К тебе, через 10 000 лет

Год 2 000. Это круг

      Наслоение одного на другое. Тугие мысли — на катушку черепной коробки, вязкие вдохи — к болоту легких. Ритмично-беспорядочные алгоритмы — логарифмом к логарифму. Так сложной, некрасивой и животной вязью наматывается разрядка. Долгое и сонливое, уже тянет на боковую, уже и скучно, и неинтересно, но процесс идет неумолимым естественным механизмом. Последний толчок —       и они в новом временном промежутке. Это уже привычно. Привычно заходить под науськивания Астарот во временную воронку, привычно лететь и лететь, камнем, ко дну, — а потом смотреть, где оказались.       Утро. Тяжелое, волглое утро. Под ними и столицей Сумеру — расстояния лесов, испускающих предрассветную туманку влаги. Пахнет выпечкой и болезнью — еще никто не проснулся.       Дорога. Мощеная, уходящая вверх, вверх, вверх. Им приходится, преодолевая усталость и желание спать, карабкаться вверх по улочкам Сумеру — здесь еще не сохнет роса. В воздухе висит ненавязчивая прохлада.       Храм Сурастаны. Им кажется, что уж лучше бы Астарот снова предстала им в качестве торговки на рынке. Чтобы смотреть, как рот некрасиво шелудит семечки, слизывает шершавым языком шелуху и — плюется, плюется.       Астарот. Такая же, как всегда — никакая. Без лица — у нее нет своего лица — смотрит совестливо. Как будто укрыта зеленой вуалью. От зеленого тошнит.       — Как всегда?       — Как всегда, — выдавливают они.       В голове туман.       Когда пространство вокруг начинает таять и смениться другим — Астарот вдруг поворачивает голову и смотрит. Прямо, убийственно прямо. Что-то внутри их — его — разбивается на осколки.

— Не могу отметить, Хайтам, как славно ты слился с состоянием Кавеха. Почти одно лицо. Можешь не выкобениваться — просто слейся окончательно. Никакого «они». Я рада, что, пусть и не могу повлиять на просмотр тобой воспоминаний Кавеха, имею право также насладиться этим зрелищем. Умник, гений смотрит на то, что не способен постигнуть. Ты не подумай, нет. Всё не будет так просто.

— Есть такое ужасное свойство. Не памяти. Не мозга. Времени. Оно искривляет то, что до того казалось правильным, ровным, нужным. Счастье при первом просмотре пьесы — омрачает красками осознания ее бездарности. Гордость за собственное творение превращается в стыд. Хайтам, — она обращается к нему. Нечетко, слабым шорохом шевелится его личность, почти расплывшаяся в ее зеркалах, осколках чашки и всего-всего-всего, что составляет его существо. Астарот взывает: — Это нормально. Просто помни — сейчас ты покинул привычные рамки времени. Ты там, где форма не властна.

Форма не властна.

Сцена первая. Цикл 2 000.

      Ирминсуль. Гудением обволакиваются корни, медленно трепещут цифры, строки, коды. Здесь хочется утихнуть, присмиреть. И нежный свет крапает тихонько: как ваниль, как бисера всплеск. Священное место. Сильное место.       Кавех отходит от Ирминсуля осторожно: словно боится дернуться — вдруг спровоцирует, вдруг прогонит эту дымку восторга перед чем-то великим. Вездесущие ветви прожорливо поглощают время, место и людей. Фиксируется процесс всего существующего в мире. Кавех едва ли смеет шелохнуться, его движения смазанные и кроткие. Когда он протягивает, совместно с другой, маленькой, руку, воспоминания отдаются ему неохотно. Другая, маленькая рука едва ли достает до его локтя. Нахида-Астарот. Буднично, привычно она передает ему часть силы, и Кавех чувствует, что наполняется чем-то глубоко погрешным: тем, что неправильно, чего не заслужил, будучи обычным смертным. Не туда зашел. Он протягивает руку к мелькающим обрывкам картинок.       Данные. Память. Добрые люди. Застолье. Сворованная капсула знаний, взрыв в Академии. Идея о проникновении в штаб литабов. Жизнь там, люди, люди, люди.       Все они — исчезают под натиском силы. Той неправильной, не принадлежащей ему силы. Он удалил те воспоминания, которые ему мешали. Но оставил те, что нужны. Кто он такой, чего хочет. Почему находится здесь.       Всё просто.       — Ты доволен?       Нахида-Астарот, Астарот-Нахида. Кавеху странно глядеть. На всё это. Кто он? Он — в одеяниях Пустынника, исковеркан под чужой маской. Он стоит в пространстве Ирминсуля, объятый священным, как будто нереальным светом. Заточил в тело своего Архонта дьявола во плоти. Он — результат работы множества людей. Всех этих знакомых и следующим своим притворным целям существ, которые стали ему друзьями навеки. На-ве-ки.       И дьявол еще спрашивает, доволен ли он.       — Конечно, нет, — хмыкает она. — Иногда я сама сомневаюсь, помнишь ли ты, зачем обрек себя на подобную участь.       Закрыть глаза. Кавех закрывает глаза, чувствуя, как в голове воцаряется оглушающая пустота: та память о последних пяти годах жизни. Так прекрасно пропадает. Очищает. Дает умиротворение.       — Удивительно, что ты до сих пор помнишь свое имя, помнишь, кто ты. Стирать себе память каждые пять лет, кроме ключевых событий, чтобы не сойти с ума, — разве это не есть безумие?       Ему не по себе. Ему думается, что лучше бы прекратить это всё. Измывательство над собой. Он устал, но почему устал — не помнит. Бережное изъятие надоевших воспоминаний спасает как надо.       Но хочется, сильно хочется забыть всё то, о чем вещает бог.       — …но это не столь важно. У тебя впереди еще попытки и попытки.       Несколько секунд они смотрят, как короткие блики, остаточные блестки стертых воспоминаний парят в воздухе. Несчастье тает, счастье забывается. Напоследок они искажаются: одни превращаются в театральное представление, другие — в обрывок момента спокойствия настоящего, замершего в будущем, третьи — меняют главного героя, наблюдающее лицо. Их форма искажается, а потом они исчезают.       Затихло.       Заповедное древо разливает свет. Нет сил думать, нет возможности посмотреть назад и сказать, в какой момент Кавех пошел не туда. Ему нашептывает пространство: идти куда-то. Идти.       Астарот-Нахида поднимает руку и вдруг говорит:       — Стой.       Кавех останавливается. Устало оборачивается.       — Стандартная процедура после стирания памяти. Ты сам просил ее проводить. Скажи, зачем ты живешь?       — Чтобы пережить еще восемь тысяч циклов и встретиться наконец с аль-Хайтамом.

