Двадцать первый

В столовой пришлось отстоять небольшую очередь. Яков и сам не понимал, хочет ли он есть, потрясение от случившегося и убогая обстановка – выцветшие стены, огромные безвкусные картины - приглушали аппетит, с другой стороны – не отказываться же, иначе придется сидеть дураком напротив жующих поэтов. Поэтому он покорно ждал, когда ему выдадут тарелку с едой. А потом уже совсем неловко было – все вокруг увлеченно ели, и Яков, пытаясь сохранить нормальное выражение неудержимо кривящегося лица, запустил ложку в серо-желтую кашу. Покосился на кусочки мяса – в очереди успел подслушать, что это моржатина. Опасливо попробовал, поймал на себе взгляд Николая - спокойный, цепкий, наблюдающий. – Где вы остановились? – Не знаю, - брякнул Яков, отложив ложку с остывающей кашей. – У меня, понимаете, что-то с памятью случилось. Я знаю, что был у врача, - он проглотил едва не сказанное «в Москве», - а потом – всё. У меня ничего нет, вот, ни денег, ни документов… – Без документов беда, - прервал его Николай. – Вам нельзя ходить по улицам, после первой встречи с милиционером будете ночевать на Гороховой, два, запишут в шпионы без разбирательств, если понадобится. Вам нужно дать телеграмму в Москву. Яков на секунду задумался. Интересно, какую бы он мог дать телеграмму – «Заберите меня, пожалуйста, с улицы Бассейной»? И кому? «Степе Лиходееву ещё повезло». – Мне некому дать телеграмму, я живу один. – Неужели совсем никого нет? – сочувственно спросила Ирина. – Совсем. Николай прижал длинную узкую ладонь к столу. – Ладно. У нас вроде кто-то, Оцуп, что ли, собирался на днях в Москву. Поедете с ними… Или у вас здесь ещё дела? – Нет, нет, никаких дел. – Значит, поедете с ними, но справить какие-то документы просто необходимо. Сходим… нет, я сам схожу к Луначарскому, он Мандельштаму помог, с вами посложнее, но по меньшей мере, он наведет справки и что-то посоветует. Остановитесь у меня на Преображенской. Доедайте уже вашу кашу, - тут он не сдержался и улыбнулся хорошей, преображающей холодное лицо улыбкой, - и пойдемте послушаем стихи. Может, и вы выступите, раз так удивительно всё совпало. Яков уныло поводил ложкой по застывшему на каше жиру. Почувствовал, как опять начинает пульсировать болью висок. Выступить со стихами, конечно, неплохая идея. Если среди местных ещё остались люди, готовые смириться с его белоснежной рубашкой и крепкими новыми даже на вид ботинками, то лучше им стихами на мозоль не наступать. «Пусть думают, что я бизнесмен, новый ру… этот, как их называют-то? Нэпман. Нэпман над тарелкой бесплатной невкусной каши». Николай встал и задвинул стул, следом поднялись Ирина и Яков. Пошли к выходу из столовой. Яков тихонько спросил у Ирины: – Извините, у вас случайно таблетки от головы не будет? Она растерянно покачала головой. Больше Яков ни у кого спрашивать не стал. Скрючился на стуле, пытаясь найти позу, в которой боль затихает, и слушал бесконечные стихи и похвалы. Читали многие – он не знал и половины выступающих. «А уж как читают, с ума сойти можно, - думал он, - шепелявят, картавят, заикаются, бубнят… Цвет российской интеллигенции. На бумаге все хороши, а вживую – кошмар». Наконец желающие почитать закончились, и Николай вопросительно взглянул на Якова. Тот приложил два пальца к виску и состроил болезненную мину. Дорогу до дома Гумилева Яков уже еле осилил – устал так, что не хотелось даже разговаривать. Хорошо, что до самой Преображенской их сопровождали ещё двое поэтов, и беседу они взяли на себя. Мимо проезжали извозчики, и он завистливо смотрел им вслед, на улице уже заметно похолодало. А поэты, как назло, не торопились расходиться, всё болтали и болтали о своих журналах и вечерах. «Как помешанные, - злился Яков, - неудивительно, что бурду едят и в старье одеваются. Поработали бы, как нормальные люди – и самим хорошо, и пайки бы пошли тем, кому нужнее». Когда у него кончились силы даже злиться, они переступили порог квартиры Гумилева, и хозяин радушно предложил Якову клеенчатый диван, на который Яков обвалился, как подрубленное дерево. Николай тем временем разжег огонь в печи и бросил туда ножку без того уже трехногого стула, лежавшего в прихожей. – Сейчас мы выпьем с вами чаю, - воодушевленно сказал он и стал колдовать над бумажными кульками и чайником. – Вы не голодны? Кашу ведь так и не доели – невкусно у нас кормят? – глаза его смеялись. – А мы сейчас с вами шашлычок по-карски сообразим. Якову показалось, что в него влили немного живой воды. Шашлык – это ещё нормально, не очень здорово на ночь, но хотя бы вкусно. Заодно поможет избавиться от засевшего во рту привкуса моржатины. Николай нанизал на игрушечную саблю несколько кусков хлеба и стал поджаривать на огне. – А вы в Москве с кем общаетесь? – спросил он. «Да что ж такое, - взмолился Яков про себя. – Ни на минуту нельзя расслабиться, нужно все время думать, что можно сказать, что нельзя. Кто там в Москве творил в это время, и главное – кого я могу назвать, не рискуя, что его здесь хорошо знают, и моя ложь может легко всплыть?» Он сделал вид, что зевает в кулак, выигрывая две секунды на раздумья. «Хотя, если всё пойдет по плану, я тем или иным образом исчезну отсюда в ближайшие дни, вряд ли они успеют свериться с теми, кого я назову. Да и привыкли тут на слово верить. Вот он – первый раз меня увидел сегодня, а уже и накормил, и друзьям представил, и похлопотать взялся, и домой привел. Ну и наивные же люди, такое время на дворе» Какое «такое» время, впрочем, он толком сказать не брался. Никогда той эпохой не интересовался, и всё, что всплывало сейчас в памяти – обрывки знаний, чудом сохранившиеся со времен школы и института. Ясно, что время нехорошее, какое ещё. Так и не дождавшись ответа, Николай снял с сабли поджаренный хлеб, сложил на тарелку, посолил и полил растительным маслом. – Шашлык по-карски готов, - объявил он, необычайно гордый собой. – Прошу! И чай, пожалуйста.