за мои желания меня ждет огонь

Они стояли на пороге ровно в полдень, две статные прохладные фигуры, укутанные в угольный до подбородков. Ярость и ледяной контроль, пламя и кровь. Деймон и Рейнира. Подле них задрал носы ее выводок, темноволосый, лохматый, похожий на мать бликом мимики. Беспорядочный. Непородистый. Это чувствовала мама, величественная, в подбитом малахитом платье, знал дед, полный презрительного спокойствия, которое берег в плечах. Эйгон морщил нос, воюя взглядом со старшим из щенков. Эймонд склонил голову и обвел глазом их жалкую процессию. Мамино запястье, которое он держал, чтобы не дать ей царапать себя, сбежало из пальцев. Они сживали со свету его мать. Эймонд желал им смерти только за это. За седые волосинки, которые она выуживала из каштанового водопада. За изодранные руки, которыми трепала их с братом по волосам, бедные мои, несчастные мальчики. И кто из нас еще несчастный, мама. Они играли в дипломатию, зеленые и черные. Встречались и кружили, как акулы, лязгая зубами на хвостах друг друга. Никто не уступал. Обе стороны хотели победить. Рейнира стояла на своем и хотела монополию отца. Отто с дочерью тянули одеяло на себя. Эйгон, соломенное чучело, трепыхался в их руках и думал, что он больше, чем пешка. Эймонд молчал. Он наломал дров, чуть не угробив треть порочного приплода Рейниры. Треть пряталась за могучую спину Деймона. Побитый, серолицый, Люцерис держал ребра, скованные в бинт, как в девичий корсет. Эймонд засмотрелся на рот, который дернулся – и растянулся в ухмылке. Он фыркнул и скользнул взглядом дальше, не давая и такое преимущество – владеть его вниманием. Сломанные кости были слабостью и главным козырем черных. Люцерис щеголял в броне из гипса. Хайтауэры держались на учтивом расстоянии. Эймонд представил, что было бы, доверни он шею племяннику, усыпанному больничными трубками. Когда еще был шанс. Рейнире сбили бы спесь. Эймонда упекли бы за решетку, и ему не пришлось бы находиться здесь. Не пришлось бы видеть их всех. Даже маму. Иногда это казалось прекрасным. Очень легким. Последняя ступенька скрипнула под Эйгоном – только он, тупица, забывал о ней – и начались переговоры. Сестра забрала наверх своего старшего, который, как бы Эймонд не скрежетал зубами, был посмышленее их тряпичного брата. Он ненавидел Веларионов. Их смоляные лохмы отпечатались под веками. Эймонд видел их каждый раз, когда моргал, он прятал это под повязкой – деготь и ушлые ухмылки. Они и боль были неразлучны. Кухня выдохнула, опустев, но Эймонд остался стоять. Здесь выросла Рейнира. Здесь выросли они с Эйгоном и Хелейной, чистые листы с серебряными косами, чьи сердца учили ненавидеть. Август дергал шторы, в солнечном золоте кружилась пыль. В доме было холодно. Младший из помета дернулся, пользуясь тем, что их матери сейчас уламывали друг друга непонятно на что. Эймонд постепенно терял нить, ему теперь недоговаривали. Эйгон эту нить и не находил, чтобы понимать, во что дед их впутал. — Разобьешь что-нибудь – я и тебе сломаю руку, — пообещал Эймонд, недобро зыркнув на выродка, и Джоффри замер. Он помнил, кто такой Эймонд. Видел брата, изувеченного аварией, который прятал страшные синяки под толстовками. Мальчишка постоял – и рванул дальше, в гостиную. Эймонд недовольно выдохнул. Это была злость по инерции. А это был ребенок. Случайным всплеском чувств он напоминал детей Хелейны, способных сгладить любую неровность. Даже такую, как Эймонд. Он проводил взглядом ненавистную макушку. И они остались вдвоем. Эймонд и Люцерис. Над ними наворачивал круги по кабинету Деймон, раздирала руки мама, и никого не было рядом, чтобы развести их в стороны и