыл, но совершено забыл ощущения в творческом дуэте рядом с Крисом, их необъяснимую связь, когда один дополнял другого.       Крис всё играл, а Боян защёлкал пальцами в такт и начал припевать:       — Za naju, za naju...       Пока он не задумывался о смысле, а просто джемил, как и в старые добрые (если «старыми», конечно, можно было назвать предыдущие три года), потому что подходило по ритму.       — Ну, значит, песня почти готова? Хоть завтра на запись, — посмеялся Крис, перестав играть, — А ты что принёс?       Боян закончил настраивать свою гитару и напел:       Pravijo, da se izogibam nasvetom,       Da ne razumem kako se živi,       Da kompliciram še pred zapletom,       Da me privlačijo sam' napačne stvari.       Da je meja pri tem       Kaj lahko povem in kaj lahko naredim,       ‘Mam sam en problem,       In to je stresen dan še preden se zbudim…       — Только вот припев не знаю, какой. На языке всё крутится… Рroti toku grem, proti toku grem…       — Kot da sploh drugi strani ne vem, — подсказал Крис.       — А почему так? — Боян улыбнулся, — В чём смысл?       — Ну, может, — Крис задумчиво поводил глазами, — в том, что ты... — он вдруг резко замолчал, — Э-э... кто-то может слишком резкие решения принимать, не подумав, что у ситуации и другие стороны есть. Наверное, так.       — А, — Боян почувствовал, как улыбка медленно сошла с его лица, — понял...

***

      Девятнадцатый год оказался богатым на события. С весны «джокеры» наконец начали выступать, старые поклонники вернулись и появились новые, осенью вышел второй сингл; ближе к концу года Боян переехал от сестры в небольшую двушку в новостройке к Мартину...       Закончился год на более чем позитивной ноте и уступил место новому, двадцатому. Пандемия в целом настроя на год не испортила. Разве что выход альбома был отложен на неопределённый срок — он должен был выйти в апреле, но теперь дата всё время переносилась, и, возможно, нужно было ждать целый год или даже больше. И о концертах с толпами народу, конечно, пока можно было позабыть. Но выступления были. Под запись и для радио, но были.       Ko se srečamo prepozno,       Ko se ustavi naš sistem,       Vam bo jasno, kaj me vleče       Da proti toku grem… — пел Боян на одном из таких выступлений летом.       Эту песню он написал о семье, но в частности — об отце. Он всё не мог спокойно поговорить с ним о себе и желании продолжить музыкальную карьеру прямо, и поэтому решил сделать это хотя бы так.       После концерта разошлись все, кроме Матица, которого Боян должен был подвезти до дома. В пути тот рассказал Бояну, что сейчас происходит в Италии: ему об этом доложила живущая там тётя.       — Ага, я видел в инсте, — свободной рукой Боян снял мешавшие ему тёмные очки и бросил их у коробки передач, — Ковид — это пиздец, конечно. Я рад, что нас в универе закрыли, сессия заочно и всё такое. Но за родителей, если честно, страшно. Они же в своих больницах каждый день…       Боян ещё не подозревал, что вечером того же дня ему позвонит мать и сообщит:       — Сынок, из Сараево плохие новости. Дядя Виктор от ковида умер.       Виктор был бывшим однокурсником отца. По рассказам самого отца, был он крепким мужчиной, занимался разными видами спорта и даже обычной простудой-то сроду не болел. А тут — ковид. Болезнью взяло и сразило за считанные недели.       Бояну оставалось только надеяться, что никого из семьи это не коснётся, но спустя почти полгода беда в их дом, тем не менее, всё же постучалась.

