за мои желания меня ждет огонь

— Ты закончил? — поинтересовался Люк. Салфетка изорвалась в клочья, и ему больше нечем было занять руки. Его бросало в иней от мысли, что он учует волнение. Приходилось ступать ногами по скользкому кафелю, каждый квадрат которого ждал, когда же Люк навернется, и все все поймут. На самом деле, он не волновался. Люк был в гребанном ужасе от дракона, который вальсировал по его спальне. Эймонд не подал и знака, что расслышал его блеяние. Он увлеченно перебирал пластинки, упрекая дурной Люков вкус. Даже здесь ты невежда, я бы бил тебя лишь за то, как ты хранишь винил. Скорпионс? Ты разочаровал меня еще сильнее, Стронг. И наплевать ведь, что пластинки не его, а Джейсовы – в комнате свалка, одной стопкой мусора больше, одной меньше. А еще Люк – Веларион. И пусть все удавятся! — Можем пробраться в комнату Деймона, — язык вывалился из тесного рта сам по себе, не успел Люк подумать. — Он отдал Зиппелинам состояние. Деймон точно не стал бы терпеть Эймондов яд, нырнув подбородком в колени – только так переставало тянуть плечо. К спине липла мокрая футболка, и Люк не знал, как долго сможет прятать тревогу. Он очень завидовал отчиму и его сверхспособности. Эймонд по-прежнему молчал, уткнувшись в пыльный стеллаж. Люку начало казаться, он больше ничего не произнесет. Может, Эймонд вовсе не умел говорить. Люк помнил, как кривились его губы, смешки, которые драли до костей – но не голос. Затем в виски ударило колкое «бастард». Джекейрис злился на «бастарда» за ложь и распространение клеветы. Люк – за то, что Эймонд выбивал ему лестницу из-под ног. Ставил его ниже, и никогда – себе вровень. Люк забросил руку в гипсе дальше и двинулся по кровати к стене, на которую мог опереться. Колени после аварии были слабые, не то, что не побегать – хромал с трудом. Каких-то полметра, но он молился, чтобы Эймонд не заметил его крах. Заметил. — Как твоя рука? — Эймонд истратил запас вопросов за жизнь, поэтому всегда, когда обращался к Люку, он утверждал. Комья смеха застряли в горле. Люк коснулся каменного нечта, заменившего правую руку, которым теперь цеплял двери и плечи братьев в коридоре. А голова? А ребра, которые чуть не начали срастаться неправильно, и Люк две ночи проплакал, думая, что их снова придется ломать? А его бедная мама? Она огорошила Люка своей старостью, только он очнулся на больничной койке. Удивительно было вернуться, проспав две мгновенные недели. — До свадьбы заживет. Эймонд бесстыже рылся в его личных вещах. Люк старался не представлять изящные пальцы, десятки их опрометчивых отпечатков, которые сегодня клеймили его спальню. Когда он все же решился, под веками рябили острые локти, вздымавшиеся вверх и – гораздо плавнее – вниз. — Я знаю, что ты чувствуешь, дядя, — Люк мысленно простился с мамой, выводком из младших братьев, Джейсом, недоумевающим, почему он не выгнал Эймонда еще при встрече, пнув костылем в колено. Эймонд обернулся так быстро, что Люка замутило. Он жалел не только о том, что заговорил, а вообще не погиб в той аварии. Аварии, которую спровоцировал Эймонд. Который подбил его сесть за руль. Люк не стенал бы от зуда в костях, которые хотелось выковырять, а мама и Деймон затаскали бы Хайтауэров по судам. Мама и Деймон могли все на этом свете. — Знаешь, сильный мальчик? — в тоне Эймонда скрежетал металл, и Люк не мог взять в толк, как позабыл его – то, что выворачивало мысли перед сном. — И что же я чувствую? Со сложенными за спину руками, прямыми, полными презрения плечами, Эймонд напоминал осколок