защитить ее. Их дети стояли внизу, чужие друг другу и друг другом же искалеченные. Рука, ребра и череп за глаз. Эймонд лавировал по кухне и медленно давил на нервы. Это был его дом. Он никого в нем не боялся. Боялась ветхая от тревоги мама, а его подпитывала ярость. На Веларионов, Рейниру, бестолкового старшего брата, который ничего не умел. Эймонд берег маму с сестрой и презирал Эйгона. Это было горько, пусть он и похоронил брата еще в детстве, но понятно. В какой-то степени даже просто. Затем в жизнь вторгся мямля Люцерис, и песочные небоскребы посыпались. Стоило Эймонду замешкаться – дикость, что стала новой реальностью, – задержать взгляд, не сострить вовремя, он захлебывался в шторме. В нем. В соленом вихре из волос, который падал на глаза кольцами, и бестактной честности – она жгла щеки им обоим и до невозможного бесила. Люцерис был худшей из возможных гибелей. Старчески насупившись, племянник изучал горшок под кремовой геранью. Подоконник ломился от красного, белого и нежно-розового. Мама любила цветы. Поливала их через день, сегодня, послезавтра – и по кругу. Горели бесчисленные календари. Когда внутри кипело, Эймонд перебирал в уме вторники, среды и редкие пятницы. Дни стыковались в недели, недели – в месяцы, месяцы – в пропитанные страхом годы. Порой Эймонду казалось, в нем не осталось ничего, кроме маминых ран. Его собственная боль сейчас топталась перед ним, наморщив материн кнопку-нос. На Эймонда дохнуло таким пеплом, что он чуть не приложил Люцериса об угол стола. Паскудная кровь залила бы их дорогую плитку. Эймонд моргнул и сосредоточился на череде серых понедельников. Нож соблазнительно подмигнул ему из раковины. Люцерис по-прежнему сутулился, петляя взглядом по комнате, от рассады к столу, от люстры до кристально чистых столешниц. Словно Эймонда тут не было. Это раздражало. Эймонд ждал и жаждал его трусливых глаз, как свою последнюю волю, в нем что-то гибло, вытесняемое новым чувством. Он судорожно искал в чужом лице отражение своей неприязни. Слова пенились у мальчишки на губах. Он сжимал и разжимал их, ему зудело что-нибудь сказать, и Эймонд, снова заглядевшись, стыдливо ими восхитился. Настоящие, губы отличались от тех, чей изгиб он выводил в фантазии. Как минимум, на них не было крови. — Боже, — бросил Эймонд, приятно озадаченный его неловкостью. — Заткнись. Люцерис вспыхнул спичкой, раскрасневшись, и Эймонд чуть не зажмурился в отвращении. К себе. Ему вдруг стало хорошо. Очень хорошо. На миг он позабыл, что перед ним – внебрачный сопляк Рейниры, но каким был этот миг. Пунцовые щеки грели его изнутри. — Да я ни слова не… — Я смущаю тебя, маленький племянник? — Эймонд беспардонно перебил его лепет. Люцерис казался прозрачным. Волнение сыпалось ему за шиворот комьями. — Хочешь вести со мной светскую беседу? Сердце Эймонда путалось в ударах. Они с Люцерисом были одни. Их семьям больше не было до них дела, их никто не видел. Эймонд съехал взглядом на рот, который манил его своим упрямством. — Будем обсуждать погоду? — он выпрямился во весь рост, и Люцерис повторил его движение. Но ему пришлось бы встать на носки, только чтобы упереться носом Эймонду в подбородок. Они стояли в шаге друг от друга. Эймонд сверкнул ухмылкой, когда кадык молчащего Люцериса – послушного маминого мальчика – дернулся. — Последние выборы президента? — он наседал и насмехался, любуясь при этом племянником, его чертами, сглаженными солнцем. Эймонд хотел отрубить себе руку за желание зарыться в темные космы. Опыт научил его всегда держать в мыслях маму и собственный долг, тогда целоваться с Люцерисом в тени хотелось меньше. Но не долго. — Может быть, здоровье