***

      — Вот, гляди, отпечатали сегодня, — Крис вынес к Бояну пару коробок с мерчом.       На репточке творился переполох — вокруг и без этого стояло несметное количество старых и новых коробок, по углам лежали свёрнутые ковры, рядом с барабанной установкой разместилась пара запечатанных ведёрок краски... Начатый ещё в июле ремонт всё никак не мог закончиться.       — Футболки с Да… с её рисунком оставили?       — Ну да. Мы же договорились. Это обложка «Тела», как-никак, и неважно, кто её сделал.       — Я просто подумал, ну… мало ли, триггерить тебя будет, и не собирался это в мерч включать.       — Прям, — Крис махнул рукой, — не бери в голову, Бойче. Сам буду носить, как миленький. Давай, тащи отпариватель, будем разбирать.       — Мне тут... — Боян прикатил небольшой дешёвенький отпариватель с другого конца точки, а после достал из кармана телефон и увидел пять пропущенных и уведомление от WhatsApp'a с сообщением «Ты приедешь?», — мама телефон оборвала, не знаю, чего ей надо. Приехать просит. Отцу, наверное, совсем плохо. С ума сходит одна.       Отец, не болевший уже лет пять, чувствовал недомогание вторую неделю подряд и несколько дней как лежал в больнице.       — Поезжай, — понимающе кивнул Крис, — я тогда Яна позову — он сегодня вроде как свободен…       — Мартинчека позови, — Боян уже стоял у полуоткрытой двери, — ему весь день сегодня делать нечего — уже дыру в диване пролежал.       Дома Бояна встретила мать. Она, судя по лицу, много и долго плакала и успокоилась только недавно.       — Анализы сегодня пришли. У папы ковид. Уже точно.       Услышав эти слова, Боян замер на пороге в одном ботинке.       — Чёрт, чёрт, чёрт! — отмерев, он трижды постучал себе по лбу костяшками пальцев, — Я уж думал, эта зараза нас обойдёт…       Ну вот. Только-только в жизни всё наладилось, как произошло это. Как будто эта самая жизнь решила дать Бояну понять, что идеально в ней ничего и никогда не будет. Одно закончится — так другое вылезет.       Мать накормила Бояна чорбой. Хоть он и был уверен, что после таких новостей ему кусок в горло не полезет, небольшая тарелка горячего домашнего супа с парой кусочков чёрного хлеба зашла на ура — за весь день он почти ничего не ел.       — Я тут вспоминала сегодня много чего, — мать сама вымыла за Бояном посуду и уже вытирала тарелку полотенцем, — ну, из прошлого нашего с папой. Ты уже мальчик взрослый, думаю, и тебе рассказать можно.       — Что ещё? — Боян тяжело вздохнул. Вместе со взрослением им с Тияной открылось уже много неприятных семейных тайн. Однажды мать рассказала, как ещё будучи подростком её изнасиловала шайка каких-то отморозков, когда она возвращалась домой из магазина. По району слухи разнеслись быстро, и соседи стали осуждать её и её семью чуть ли не в лицо. От неё отвернулись многие подруги, она была в шаге от того, чтобы наложить на себя руки и даже пыталась повеситься на бельевой верёвке…       Мать глубоко вдохнула.       — Лет десять назад у папы была другая женщина. Аспирантка.       Боян почувствовал, как съеденное резко встало поперёк горла. Благо, он ещё не успел глотнуть чаю — в ином случае он бы поперхнулся.       — И долго это было?       — Уф, — мать поправила волосы, — может, года три. Или четыре… А потом она к нему интерес потеряла и ускакала к коллеге помоложе.       — Целых три года? И ты его простила?       — Конечно, сынок. Мы ведь семья. Мы должны были жить вместе ради вас с Таней. Я всё вытерпела.       — Ты вытерпела измену? — поверить в слова матери Бояну было тяжело.       — Какая там измена, мой милый? Вертихвосток много может быть. А папа такой у нас один. Он, конечно, строгий, но справедливый. И семью не бросил бы никогда. И не бросит... — у матери начал ломаться голос, — Папа болеет. Жалко его… — она задрала голову вверх, но слёзы, что катились по её щекам, было не скрыть.       — Ма…       Боян придвинулся ближе, и теперь сидел не напротив матери, а рядом с ней и гладил её по плечу.       — Ты вот как растёшь, — мать утёрла слёзы салфеткой, — так становишься на папу всё больше похожим. Носик у тебя папин... — она внимательно рассматривала лицо сына, — Ты съезди к папе обязательно, попроведай. Тебя проведут.       Боян встал из-за стола и направился в родительскую спальню.       На полках стояло много разных фотографий — и родительских из института и со свадьбы, и общих семейных, и отдельно их, Бояна с Тияной… Где-то (возможно, отдали тётя с дядей) мать даже достала фото Бояна с отцом, почти в точности как то, что Боян разорвал в истерике ещё лет пять назад, и приклеила его на одну из полок на тонкую полоску скотча. Сейчас, конечно, рвать Боян ничего не стал, а лишь тяжело вздохнул, глядя на маленького себя.       — Оставайся на ночь, — в комнату вошла мать, — щётку я тебе дам. Оставайся, мой хороший... — она обняла сына за плечи, — а с утра к папе поедешь.       Ночью Бояну снился день, в который была сделана та самая фотография — это был, кажется, чей-то день рождения. Отец щекотал Бояна, когда тот сидел на его коленях, говорил, чтобы он не боялся запачкать свой тёмно-синий свитер мороженым, потому что «настоящим мужчинам грязь не страшна», и всё звал его Боки. Такого обращения Боян не слышал от отца уже очень много лет.