мрамора. Его кожа источала свет, а взгляд вонзался буром в череп, пока он стоял здесь – в комнате, заваленной комиксами – и сочился превосходством. Над миром и над самим собой. Люку было страшно видеть Эймонда в своей спальне. Но еще страшнее было вовсе перестать видеть его. — Вину, — он вздернул подбородок жестом, который подсмотрел у Рейниры. Он всегда так делал, но лишь недавно начал замечать, что его телом дышала мамина память. — Но ты ей противишься. Эймонд ни разу не моргнул, пока приближался к кровати Люка, буравящего его взглядом. Плечо заныло с новой силой, но ничто не пошатнуло бы его уверенность. Люк замечал это в изгибе недовольных губ, когда Алисента, ужины с которой участились, интересовалась его здоровьем при сыне. Он видел злость в окоченевших мышцах, которые прятала отцовская куртка. Гневу Эймонда не было предела. Его бесил и Люк, и собственное легкомыслие – никто не тянул его устраивать гонки с подростком. — Лепи из себя что угодно, но ты никогда не хотел пачкаться в крови родственника. Эймонд тихо фыркнул носом, нечитаемый сильнее обычного. И уронил взгляд на миг, наносекундную усталость, которой Люку хватило, чтобы поперхнуться. Он едва успел притянуть к себе неповоротливую ногу, когда Эймонд уселся на его кровать. Упал. Устроился. Запрыгнул. Все это было про Джекейриса, про вертлявого Джоффри, но не про Эймонда. Потому что Таргариены не садились – они восседали, и только на трон. Люк ухватился за призрачное «не хотел», додуманное, не возможное ни в одной вселенной. Он мог поручиться, что Эймонд испугался, когда машину Деймона, одолженную пасынком на порыве доказать что-то там зачем-то там, смяло, как фольгу. Люк просто верил в это. Уперто, как дети, которые грозятся покорить космос. Эймонд едва задевал бедром его кровать, тонкий, бескровный и ужасающе острый. Он носил нож в карманах куртки – об этом предупреждал Деймон – с тех пор, как Люк лишил его глаза. — Здесь ты меня опередил, — Эймонд ухмылялся. Несколько сантиметров отделяли уголок губ от старой полоски шрама. — Испугался, что я займу твое место, племянник? Люк вспыхнул красным, и жар скатился ниже, гирляндой перебросился с щек на шею. Ее кололо первобытной яростью. Прятаться было некуда. Дальше – только вглубь стены, биться в комнату Джейса, который в принципе был бы готов разнять дядю и искалеченного брата. Эймонд склонился ближе, вперившись в его лицо жадным взглядом, – неуютно, некомфортно, – и Люк был вынужден дышать в него, дышать им, дымом, чужой терпкой болью, ведь больше было некуда и нечем. Он захлебывался, держась единственной мысли – Эймонд намеренно смущал его, выбивал из колеи сладкими мурашками. Люк помнил это, но велся каждый чертов раз. Краснел. Заливался потом. А однажды чуть не расплакался. — Я защищал своего брата! — выплюнул Люк в королевский подбородок. Стоило Эймонду открыть рот, весь стыд от близости танцующих носов перетекал в другое русло. Вода в нем кипела, напарываясь волнами на горные изломы. Под ребрами рокотало. Ухмылки Эймонда коснулась тень, и Люк, возмущенный, что его укол вернулся бумерангом, скосил на нее взгляд. А осознав, что посмотрел вниз, на губы – еще раз, чтобы наверняка. Жесткие, они затачивали в иглы правду. Совсем не нежные, девичьи, не губы даже – розовые лепестки, о которых мечтал, как признался однажды, Джекейрис. Люк тогда не сказал, о каких губах мечтал он – о каких вообще можно? Явно не о злых и обветренных. — Стоило выколоть тебе и второй глаз, — просипел Люк в обиде. Ни одна его язва не задела