блуждающие огни

От невообразимого количества часов проведенных за роялем Риндо выглядел как овощ. Он и впрямь выучил полифонию за один день и выучил не только текст, там не к чему придраться, все безупречно. Но какой ценой? Голова раскалывалась как орех, руки чувствовались не своими, а в эту ночь ему везде мерещилась прелюдия и фуга соль минор Дмитрия Дмитриевича Шостаковича. Младший Хайтани практически не спал. Он перевел все ремарки композитора, провел анализ формы и исписал все поля на страницах нот. За этот день он узнал о Шостаковиче больше, чем за несколько лекций по музыкальной литературе в колледже. Теперь, он подкован, и его никаким вопросом об этой прелюдии и фуге не застать врасплох. Он знает о ней все. Еще бы секунда и Риндо оказался бы лицом в подносе с едой. — Я не сплю, — резко выпрямившись, выпалил Рин, — все нормально, все хорошо, я в порядке. Ран и Санзу с недоверием взглянули на него, отмечая про себя, что человек с такими синяками под глазами вряд ли может быть в порядке. Лицо осунулось, взгляд кажется неживым, руки мелко трясутся, а цвет лица стал бледнее. Нет, Риндо не в порядке. — Я пойду, позанимаюсь, — юноша встал и направился к выходу из столовой. — Так бы и огрел его дубинкой, — пробормотал Ран, поднеся к губам стаканчик с кофе, в очередной раз скривившись от его противного вкуса, — вот же дрянь. — Ты каждый раз покупаешь этот кофе и каждый раз говоришь, что он дерьмовый, — Санзу прыснул в кулак, с хитрыми как у лиса глазами смотря на Рана. — Это своеобразный акт мазохизма, — старший Хайтани продолжил пить кофе, уставшим взглядом смотря на то место, где минуту назад был Риндо. Казалось, что рояль в аудитории сейчас загорится от того, насколько рьяно Риндо разыгрывался перед специальностью. Он считал, что сегодня у него нет права на ошибку. Фудзико-сенсей придет с минуты на минуту и Риндо ни в коем случае не допустит того, чтобы его унижали. Он обыграет ее, и никак иначе. В аудиторию вошла высокая женщина с темными волосами по плечи, в очках квадратной формы и как всегда накрашенными бледно-красной помадой губами. Риндо сделал вид, что не заметил ее, продолжая играть, и лишь когда закончил, повернулся к ней. — Ой, здравствуйте, — младший Хайтани поправил очки. — Здравствуйте-здравствуйте, — протараторила Фудзико-сенсей, — давай начнем с полифонии. Риндо развернулся к инструменту и незаметно ухмыльнулся. Демонстративно убрав все ноты и опустив пюпитр, начал играть. Спиной он ощущал, как Фудзико-сенсей оторвалась от заполнения документации и опустила душку очков, смотря на своего студента исподлобья. После чего откинулась на спинку стула, скрещивая руки под грудью. На какое-то время Риндо и позабыл, что его вообще кто-либо слушает. Музыка полностью поглотила его разум, он осознал, что наконец-то понял, о чем хочет поведать ему Шостакович. А может быть, он просто сошел с ума? Вот в прелюдии на pianissimo звучит мелодия: задушевная музыка, которая трогает своей простотой и доверчивостью. Музыка плывет. Рин чувствует, как с каждой поменявшейся гармонией вокруг него меняется пейзаж: линия берега, леса, поля. Он словно плывет в лодке по абсолютно спокойной реке, без каких-либо колебаний. Но эта музыка не о меланхоличном наблюдении за красивым пейзажем. Есть в нем что-то злобное и таинственное то, что происходит ночью. Все-таки в этой музыке есть минорные, тревожные гармонии. Риндо идеально удается это передать. Он доигрывает последний такт и переходит к фуге. Казалось, что Фудзико-сенсей сейчас упадет в обморок. «Он поет тему? Да он никогда этого не делал!». Риндо снова попал в стиль и абсолютно понял фугу. Он всю ночь изучал русский крестьянский фольклор, дабы понять, что лежит в основе темы, какой у нее должен быть характер, о чем она. Его задача передать черты эпичности и массовой народной лирики. Уже нет тех сугубо индивидуальных интонаций как в прелюдии. Хайтани дошел до стретты и изящно справляется с каждым проведением темы. Риндо доигрывает последнюю ноту, чувствуя испарину на лбу и снимает руки, кладя их на колени. Не поворачиваясь к Фудзико-сенсей, он поднимает пюпитр и ставит ноты, предвкушая сладость своей победы. Он изрядно постарался. — Что ж, — начала Фудзико-сенсей, подперев руками подбородок, — это было хорошо, с учетом того, как ты играл вчера. Но все еще не идеально. Младшего Хайтани как будто окатили холодной водой. Вроде бы его и похвалили, но это не тот результат, который он ожидал. А может Фудзико-сенсей просто не хочет говорить, что он справился идеально и прыгнул выше головы? «Как так не идеально?» — подумал Риндо, стараясь держать лицо и не показывать своих истинных чувств. — Понятно, — все, что он смог из себя выдавить, — Какие тогда замечания? — Тебе нужно играть более уверенно, — она поправила очки, — давай дальше. В очередной раз Риндо почувствовал себя изнасилованным после специальности. Он не верил своим ушам и ушел далеко в свои мысли, даже не заметив, как добрался до дома. Этот день закончился. Риндо вошел в дом и, закрыв за собой дверь, медленно сполз по ней, зарываясь руками в волосы и сжав их. Рана все еще не было дома. Не было никого, кто мог бы сейчас ему помочь. Он на негнущихся ногах поплелся в ванную и взглянул на свое отражение. «В кого я превратился? Безобразие». Окатив лицо холодной водой, Риндо вновь взглянул на свое отражение. Синяки под глазами, впалые скулы, белокурые волосы потеряли свой блеск и были похожи на солому, а лицо стало болезненно бледного цвета. По щекам предательски покатились слезы. Нет, не потому что он плакса и неженка. Он был зол. На себя. Риндо грубым движением смахнул с лица непрошеные слезы и вновь умылся, проведя мокрой рукой по волосам, зачесывая их назад. От злости он брызнул водой на зеркало, словно хотел отвести наваждение и не видеть “это безобразие” в отражении. «Я устал». Он стянул с себя футболку и кинул ее куда-то в сторону. Все также на негнущихся ногах он дошел до кровати и трупом упал на нее и, спрятав лицо в подушках, неистово закричал. Риндо решил подремать, прежде чем снова сесть заниматься за инструмент. Сон никак не шел. В голове как мантра звучали слова Фудзико-сенсей: «Хорошо, но все еще не идеально». Да пропади оно все пропадом! Риндо не мог остановить слезы как бы он не пытался, они предательски стекали по щекам, оставляя мокрые следы на подушке. «Слабак». Риндо заставил себя встать с кровати. Он ничего не добьется, если продолжит лежать на кровати и плакать от своей беспомощности. Сев за инструмент, он разыгрался парочкой несложных этюдов и открыл ноты своей выпускной программы. На глаза попалась прелюдия и фуга соль минор. Юноша с трудом сдержал порыв разорвать эти ноты в клочья. Шостакович не виноват. Никто не виноват. «Я виноват». И все же он поставил ноты перед собой, с каждым тактом чувствуя этот противный ком в горле все сильнее и сильнее. Не доиграв до конца, Риндо закрыл руками лицо и заревел со страшной силой. «Бездарь». Он поднял взгляд на ноты и снова положил руки на клавиши инструмента, продолжая заниматься.