моей матушки? — Чего ты ко мне придрался?! — выпалил Люцерис в сердцах. Он нахохлился, как трогательный зяблик, который так долго целился, куда бы клюнуть, что вечно мазал мимо. Эймонд насчитал бы сто тридцать причин, по которым мог придраться, но племянник и так был на взводе. Его окружили, и не чужаки – мамины родственники, которые были гораздо опаснее, а ни ее, ни Деймона не оказалось рядом. Люцерис привык защищать и быть под защитой. Его лицо блестело, и, пусть и в гипсе, он готов был сражаться насмерть. Эймонд обожал его в тот момент с такой же силой, с которой ненавидел. Он любил его в тот момент. Каждое ничтожное слово и прищур дерзких глаз. Все в Люцерисе казалось отвратительным и вместе с тем идеальным. — Я не хочу говорить с тобой, — отрезал Эймонд, жадно вглядываясь в перемены на его лице. Люцерис был не вправе заставлять его чувствовать столько. — Ни о чем. Мне не интересно. Ты мне не интересен. Раньше Эймонд считал, что сможет поверить в это. В то, что племянник ему противен. Он хотел считать его противным. Эймонд клял несправедливую судьбу и самого себя за то, что вытянул этот страшный жребий – любить Люцериса. Он был везде. Эймонд чувствовал его руки, пережавшие горло, слышал его глупый смех в ночном прибое. Он видел Люцериса в зеркале каждый день, когда затягивал повязку. Эймонд был клеймен им, полоской шрама, который перечеркнул глазницу. Люцерис забрал его глаз, его мысли, его сердце. И Эймонд не знал, сколько еще ему придется отдать. — Что-то незаметно, — племянник огрызнулся и отступил вглубь комнаты, схватившись за хрупкие ребра. Он всегда хотел казаться взрослым и категоричным – соответствовать, – но сейчас сочился обидой. — Нужно было идти на переговоры с мамой, — бубнил Люцерис под нос самому себе, и Эймонд, не сдержавшись, прыснул со смеху. — Тебя никто на них не приглашал, — не преминул он вставить шпильку, которая тут же срикошетила. Эймонда не брали на собрания с тех самых пор. Они друг друга стоили, два неправильно влюбившихся идиота. — Мне напомнить о твоей бесполезности? Он отвернулся к окну и осмотрел улицу, которую помнил до последнего кирпичика. Они втроем ловили жаб в искусственном пруду у дома – Эймонд, Эйгон и Джекейрис. Классики Хелейны стерлись под дождями и годами. Песочницу залили бетоном. Поразительно с какой скоростью они все друг друга забыли. — Я не бесполезный! — возмутился где-то далеко, в реальности, Люцерис, и Эймонд усмехнулся шире. Десять лет прошло – и ничего не изменилось. Ничего. Те же мальчишечьи склоки, громкие угрозы и кулаки. Только Эймонда больше никто не смел задеть. — Бесполезный, — твердо качал он головой, как в детстве, когда часто огребал за свой язык. Во рту горчило полынью. — Твоя мать бы не прятала тебя здесь, считайся она с твоим мнением. На них свалилась тишина. Эймонд ждал ответ, который бы подстегнул его и дал пройтись по чужим трещинам. Они бы перебрасывались язвами в танце, выводили квадрат за квадратом, не спуская друг с друга пьяных взглядов. Но Люцерис молчал, наверное, замышляя кровавую месть. И Эймонд молчал, наслаждаясь сухим летом пригорода. Шум листвы и бесконечных машин за окном прервал мокрый звук. Шея жалобно скрипнула, когда Эймонд обернулся к нескладному мальчишке, сгорбившему плечи. Желудок ухнул в предчувствие и еще долго гремел, падая, цепляя стенки, пока не достиг самого дна. Люцерис плакал. Не выл, как обожал ребенком, когда Эйгон топтался по его песочным куличам. Его выдал блеск на щеках, к которым волосы липли влажными ласточками. Если бы не звук, Эймонд и не сообразил бы, не позволил бы себе сообразить. Язык впечатался в сухое небо, и он не съязвил