Эймонда. Ничто в этом мире не раздражало сильнее. Он путался сухим языком в таких же сухих щеках. Люку хотелось дотянуться им до Эймонда, но получалось только словами. А еще хотелось знать, что сгусток нежных мышц, сердце в прошлом, в нем тоже заходился. Или хотя бы трепыхался – от светлого чувства, не в ненависти. Люк по правде не хотел кого-то ненавидеть. Так сложилось, что решения за обоих принимал Эймонд. — Что же сейчас мешает? Рот Эймонда напрягся. Люк чувствовал призрак ножа, который вложили в его ладони. Ему привиделось, как простыни мигнули красным, а лезвие взлетело – и скользнуло в пустоту под повязкой. Люк так и не придумал ответ. Он дышал загнанной под крышу пичугой, чья грудка судорожно дергалась на вдохах. Думал о брате, залитом кровью, с размозженной камнем головой. Это отрезвляло. Но когда сам Джейс ворвался в комнату с протяжным «что за…» Люк чуть не зарядил в него джойстиком. Посторонние глаза изучали, но не видели. То, что творилось между ним и Эймондом, было самым личным и самым первым. Люк жадничал каждым жестом и словом, и был не готов делить его с кем-нибудь еще. Он впервые кого-то желал и впервые этого стыдился. Эймонд улизнул на край на кровати, смерив Джейса недовольным взглядом, и Люк выдохнул с облегчением. Затем еще раз – но уже разочарованно. У него была передышка в долю секунды. Он не видел, но чувствовал его насмешку. Это было так интимно и восхитительно, как никогда и ни с кем. Люк не понимал, как Эймонд, в прошлом слабый, обозленный мальчишка, смог вскочить на непосильный пьедестал, а он сам топтался у его подножья, глотая слюни. Джекейрис мялся на пороге – конечно ты растерян, но так и я тоже. Он окликнул Эймонда, как будто контролировал его, как будто кто-либо когда-либо его контролировал. Если бы Люк не вмешался, они бы не сдыхались Джейса, вершащего справедливость. Все в порядке, мы просто говорим. Наш дядя больше не навредит мне. Глаз Эймонда смеялся, вдруг сказочный из-за громадного зрачка – не наврежу? Ты так в этом уверен, дорогой племянник? Теперь уверен. Изувеченные ребра, сломанная правая рука, вывих плеча и сотрясение второй степени по его, Эймонда, косвенной вине – они были в расчете. — Сменил юбку матери-шлюхи на братца? — съязвил Эймонд, только за Джейсом, чей взгляд обещал тяжелый разговор вечером, хлопнула дверь. Он не торопился возвращаться в положение щекотки скул от выдохов, а Люк опасался искусить судьбу, прильнув самостоятельно. Но он бредил тем, как погружается в вязкий запах, который вспоминал, кусая по ночам подушку. — Мой брат меня оберегает, — объяснил очевидное Люк, подавшись вперед. Ему хотелось сдаться, но если бы он сейчас захныкал, то угнал бы мамину машину и снова бы разбился, теперь насмерть. «А твой тебя?» висело между ними троеточием. Люк помнил Эйгона, беспечного, балованного, с которым не бывало скучно – они подначивали Эймонда скопом, одноголосой сворой мальчишек. Эйгон сам толкал ножи в кровавые прорехи брата. — Такое случается в нормальных семьях, — Люк трезво признавал, что его несет – но такие были правила их черно-белых салочек. — Никогда не видел? Он оперировал шепотками, которые вились вокруг Хайтауэров и дедушки Визериса. Эймонда ругали и боялись за его темпераментность. Их Джейс тоже страдал вспыльчивостью, но от этого Люк не любил его меньше. Он вообще не представлял, что кого-то из них – Джекейриса, Джоффри, Визериса или Эйгона – можно было любить на четверть или на половину. Люк поднимал взгляд в несколько этапов, готовый грохнуться в открытие – хрупкое, полное сочувствия – когда в его саднящее плечо вцепились пальцы. Он охнул от сдавившей руку хватки и счастья, которое влепило ему подзатыльник. Даже когда боль хлынула в рот, нос и уши. Мотыльки впивались крыльями в живот, а Люк все прижимал к себе свою ничтожную победу. Хотелось хохотать и всхлипывать одновременно. Эймонд был человеком. Непростым, извилистым, увенчанным шпилями, но – человеком. У него были чувства и, почти наверняка, нежная любовь к матери, которой его семья оканчивалась. Эймонда можно было задеть, дотронуться до его уязвимости, и только за это Люк был готов его полюбить, если уже не любил. В трижды сильнее Эйгона, его сестры, отца и даже Алисенты. Слепой от чувства, Люк нащупал пальцы, терзавшие плечо, и рванул прочь от себя, смеясь. Перед глазами, слипшимися ресницами, дрожали влажные пятна. Он тонул в жизни и ее бесчисленных гранях. Гипс – по истине полезная штука. Он сшивал кости в единый механизм. Им можно было врезаться Эймонду в шею. Люк пережал ее рукой, сломанной, тяжелой, и пригвоздил ее хозяина к стене. Жилка на ней отчаянно билась, переполненная пламени. Эймонд дернулся – и фортуна выскользнула у Люка из пальцев. Они катались по простыням, как дикие хищные кошки. Миг – и Эймонд оказался сверху, сверкая оскалом. Люк зеркалил его, отплевавшись от волос, которые набились в рот. Ехидная ухмылка зависла в такой близости, что он мог бы слизнуть ее, вдохнуть в себя, войти в нее рывком вперед. Их грудные клетки сталкивались на выдохах. — Сдавайся, — шепнул Эймонд мягче, чем рассчитывал, и шатнул этим Люку нервы. — И я уйду. Это было сомнительным поводом для белого флага. Люк представлял, как блокирует коленями его узкую талию. Ему хотелось доказать, что Эймонд желанен здесь, в тюрьме из четырех стен, в его кровати, хоть тот и не спешил сбегать. Он потянулся к волосам, которые свалились на смоль повязки, но тут же отдернул руку. Было сложно. Им обоим. Эймонд это не заметил, либо притворился, что не заметил – смущаться непонятных ситуаций он не любил и не умел. Он давил на плечо, и Люк ерзал из последних сил. Было не настолько больно, чтобы звать на помощь Джекейриса, и, тем более, лишаться Эймонда, который навалился сверху. Уперся локтем в гипс, вновь превратившийся в обузу. — Говори, — велел он, и Люк прикрыл глаза, чувствуя, что вот-вот сдетонирует. Рот Эймонда был где-то рядом, язык влажно скользил по зубам. Тела тлели в тех местах, которыми они соприкасались. Люк грезил, что в кровать его вжимал дракон, твердый, в броне, испещренной шипами, а жар, который сполз с щек до поясницы, сочился из его огненной пасти. Дракон нетерпеливо перебирал крыльями, заслонившими солнце. — Сдавайся, Люцерис, — и в Люке рухнуло все и сразу. Он распахнул глаза в неверии, моргнул несколько раз. Рыжие звезды сыпались с потолка. Люцерис. Эймонд никогда не звал его по имени. Он осознал свою ошибку на последнем слоге и его глаз метнулся в панике по сторонам. — Ублюдок Стронга, — прилетело незамедлительно, почти в волнении – но ничто сейчас бы не стерло с лица Люка улыбку. Он гордился собой и Эймондом, чьи убеждения трескались от их близости. — Ничтожный, неспособный… Люк проглотил «жалкий» в поцелуе. Он знал то, что без трех секунд мертвец, и был к этому готов. Нельзя было не рискнуть. Удара не последовало. Эймонд подавился выдохом и замер, как каменное изваяние. Зуд впился Люку в ресницы – ему нужно было увидеть Эймонда, услышать его, впитать в себя, запомнить – но он не открыл глаза. Люк пытался думать о Деймоне и Рейнире, не