Этюды любви, написанные еловым цветом

      На удивление Юнги спалось сладко этой ночью, хотя, казалось бы, рандеву с Чимином, начавшееся в двенадцать часов ночи, должно было сон подпортить. Тем не менее подниматься из теплой постели не хотелось совсем; прежде, чем выключить будильник на телефоне, Мин тихо ноет в подушку, впитавшую слюни.              Отрицать, что лагерь, куда его отправили отрабатывать летнюю практику, находится у черта на куличиках, нет никакого смысла. Вожатых, работающих здесь в предыдущем сезоне, и еще пару человек с его направления привез в это место, окруженное лесом, старый пошарпанный автобус, у которого каждый раз при торможении дико скрипел механизм. Ох, этот звук больше был похож на жалобный визг потрепанного жизнью клаксона. Из взрослых в лагере суммарно человек восемь, из знакомых Юнги только Чон Хосок с его университета, медбрат Ким Сокджин, с которым неловко удалось переброситься парой фраз, когда Чонгук сломал руку, и, конечно, вечно усталый и инфантильный начальник смены. К своему стыду ни его имя, ни фамилию парень не запомнил и полагался исключительно на то, что тот правильно записан в контактах.              По всем описанным признакам можно догадаться — лагерь не отличался образцовой дисциплиной и разнообразием кружков, он скорее был похож на дачу в заброшенной деревеньке с кучей неугомонных детишек. Но распорядок дня все-таки был, для образцового педагога ужасный и неприемлемый, но был.              На часах полвосьмого утра, у Мина есть около двадцати минут, чтобы собраться и отправиться на утреннюю планерку вожатых. Он устало проделывает все утренние процедуры, заходит за телефоном в комнатку. Она была для него одного, но размеры имела ужасно скудные, назвать это помещение полноценной комнатой не поворачивался язык. И наконец-то замечает хорошенький букет, зажатый приоткрытой форточкой.              Юнги в один момент буквально задыхается от удивления, он подходит к окну осторожно, словно цветы сейчас превратятся в рой пчел и ужалят его. Юноша аккуратно берет букет в руки, мягко оглаживая стебли, ободранные деревянной рамой. Он достает записку, находящуюся среди бутонов астр, и читает написанное:              «Я знаю, что это лишь дешевый аналог, но я буду стараться, Мин Юнги»              Омега улыбается сладко, робко цветы разглядывая. Нельзя назвать букет роскошным или безумно красивым: он просто славный, просто излучает очарование и нежность. От любования отвлекает очередной будильник, напоминающий о скорой планерке и срочным выходом на нее.              Юнги догадывается от кого презент, но бросить в урну почему-то не решается, даже кинуть букет на стол не хочется, потому что завянет. У него нет времени, но он все равно упорно ищет пустую банку, находит и наливает в нее воду, отправляя туда слегка пожухлые растения.              Краснея от стыда, он забегает на планерку за две минуты до ее окончания, подходит к Хосоку, как будто он всегда тут стоял, и сжимается от добродушного смешка приятеля. Никто ему ничего не говорит и косо не смотрит, это помогает расслабиться. Былая неловкость пропадает совсем во время пробуждения детей.              Минуты пролетают быстро. Когда у детей наступает время активного отдыха, Мин чувствует себя лучше некуда. Он недолго находится в вожатской, крутясь на кресле с колесиками, а после приходит эврика. Решение найти племянника появляется в мыслях само собой, ведь он за все время не успел устроить ему взбучку по поводу вчерашнего конфуза. Идет по привычке туда, где громче всего.              Негласное правило: где ор и крики, там и Ким Тэхен; если там его нет, то нужно прятаться, желательно в бункер, опасаясь затишья перед бурей.              Юнги приходит на спортивную площадку, заходя со стороны трибун, и первым делом замечает не племяшку, а приятеля, наблюдающего за игрой.              — Ого, ребята и на волейбольной площадке. Я думал, они где-то рубятся в карты. — Хосок шугается в сторону, всем телом переваливаясь на соседнее кресло, фыркает на тихо подсевшего Мина и улыбается ярко с огоньком в глазах.              — А я думал ты пришел сюда на Чимина посмотреть. — Чон говорит тихо, практически шепчет, пытаясь добавить интима в это глупое, Юнги уверен, что глупое, предположение.              — Причем тут он, я не понимаю?! — вожатый ощетинивается, косясь на волейбольную площадку, где в одном из игроков узнает Пака, что стоит на подаче.              — Ну как же, у вас ведь вчера что-то было. — Хосок весело улыбается во все тридцать два и хихикает противной гиеной. Для Чона ухаживания такого приятного альфы в сторону Юнги повод для гордости и радости за товарища. В мечтах возникает красивая картинка, где он, как дружок жениха, стоит на их свадьбе и уплетает жульен. Почему-то в мыслях всегда прорисовывался именно жульен, не иначе… От вкусных фантазий отвлекает шипение Мина и его безумные глаза, полные ярости.              — Что он тебе рассказал?              — Он? Ничего. — альфа хмыкает, взглядом переходя с Юнги на играющего Пака. — Мелкие заходили вчера, чтобы взять ключ от одной лодки, — возмущенное «и ты разрешил им?!» Чон игнорирует полностью, — а утром ключик мне вернул уже Чимин. Правда… он мне ничего не рассказал, я думал, что от тебя услышу подробности! Уставший он был, как собака… — в конце рассказа альфа поигрывает бровями, намекая на изнуренность и отсутствие сна из-за связи между этими двумя.              Если с утра Юнги задыхался от удивления, то сейчас от возмущения. Он с потрясающей грацией отвешивает Хосоку подзатыльник за его извращенные предположения, и неохотно рассказывает о том, что было на самом деле, опуская некоторые подробности.              Наверное, упоминать букет он не должен был, но отчего-то этим хотелось поделиться. Мин чувствует, как щеки горят, чувствует, как нервно собственные пальцы заламывает, но все-таки говорит про дурацкое обещание достать звезду, дурацкие астры и их дурацкое значение.              Хосок, если честно, себя перебарывает и не визжит счастливо, хотя ему очень хочется. Он ногами потрясывает и своим видом освещает трибуны.              — Он в тебя по уши влюблен, я это понял, как только увидел его взгляд, обращенный на тебя.              — Он так и на мясо жареное смотрит. — колко, но все же смущенно мямлит Юнги, пока Хосок цокает недовольно.              — Ты прекрасно знаешь, что нет. — Чон замечает состояние приятеля и решает обратить сложившуюся ситуацию в шутку, — кстати, очень жарко на улице, а отряд тут уже долго… Может Чимин сейчас тут футболку снимет?              Хосок видит, как Юнги якобы незаметно рассматривает Пака. Взгляд острых черных глаз задерживается на влажных мокрых волосах, напоминая любимые им мандарины.              — Хотя будет ли смысл? Он сейчас такой вымокший, что можно хоть конкурс мокрых маек устраивать. — контрольный в голову.              — Тебе стоит задуматься, любуешься им больше меня. — Юнги поднимается с места и направляется дальше на поиски Тэхена, только вот Хосок не обижается от такого резкого ухода, лишь умиляется чужим мелькнувшим розовым скулам и тем, как омега сформировал ответ.              Чон еще какое-то время сидит на трибунах, наблюдая за игрой, в которой команда с Паком, к слову, выигрывает. Однако быстро устает находиться на одном месте, подумав около минуты, он решает познакомиться с альфой друга поближе и решительно закрепить за собой место дружка жениха.              Он с присущей ему легкостью здоровается с воспитанниками и просит Чимина отойти поговорить. Паку это не нравится. Во время игры парень видел, как тесно общаются альфа и омега, сидящие на месте болельщиков. Не то чтобы он ревновал, но в голове сами всплывают мысли, в которых этот доброжелательный альфа резко становится хмурым и просит отвалить от его Юнги. Только вот Чимин не отступится, только если сам омега его не попросит. Парень трясет головой, пытаясь разрушить свои выдумки, это поведение не характерно для Чона, в их первую встречу он дружелюбно провел экскурсию и даже дал казенные теплые вещи. Альфа чувствует укол совести за то, что так неприятно подумал о хорошем человеке.              — Здравствуйте, Чимин-щи!              — Не нужно так официально.              — Юнги так шипит из-за вчерашнего, интересно, что ты такого натворил… — Хосок чужих неприлично выпученных глаз не замечает, он продолжает размышлять вслух, вываливая на собеседника всю имевшуюся у него информацию, говорит, что лед тронулся и Юнги настроен не так отрицательно, как хочет всем показать. Пак молчит первые пять минут монолога, слушая и не веря, что кого-то настолько заботят их отношения, помимо шебутных подростков Тэхена и Чонгука. После семи минут доклада неугомонного хена, улыбаясь, альфа смиряется, убеждаясь в ангельской натуре вожатого младших отрядов.              — Возвращаясь к твоему первому вопросу. Я неправильно выразил идею, теперь вот страдаю из-за этого. Тетушка мне с детства твердила, что формулировать мысли не мое. Хочу сказать одно, а человек слышит другое. Ужасное качество. — Чимин усмехается криво. Он берет бутылку с водой, стоящую на площадке в зоне аута, и рукой предлагает Хосоку перейти в тень на лавку, тот радостно соглашается, но садиться не собирается: стоит рядом, покачиваясь с пятки на мысок.              — Ну, — Чон тянет гласную, не спеша что-то отвечать. Он поднимает голову к небу и разглядывает густую раскидистую верхушку дерева, под которым они пристроились, — посвяти ему песню!              — Я из музыки только на нервах у родителей играл…              — Да брось, должно же в тебе быть что-то музыкальное, помимо этого!              — Могу сыграть собачий вальс.              Если после первого ответа улыбка Хосока лишь чуть-чуть покосилась, но продолжала подбадривать, то сейчас она сошла на нет, как и вечная надежда в глазах этого парня.              — Это будет сложнее, чем я думал. — натянуть хотя бы улыбку губами заставляет испуганный вид рыжеволосого чуда напротив, — Но мы будем с тобой думать, что можно сделать!              И они думали, только результатов это не принесло ни через двадцать минут, ни через сорок. Пак на самом деле впервые видел такого человека, чье поведение похоже на персонажей из мультика. Чон от неудачного предположения разрушался так, будто это сравнимо со скорым концом света. Наверное, ему стоит также серьезно отнестись к этому, а не перекладывать свое завоевание симпатии Мина на других. Укол вины за сегодняшний день мучает его уже дважды.              Он наскоро прощается с новым приятелем, обещает встретиться и обсудить все позже. Кидает ребятам короткое напутствие на удачу в игре, и идет бродить по лагерю в поиске вдохновения. Раньше соображений, что для романтического ухаживания нужен подобный душевный подъем, не было, но все меняется? Чимин, если честно, не понимает считается ли его симпатия любовью, сколько он должен думать о Юнги, как часто оказывать ему знаки внимания. Эти и еще несколько десятков домыслов в голове кружат противным гомоном. На удачу он вспоминает фразу из недосмотренного им мультфильма…              «— Для любви не нужны причины»              Чимин сидит на кушетке в их с Чонгуком комнате. Парень усердно записывает на мятые листы новые строчки, сразу же их зачеркивая толстым слоем грифеля. Тяжело вздохнув, он комкает очередную бумагу в мяч и кидает в урну, считая получившееся четверостишие недостаточно хорошим.              — Не знал, что ты писатель… — ворчит Чон, вернувшись с жаркой улицы. Он падает прямо в грязной одежде на кровать, закрывая глаза. Рукой тянется к небольшой близстоящей табуретке, на которой была такая нужная сейчас вода.              — Я пытаюсь написать стихотворение… — не напрягая голоса, задумчиво проговаривает Чимин, переворачиваясь и ложась на спину. Он уставшим взглядом сканирует потолок, пытаясь найти что-то подходящее для произведения в чертогах разума.              Чонгук не сдерживает удивления, ведь брат никогда не отличался способностями передать все свои чувства словами. Чаще всего, открывая рот на любую щепетильную тему, проваливался, сам того не понимая.              — Для Юнги-хена решил попробовать написать? Похвально.              — Я в подростковом возрасте читал роман, где герой, чтобы признаться, посвятил любимой лирическое письмо, поэтому я решил попробовать… такой вариант… Думаю, он просто посмеется надо мной и скажет, какой я дурачок. — с тяжелым вздохом альфа закрывает глаза, надеясь поймать музу в темноте под веками.              — Ты реально придурок, если так думаешь о своем возлюбленном, Чимин. — Чонгук приоткрывает глаза и оглядывает притихшего старшего. Он невольно задумывается о Тэхене, часто талдычащего о своих романтичных книжках. Молодой альфа сейчас борется с двумя своими главными переживаниями.              Первое заключается в том, что он просто путает два чувства между собой: комфорт в дружеских отношениях и влюбленность. В случае с признанием в любви есть риск, что все это ложное. Тогда они, конечно, попытаются остаться друзьями, но это бред. Такой глупостью они просто разрушат любые свои отношения, будь то романтические или дружеские.              Второе заключается в брате. Кажется, забава вышла из-под контроля, и Пак, сам того до конца не понимая, безответно влюбился в Юнги. Чимин по сути своей ранимый и добрый. Если у него не получится добиться внимания или согласия Мина на что-либо, просто завянет на время, словно цветок, оказавшийся в засухе.              Пак вырывает очередной листок из тетради в линейку. Еще на лодочной станции неумение правильно подбирать слова показало себя, а сейчас, когда его поправил младший брат, который вроде как разбирается в подобном, становится в несколько раз паршивее. Конечно Чимин знает, что Юнги очень добрый и нежный. Он мягко поправляет детей из младших отрядов, легко находит общий язык со старшими. И если бы Пак выжал из себя все литературное, все свои эмоции, то Мин наверняка бы оценил. Да, не признался ответно в любви, но оценил. Это самое главное. У Чимина нет цели понравиться из-за спортивного интереса. Он влюблен, и, если он может сделать хоть какую-то мелочь, что обрадует Юнги, то обязательно сделает. С этими мыслями парень покрепче перехватывает пальцами сточенный карандаш, размером не больше колпачка ручки, и начинает расписывать на листке таящиеся чувства.       

«Какое счастие: и ночь, и мы одни!

Река — как зеркало и вся блестит звездами;

А там-то… голову закинь-ка да взгляни:

Какая глубина и чистота над нами! О, называй меня безумным! Назови

Чем хочешь; в этот миг я разумом слабею

И в сердце чувствую такой прилив любви,

Что не могу молчать, не стану, не умею! Я болен, я влюблен…»