Мы любим театр

В гримёрке тепло. Мягкий свет из окон преломляется на тысячи маленьких светлячков и нежно заливает собой всё пространство вокруг. Пахнет летом, пылью и беззаботной юностью. — Вот нахрена ты это делаешь, Эймонд? Мне теперь со стояком играть всю пьесу, б-бля, а если увидит кто? — Люцерис неуверенно пытается достать руку Эймонда из-под джинсов, но передумывает, осторожно прикасается рукой к подбородку партнёра и медленно тянет к себе. — Я вообще-то голодный, как лев на водопое. Мы век не виделись. — Ммм, соскучился я, когда уже там твои экзамены закончатся? — Эймонд нежно гладит большим пальцем уголок рта Люцериса и наклоняется для поцелуя. — Трахнул бы тебя прямо здесь. — Актёрам подготовиться, через пять минут выходим на сцену, Лиса и Журавль, постановка для детей, — дверь открылась, и в комнату ворвался строгий прокуренный голос режиссёра пьесы, мисс Элис Боттом. Оглядев двух прижавшихся друг к другу молодых людей, леди добавила, — живо, блять. Спорить никто не стал, потому что все знали: мисс Элис своим голосом может не только разогнать толпу гопников у подъезда, но и взорвать нейтронную бомбу. Ходили слухи, что в молодости она отсосала не то Спилбергу, не то Скорсезе, но карьера в Голливуде у неё не задалась, и вот теперь она руководит местечковым театром в небольшом городке под Лондоном. В любом случае, умирать молодым никто не хотел, поэтому взяв реквизит с полки — куклу Лисы и Журавля — юные таланты направились из гримёрки в сторону сцены. *** — Лиса Патрикеевна, проходи, милая, отведай моего угощеньица. — Люк левой рукой умело управлял своим Журавлем, двигая им вдоль сцены, а правой — интенсивно налаживал в паху у своего партнёра по пьесе. Напряжение за сценой росло, словно сиськи у Памелы Андерсон, Эймонд закатывал глаз, часто дышал, но руку не убирал. — Ух, эм, чёрт. Да. Да. Да. Даааа. Спасибо, Журавлик, давно я не ела твоих дивных кушаний, — рука Люка осторожно провела где-то внизу живота и Эймонд готов был поклясться, что все волоски на его теле поднялись, как по команде прапорщика в четыре часа утра. Разом. — Бл... Упс. А что это? Что такое ты приготовил? — Сварил мет. — Может, мёд? — заржал с первых рядов мужчина с грубым голосом. — Может, и мёд, — согласился Люцерис, неуклюже расстёгивая одной рукой ремень Эймонда — у нас тут метталоварный цех... — Может, помочь? — не унимался мужик, ему явно нравилось направление, в котором двинулся сюжет. — А почему ты положил еду в узкий кувшин, милый Журавлик? — низким хриплым голосом сказал Эймонд, — мой ротик не достает до дна. Немедленно прекрати, — намного тише добавил он, — иначе я... не отвечаю за себя. — Просто у тебя очень маленький рот, Лиса. Надо его растянуть. Тогда в него войдёт много еды. — Глядя прямо в глаза Эймонду, медленно проговорил Люк. — Посмотри на мой, он вполне успешно справляется с задачей. — Люк ловко засунул голову Журавля в узкий кувшин, демонстрируя хорошее владение оральными мышцами. — Ну и хобот у него, — заметил кто-то в зале, — засосёт и не подавится. — Пхх, — рука Люка справилась с ремнём, довольно резво скользнула под штаны и схватила Эймонда за яйцо, отчего тот неожиданно громко выдохнул — Трахни меня... головой об асфальт, но я не готова есть это дерьмо. — Ты назвала мою еду дерьмом, Лиса? Это после стольких лет дружбы? Я вообще-то у Оливера учился готовить, все крылышки себе ободрал, пока осваивал искусство быстрой дроч... шинковки капусты, словно печатный станок работал, блин. Жри, не выёживайся. — Мне определённо нравится постановка, — взгоготнул тот же мужской голос в зале. — Лучше порки вениками в общественной бане. — Вы охуели? — голос мисс Боттом материализовался откуда-то сбоку сцены, однако ей не удалось совладать с ним, и фраза получилась чересчур громкой. — Что означает слово «охуели»? — спросил какой-то ребёнок у мамы. Молодая мать, у которой резко заблокировало все жёсткие диски в системе, натужно пыталась вылепить poker face. Фейс краснел, дёргался, пытаясь собраться в нейтральное выражение, но накладные ресницы часто-часто дёргались, словно Лобода в эпилептическом припадке, и ответить ничего вразумительного она не смогла. Что ж, театр должен воспитывать культуру в зрителях, и он воспитал: обсценная лексика — тоже часть языка, ею табуировались древние свадебные обряды. Жаль, что мать ребёнка так глубоко в историю обрядовой словесности не углублялась, поэтому она предпочла притвориться немой. Фраза получилась громкой, а значит, её нужно было отработать. Её величество «импровизация» вошла в чат, минуты чистого творчества потекли, словно воришки из грушевого сада, после того, как им в задницу полоснули из ружья с солью. — Я услышала какой-то странный звук, Журавль. Что это было? — наивно спросила