ни сразу, ни погодя. Люцерис, пряча всхлипы в рукавах, искал, куда бы спрятаться от вездесущего глаза – но было поздно. Эймонд видел и слышал его слезы, и теперь выжидал, не представляя, кто из них сейчас в большем ужасе. Прошла минута. Еще одна. И еще, и в конце концов он вспомнил свое имя. Из Эймонда выветрилось все, кроме гадливого любопытства. С ним же наблюдаешь за крупным пауком, перебирающим по потолку лапами. Люцерис и был чем-то таким – мерзким и очень жалким, но Эймонд знал, что провалится в бездну, если попробует от него оторваться. Над животом мурлыкнуло нежностью, и он резко впился в это место пальцами. — Гордись собой, дядя, — гнусаво прошелестел Люцерис, зыркая на него через плечо. — Новый повод для твоего злорадства. Заманчивая перспектива. Эймонд дернул уголками губ, чтобы ухмыльнуться, но они, резиновые, не послушались. Его ужалило под толщей боли, там, где гнездился страх – потерять необретенное. Он чувствовал, что Люцерис горел им и для него. Может быть, он даже любил Эймонда – со стыдом, но очень честно. «И где же твоя сила, Стронг?» пришлось проглотить. Но Люцерис уловил его импульс, за которым всегда следовала словесная плетка. — Оставь меня в покое, — он вжался поясом в столешницу и щурил глаза ласки, загнанной в лесную ловушку. В нем было столько просьбы, что Эймонд чуть не дернулся – и что? Утешил бы его? Баюкал бы в объятиях, журча на ухо мамиными колыбельными? Или добил бы последней точной фразой? Беспомощность застала Эймонда врасплох. Он скосил глаз на собственные руки, вдруг пластиковые, неумелые. Подчинившись, пальцы медленно стянулись в кулаки, но как их нужно было согнуть, чтобы выскрести крик из груди? Эймонд взглянул на Люцериса еще изумленнее. Они уже делили желание – когда открыли друг в друге мокрые поцелуи, – как и антипатию, и злость, одну, их общую. Но это было чем-то новым. Боль огорошила его, и Эймонд тщетно рыскал по межкостным щелям в ее поисках. Люцерису было плохо. Теперь почему-то им обоим. — Мне хватит маминых ссор с Деймоном, — племянник жаловался дальше и остервенело давил в горле слезы. Его голос звучал ниже. — Я так больше не могу. Люцерис давно должен был перерасти капризы, но его избаловали. Мать, Лейнор Веларион, даже Деймон, глядящий на младших пасынков сквозь пальцы. Он жмурился под гнетом всей вселенной, но все, что на него давило – трагедия одной семьи. Люцерис сполз вниз по стене и уперся коленями в столешницу. Зареванный, косматый, он путался в руках-ногах у Эймонда на кухне, а тот все еще не придумал, что предпринять. Он сделал шаг к дверям и заслонил Люцериса от всех, кто мог сюда ворваться. Но они не были нужны никому в этом мире. — Конечно можешь, — вспылил Эймонд, скрывая в резкости испуг. Он подступил ближе. — Пока твоя дурища-мать выгрызает дело своей жизни, ты ноешь. Первую важность в жизни Эймонда занимала мама. На следующей ступени стояла семья, даже Эйгон, а он сам – касался перил внизу. Поэтому Эймонд никогда не ныл. Он не имел на это ни времени, ни права. Люцерис был свободен от любой ответственности. Эймонд презирал людей и за меньшее. Племянник таращился на него из-под челки, и он стерпел его взгляд – мокрый, но независимый. Люцерис плакал, но оставался сильным, в своих глазах и в посторонних. Он разрешал себе быть любым. — Я хочу домой, — мрачно упрекнул его Люцерис. Эймонд бы был не против, чтобы тот отправился туда со всем семейством – в ад, откуда они и выползли. Но Люцерис смотрел требовательно, будто выжидал. Будто Эймонд мог дать ему дом, вытащить его из-за пазухи и торжественно вручить – только бы ты молчал. А потом он понял, что это был за дом. У них никогда