***

      — Цветичанин. К отцу, — решительно выпалил Боян на ресепшене, желая, чтобы это всё поскорее закончилось: кипенно-белые стены, скрипящий от чистоты пол и запах хлора и медикаментов давили на виски тяжёлым прессом.       Девушка глазела на Бояна непрерывно с минуту, попереводила взгляд то на него, то на записную книжку, то на монитор ноутбука и наконец изрекла:       — Погодите, так это… вы?       Боян молча подал девушке паспорт и свидетельство о рождении в небольшой папке и совсем немного приспустил маску, чтобы было видно хоть что-то, кроме глаз.       — Я думала, вы просто однофамильцы…       — Ради бога, не надо. Я — просто сын, который хочет попасть к отцу. Проведите, умоляю… Я звонил вчера.       Бояну, который и так был на взводе, сунули на подпись кучу бумаг. Бюрократию он ненавидел и судорожно, за считанные секунды чиркнул ручкой, где было нужно, даже толком не прочитав, что там было написано. Девушка собрала бумаги в стопочку, но одну из них, как показалось Бояну, она утянула куда-то в ящик под стол.       — Проходите дальше по коридору, — половины её лица не было видно из-за маски, но глаза её совершенно точно кокетливо улыбались, — Халат, шапочку и маску вам выдадут. Маска с респиратором — вы в палате будете находиться всё же. Вашу сможете выбросить где-нибудь там. Вам покажут.       — Скажите, пожалуйста, — узнал Боян у медсестры, когда та уже отвела его в палату в полной экипировке, — а он… услышит, если я что-нибудь скажу?       — Мы точно не знаем, — медсестра пожала плечами, — но врачи предполагают, что под ИВЛ люди всё слышат. Поэтому мы, например, родственникам больных звонки организовываем…       — Спасибо, — Боян кивнул, дав понять, что его нужно оставить с отцом наедине.       Дверь закрылась.       — Па…       Лежащий без сил отец выглядел таким жалким. На лице его была закреплённая двумя ремнями маска, а те руки, что делали Бояну больно десять лет подряд, сейчас не могли ни подняться, ни сдвинуться.       — ...привет. Не думал, что придётся мне с тобой… вот в такой обстановке говорить.       — Мы, сыночек, перед богом все равны, — ещё давно говорила мать.       Все равны.       Боян обхватил руками голову, пальцами сгрёб резинку медицинской шапочки.       И почему человеческая жизнь так хрупка? Сегодня человек был, а завтра его уже может и не стать. Словно ветка в чужих сильных руках, что могут делать с ней всё, что захотят. Могут чуть согнуть, так, что появится лишь маленькая трещинка, что со временем зарастёт, а могут сразу и безжалостно разломить напополам. Никто перед этими руками не властен. Совсем никто.       Боян бы, наверное, и упал на колени, и прикоснулся к обмотанной пластырями и исколотой катетером руке, но подойти близко было нельзя: правила были правилами. В углу палаты висела камера.       В своей ненависти к отцу Боян забывал о многом. О дорогих подарках на все праздники, и даже на чёртов день сына, который на Балканах отмечать не очень-то и принято, о том, что они с семьёй чуть ли не каждый год летали за границу, а когда Боян впервые изъявил желание играть на гитаре, отец вообще-то не возражал (конечно, с договором, что Боян не бросит тренировки) и купил ему первую акустику сам. О том, что по сути отец не желал Бояну ничего плохого. Что в лицее, где он учился, углубленно изучали не только математику, но и языки, благодаря чему Боян хорошо знал английский и испанский, что помимо футбола с начальных классов он посещал театральный кружок, и отец не запретил ему туда ходить даже после инцидента со Стефаном...       