Лиса-Эймонд. — Мне показалось, будто ветер прошумел в листве деревьев или пропели диковинные птицы в саду, — парировал Люк, прекрасно понимая, что их ждёт кислый, как лайм в заднице, разговор с худруком. Голос режиссёра Элис удачнее было бы сравнить со звуком ракетного комплекса Тополь М, чем с диковинной птицей, но отуманенный встречей с любимым мозг Люцериса отказывался придумывать другие синонимичные варианты. — Зайдите ко мне после представления. Оба, — гораздо тише сказала пожилая леди, и тихо покинула место за сценой. В зале продолжал веселиться пьяный мужик, дети рассеянно хлопали глазами, а молодых дарований ждала анальная расправа. *** Атмосфэра в кабинете директора пьесы напоминала трактор Беларусь среди детских игрушек: такая же твёрдая, большая и нелепая. Мисс Боттом сидела, поджав губы и молчала вот уже десять минут, периодически постукивая пальцами по столешнице. Молодые люди топтались у двери, рассматривая носки своих ботинок и тяжёлые портьеры на окнах. — Уволит к хуям, — подумал Люк, когда Элис наконец открыла рот. — А сейчас, фраера, цирковые номера! Может, объясните, коллеги, как детская постановка про Лису и Журавля превратилась в порно-спектакль столь низкосортного качества? Вот ты, — сказала она, сверкнув глазами в сторону Эймонда — разве так стонут от удовольствия? Так резаный бегемот орирует, когда не смог поесть в саванне. Или где они там живут? — А ты! — сказала она Люку, — принц датский, другого времени вздрочнуть ему не нашёл? (Вообще-то нет, они не видели друг друга уже три дня и сильно соскучились, однако такое объяснение прокатило бы где-нибудь в Парламенте Гамбии или Руанды, но не в кабинете мисс Элис). Актёры молчали, лишь шея Люка медленно стала покрываться розовыми пятнами от ключиц до кончиков ушей. — Что за идиотские звуки вы издавали? Разве так выглядит стон? А ну, Ромео, изобрази стон, — указала она пальцем в сторону Эймонда. — Почему я? Я не... не могу, мисс Боттом, простите нас, — Эймонд прикрыл глаз и быстро начал потирать пальцы друг об друга. — Головка от хуя. То есть перед залом в триста зрителей ты мог, а перед своим худруком не можешь. Какой ты нахуй актер тогда? Начинай стонать, я сказала... Или уволю. — Простите, Элис, этого больше не повторится, — Люк встрял в разговор, хотя его никто не просил. — Конечно, не повторится, потому что я вышвырну вас из театра, если вы сейчас же, сию минуту не покажете мне настоящую страсть. Валяйте! Show must go on. Следующие полчаса уборщица имела удовольствие слушать доносящиеся из-под дверей кабинета директора театра смесь разнообразных горловых звуков и любопытных фраз: — Не верю. Стонем интенсивнее! Ещё интенсивнее! — По-твоему, так кричат от вожделения? — Ты сейчас серьёзно? Я не возбудилась! У меня не потеплело в паху. Не захотелось мне тебя трахнуть. Сделай так, чтобы захотелось. — Станиславский вас на хую вертел! — Ты даже бомжа с помойки не возбудишь так. Господи, за что мне это? — Да если б меня под такой аккомпанемент имели, я б осталась фригидной до скончания веков. — Открывай шире рот, Люк, я не слышу твоего желания. — Не напрягай челюсть, Эймонд, как ты собрался туда засунуть член?   — Господи, мисс Боттом, да поняли мы всё! — Заткнись. Даже Байдена хочется трахнуть сильнее, чем тебя! — Серьёзно? Это была похоть? У меня кошка рожает сексуальнее. — Да если бы я так томилась от любви, меня бы муж бросил на третий день брака, а не на пятнадцатый. *** Покрасневшие и уставшие, словно боксёры после 12 раундов боя, актёры выкатились из кабинета директора в сторону курилки. — Пиздец какой-то, — Люк несколько раз пытался вытрясти из зажигалки огонь, но напряжённые пальцы плохо его слушались, и спасительный психолог-никотин никак не мог выйти, словно сторож детского сада после запоя на работу. — Мисс Боттом сейчас сказала бы, что "ты не можешь завести даже сигарету, не то что меня". Ребята несколько секунд смотрели друг на друга, потом Люцерис медленно начал сползать по стене, давясь приступами плохо контролируемого смеха. — На хуй иди, — сквозь слёзы сказал Люк, — к кому поедем? К тебе или ко мне? — Ко мне. Ну всё, гатовь жопу. — Она всегда готова. — Я же палкой, это больно. — Зачем ты называешь свой прекрасный член палкой? Итак. У нас новая игра? Давай тогда заедем в "Fetish Freak", там по промокоду "НЕПИЗДИМНЕСУКА" третья игрушка бесплатно. Берём? — Лично у меня глотка от стонов болит. Миледи умеет работать с голосовым аппаратом актёрского состава театра. Сегодня мои голосовые связки собрали вещи и, кажется, переехали жить к маме. — Ну. Их надо хорошенько промассировать, — заметил Люцерис, — но тебе ужасно повезло. Опытный массажист сегодня свободен, полон сил и готов помочь своему родственнику справиться с недомоганием.