не было общего, не знавшего вражды, в котором их матери были бы счастливы. Эймонд желал своей только мира, и иногда верил, что она успокоится, когда империя отца перейдет Эйгону. Или если. Ему тоже хотелось домой. Выдохнуть и осознать, что весь страх в прошлом. Эймонду снилась эта жизнь, и чем чаще, тем безразличнее ему становился исход их баталий. В мечтах у него под боком сопел Люцерис, и это казалось чем-то более важным, чем акции компании. Стоял выбор. Плачущий Люцерис или мама, мама или Люцерис. Женщина, которая защищала бы его до последней капли крови или унесший его глаз мальчишка. Проклянув себя трижды, Эймонд опустился к племяннику на пол. У их ног валялся целый мир. Они могли бы быть совершенно другими людьми с совершенно другими людьми. Могли бы не подпрыгивать от скрипа половиц, не жаться от стыда – того, что они полюбили именно друг друга. — Ты, — идиот, безмозглый, недоумок, болван, осел, — кретин, если треплешься о делах своей семьи с кем попало. Эймонд сделал замечание и скривился от того, как искренне оно звучало. Деймон и Рейнира грызлись. Этим фактом можно, нужно было пользоваться, и прежний Эймонд бы не колебался. Но даже плечо племянника, которое касалось его собственного, будоражило. Люцерис, приосанившись, рассматривал его профиль. — Ты – не кто попало, — он решительно не согласился, словно уже сделал выбор, слишком сложный для своих лет. Сведенные брови, упертость в губах. Взгляд прожигал ему скулы, но Эймонд не мог заставить себя обернуться. Он боялся слабости, которая вот-вот должна была его накрыть. — И ты тоже моя семья. Эймонд. Спустя мгновение Эймонд вжимался губами в чужой горячий лоб. Волосы пахли морем, кололи в носу, и их было так много, что он задыхался, потому что делал больше выдохов чем вдохов. Люцерис дернулся под ним – и задрожал, или Эймонд дрожал, а может и оба. Это было не важно. Моя семья. Как комплимент и оскорбление. Они сидели так вечность, даже две, и не знали об этом. Эймонд так крепко впечатался в другое тело, в его липкий запах, что согрелся. Это тепло не кусало ладони, как огненное, оно пружинило и пожирало мысли светом. Время тянулось вязко, но его все равно не хватало. Эймонд голодал после каждой встречи с Люцерисом. Он мечтал о следующей уже после желчи в приветствии, думал, как сострит, на что в племяннике засмотрится, как ненавязчиво заденет его локтем. Виделись они не часто. Поэтому Люцерис ему снился. Эймонд проник пальцами между густыми прядями без робости, которой не дал и шанса. Но она всегда догоняла в итоге. Его подушечки коснулись кожи головы и помассировали, поспешно, почти грубо – он делал это впервые. Эймонда бесили кисти. Неповоротливые к нежности, они путались и перегибали в чем-то палку. Но Люцерис не скулил, наоборот притих и дышал ему в шею, принимая эту мягкость. Строгие пальцы сползли на затылок, зарылись глубже, и на Эймонда обрушилась усталость. В глазу помутилось. Он очень старался сделать все правильно. Как взрослые в фильмах, как мать с отцом. Ладонь Люцериса коснулась его живота – средоточия той глупой ласки, – и Эймонду захотелось накрыть ее. — Неужели мы ничего не можем? — спросил Люцерис ему в щеку, к которой прижимался своей. Было так приятно ощущать его рядом, в самом себе, что не хотелось открывать рот. Его нос по-прежнему был горячим и мокрым, заплаканным. Он ерзал в поисках убежища, которым вместо брата-мамы-отчима для него стал дядя. Эймонд чуть не взвыл вслух от желания обладать им. Быть тем самым. Единственным, кто видел его слезы и был их причиной. — Мы можем не думать о них, — он проронил тихо и сам себе не поверил. Они оба прикипели к своим семьям, у