стесненных детьми, которые делились друг с другом любовью. Он держал в уме их поцелуи каждый раз, когда вспоминал Эймонда. Ему тоже хотелось поделиться. А теперь все было не так, как в мыслях. Мыслей вообще не было. Люк вжимался Эймонду в губы, одновременно боясь их, их острой едкости, и желая сильнее всего. В этом не было ничего от мамы и Деймона. Боль в плече утихла, притаилась в ожидании, когда мир, теперь их общий, слишком четкий, разорвется. Чтобы достать до губ Люк приподнялся без опоры в виде локтя или плеча – на них был Эймонд. Мышцы внезапно задрожали в напряжении, и он упал назад в подушку. Наверное, стоило придумать оправдание. «Мне нужно было чем-нибудь тебя заткнуть» звучало очень даже неплохо. Он не выдавил и слова, потому что Эймонд прильнул сам, разорвав их поцелуй лишь на мгновение. Его рука неосторожно, без лишней ласки впуталась в темные волосы и откинула Люку кудри. Они столкнулись лбами, а потом носами, потерлись ими в спешке, но так и не нашли удобное положение. Эймонд сам его поцеловал. Все, что Люк мог – это ошарашено выдохнуть ему в губы, сбив и без того шаткий темп. Он не верил. Он не осознавал пока счастья, которое свалилось на него. Все казалось ватным и не настоящим, зыбким, как во сне. Они уставились друг на друга, признав, что проиграли сегодня оба, и оба же – победили, и потянулись обратно к губам. Никто не знал, что будет дальше, и не хотел знать. Люк ничего толком не умел. Он старался подражать Эймонду, который смелел с каждым движением. Жар в животе крепчал. Люк не понимал раньше, как сильно нуждался в этом – рубить Эймонда, подсекать его шпильками – только так они кружили на равных, – а затем касаться его нежно, робкими губами, баюкать ими разбереженные раны. Губы Эймонда ощущались такими же, какими были на вид – упрямыми, волевыми, но Люк вдруг представил, что бы случилось, задень их мягкость. Та мягкость поцелуев мамы, которая переносила его в детство. Он попытался передать это Эймонду. Мысль о Рейнире разбудила совесть, и Люк едва не съежился, задумавшись о всем, что сегодня наговорил. Он лизнул Эймонду верхнюю губу напоследок – аккуратно, будто извинялся, – и тот сразу же отпрянул. Эймонд моргнул – и посмотрел с былой надменностью, сверху-вниз, как глядел на всех, но Люк помнил первую робость в их поцелуе, совсем юную, обоюдную, и мелко дрожащие пальцы. Он всегда считал Эймонда красивым. Его нельзя было сравнить ни с кем, он не вмещался ни в одну из категорий, и сейчас, с блестящими губами, казался Люку чем-то вроде божества. Эймонд оказался на ногах в два ловких нервных прыжка. Его шатнуло у двери так ощутимо, что Люк не узнал его. Он никогда не видел Эймонда таким – растерянным. Его руки прятались за спину и наверняка теребили рукав. Самообладание вернулось к нему, учтивый холод сковал плечи, но Люк чувствовал это. Эймонд был другим. — Племянник, — он равнодушно наклонил голову в прощании, и Люк чуть не рассмеялся вслух. Словно они не целовались взахлеб только что в углу его кровати. У него вот все еще было пусто в голове. Получалось только тупо пялиться на дядю в ответ. Я целовал этот прекрасный влажный рот. — Эймонд, — кивнул и Люк в стремлении просто попробовать его имя на вкус. Аридное, полное колких граней. Красивое. Спина Эймонда напряглась. Дверь дернули за ручку, но не толкнули вперед, от себя, и он обернулся через плечо, к дерзкой довольной ухмылке. Это было странно. Это было лично, но к этому было можно привыкнуть. Люк влюблялся в Эймонда столько же раз, сколько сбивал его с толку.