А насчёт воспитания — отец не мог по-другому. Дед тоже воспитывал его битьём, сам отец говорил об этом неоднократно. Боян был наслышан историй о том, как дед порол отца и дядю своим армейским ремнём и шлангом от стиральной машины, в порывах ярости гонялся за ними по двору с топором, а они в страхе прятались в сарае...       — Па, ты меня сейчас, наверное, можешь не слышать, но… я признаю, что я ужасный сын. Ты, наверное, зря мне дарил машину. Не думаю, что я её заслужил. Да и вообще в целом заслужил чего-то. Я не ценил ничего. Прости. Спасибо тебе за всё. Я помню про дядю Виктора. Мне так жаль. И я не хочу верить, что—, — горло Бояна сжалось, и он рефлекторно проглотил слюну, — и тебя…       О смерти Боян задумывался уже давно. Однажды, когда ему было лет девять, он с родителями и Тияной ехали от родни по трассе в страшную грозу. То тут, то там сверкали молнии. Боян представил, что было бы, если бы вот прямо сейчас дождь застелил лобовое стекло так, чтобы отец потерял над машиной контроль, и её бы занесло где-нибудь на повороте. Чтобы они попали в аварию. Аварию, в которой выжили бы все, кроме него, Бояна. Последним, что он почувствовал бы при жизни, был бы металлический вкус крови во рту. А потом…       Кладбище.       У гроба — семья.       Мать. Отец. Тияна.       А сам он, Боян, лежал бы в гробу в белой рубашке и брюках, с синюшным запудренным лицом, наполовину закрытым чёлкой. Глаза его тоже были бы закрыты. Теперь уже навсегда.       Тияна подошла бы ближе и положила рядом с братом маленького плюшевого щеночка, с которым он спал в детстве.       — Спи спокойно, сын, — только и смог бы выдавить отец перед тем, как опустилась бы крышка гроба.       В жизни такое вряд ли было бы возможно. Погибла бы, наверное, сразу вся семья. Или все остались бы живы, но с травмами...       Горькие слёзы безостановочно лились из бояновых глаз. В прошлом году, хоть он и в целом был хорошим, печальное всё же случилось: не стало бабушки по отцовской линии. C нею Боян был не так близок, хоть и жила она здесь, в Словении — в начале девяностых сюда из Боснии переехала почти вся семья отца. На похоронах Боян (не то ему и правда не было особо грустно, не то это было защитной реакцией организма) почти не плакал, но при этом не понимал, как держался отец — в конце концов, умерла его мать. Лишись Боян матери, он бы, наверное, рыдал и сходил с ума в любом возрасте, но принципы отца, хоть свою мать он и любил, видимо, были сильнее. Мужчины не плачут. Не плачут. Как же. Зато на фоне сдерживания эмоций у них портится иммунитет, и они заболевают. И живут потому меньше женщин.       — Знаю, ты не любишь, когда я плачу. Не терпишь моих слёз. Но сейчас я… не могу по-другому, па. Я живой. И раз я к тебе пришёл, значит, я что-то чувствую. Понимаю, что ты думаешь сейчас. Стригусь я не так, одежду не ту ношу, занимаюсь не тем, лю—… Ох. Никому с моих признаний лучше не станет, я понимаю. Может, я и отвратительный сын, но я всё ещё твой. Твой Боки…       Боян ёжился не то от холода кондиционера, не то от собственных слов, и всё пытался укутаться в тонкий одноразовый халат. Время пребывания в палате было ограничено — скоро нужно было выходить.       Он пообещал себе, что если это был их с отцом не последний разговор, он непременно выкроит день, чтобы провести с ним время и обсудить то, на что раньше не хватало ни желания, ни смелости.       Снаружи постучали три раза. Перед тем, как обернуться к двери, Боян ещё раз взглянул на отца.       — До встречи, па.       До встречи.       А ведь ещё не так давно, почти три года назад, когда Боян съезжал на квартиру, он, ещё толком не забрав из дома все вещи, бросил отцу:       — Прощай.