них не было ничего, кроме них – родных, которые придавали этой серой гадости какой-то смысл. Эймонд ощущал над собой мамин взгляд и ее расстроенные губы. Он не мог представить, как заявится к ней однажды, растрепанный своим признанием – мама, я люблю его. Люцериса. Эймонд не расскажет, никогда и никому. И Люцерис не расскажет. Изнеженный, полный любви мальчик, чьим главным страхом было лишиться сэндвича с желе на завтрак. Его хотелось прятать в себе и дальше, его и их дурацкие совместные мечты. Жизнь в тайне, и жизнь ли это? Люцерис отстранился. Блестящие дорожки смазались об плечи Эймонда, он втерся в них щеками, когда они обнимались. Они обнимались. Младший из ублюдков боялся Эймонда и ни за что бы не вернулся на кухню. Если бы кто-нибудь ускользнул с переговоров, лестница бы скрипнула под его весом. Они были предоставлены друг другу. — Надолго ведь не получится, — усомнился Люцерис, и Эймонд посмотрел на него с удивлением. А ты хочешь со мной – и надолго? — Не получится, — он кивнул, сосредоточенно коснувшись скулы племянника большим пальцем. — Но это все ведь скоро закончится. Да? Вопрос был наивным настолько же, насколько и глупым, но ничего бы не описало Люцериса лучше. Он подобрался и теперь с мольбой хлопал глазищами, которые уже знали ответ. Они обещали умереть, но не слышать его. Как и все долюбленные дети, Люцерис привык ко лжи во благо. Он был из тех, кто борется за правду и сильнее всех ее боится. Рейнира врала ему об отце, кто зло, а кто добро в их мире, и что в конце все будет хорошо. Эймонд пялился на него без связных мыслей. Воротник пережал обручем шею, и он не мог выдавить это полое «я не знаю». Сейчас казалось, что грызня их семей не закончится никогда. Они родились, выросли и окрепли во вражде. Никто из них не знал, каким было до, чтобы представить, каким станет после. И как так вышло, мама. Мама-мама-мама. Мужской голос разорвал их тишину, и Эймонд не заметил, как уже стоял на ногах. И Люцерис вскочил – отпрыгивать друг от друга они научились раньше, чем обращаться по именам. И словно ничего и не было. Они переглянулись с сожалением. Тоже общим. — Люцерис! — повторил Деймон сверху, но тот не реагировал. Только смотрел на Эймонда в упор, с надеждой, будто никого другого не существовало. От таких взглядов слабели колени. Эймонд хотел Деймону смерти в муках за всю горечь, которой мама с дедом наглотались по его вине. Теперь еще и за то, что отбирал у него последнее, самое нужное и ненавистное – его любовь. — Иди, — скомандовал Эймонд и отступил назад. Их запахи, такие непохожие, из разных волчьих стай, мешались в один. Чертов Люцерис не торопился к своему названному папаше. Смотреть на него становилось все невыносимее. У Эймонда горела грудь и под несуществующим глазом. Лестница молчала, и у них было двадцать секунд на попрощаться и снова стать заклятыми врагами. — Иди. Тебя зовут. Эймонд целовал Люцериса под скрип первой-последней ступеньки. Племянник поднялся на носки в сердечном импульсе, и его лицо поймали на половине пути. В Эймонда втаранились, прижались целым теплым телом. Чужая рука призрачно коснулась талии. Это все заняло мгновение. В следующее Эймонд уже прятал негнущиеся руки за такую же спину. Деймон резанул его лиловыми, его собственными, глазами. Он забирал с собой Люцериса, а Люцерис – сердце Эймонда. Кому он вообще мог сейчас понадобиться? Эймонда кольнула ревность. — И я не бесполезный! — Люцерис крикнул уже в коридоре. По звукам, Деймон волочил его наверх, держа в руке затылок, который норовил вертеться к кухне. Дурацкая привычка оставлять за собой последнее слово. Эймонд даже не заметил, что улыбается.