— Сцена вторая. Цикл 2 000.

      На застолье восхода двухтысячного цикла Кавех собрал всех: Тигнари и Сайно, Фарузан и Коллеи. В конце концов только они и составили его основной круг, с которым он был готов пройти и огонь, и воду, и медные трубы. С которым он сотворит в конце очередного цикла изуверский ритуал, содрав по скальпу с каждого. Всё ради исполнения хотелки Астарот.       — У меня проблема, Кавех: мы с Тигнари сойтись не можем, — на каждом застолье говорит Сайно, когда Тигнари отходит. Он налегает на столешницу, сцепив руки в замок; на тыльной стороне локтя зависает кусочек подсушенного риса. Кавех слышит это две тысячи раз, ни один из которых не помнит.       — У меня проблема, Кавех: меня Сайно донимает, — продолжает мысль Тигнари, когда Сайно отправляется за новой порцией карри. В таверне потушили свечи, чтобы зал торжественно осветил золотистый закат. Слышали эту шарманку уже две тысячи раз.       — У меня проблема, Кавех: мне одиноко, — запускает новый раунд жалоб Фарузан. Тарелки и чашки, рюмки и бокалы, салаты, супы, бирьяни; коробки сока — сгрудились на столе единым организмом, образовали собой великую массу добротной встречи. Слы-ша-л. Уже слышал.       — У меня проблема, Кавех: я не знаю, кем мне быть дальше, — завершает марафон Коллеи. И теперь не важно, как пахнет здесь потом, спиртом и душистыми благовониями, нет смысла смотреть на дымку множеств кальянов под потолком; не надо находиться здесь. Кавех уже слышал, уже всё знает.       Следующий тур заводит снова Сайно:       — Я уезжаю в командировку.       — Круто, Сайно, — говорит Кавех.       — Я не знаю, когда вернусь. — Слышит Кавех от Сайно, складывая и раскладывая растения, горшки. Дом, который ему придется покинуть из-за Дори. Он раскладывает и передает их Тигнари в таверне.       — Здорово, Сайно, — говорит Тигнари.       — Как грустно, Сайно, — говорит Коллеи.       — Удачи, Сайно, — говорит Фарузан.       — Мне не хватает данных исследований, чтобы продвинуться дальше.       Потом Сайно говорит, что одна группировка Пустынников в последние дни зачастила с налетами на исследовательские караваны Академии, и с ними надо срочно что-то делать. Потом, много позже Сайно вскользь упомянет, что дело состояло не только в нападках на караваны, но и в посягательствах на некую капсулу знаний, строго охраняемую самим Дендро Архонтом.       — Они, Сайно, тебя обманывают, — говорит Кавех. — В одиночку ты не справишься. Правду тебе говорю.       — Нет, я смогу.       — Да-т, ты не сможешь.       И так по кругу. И так каждый день.       После застолья, когда горшки, рисы, радужные розы и тугой дух кальяна уходят, Кавех расплачивается с хозяином в одиночку. Хозяин за жирным прилавком принимает мору, пробует на зуб и, удостоверяясь в подделке, говорит:       — Вот… так ты и будешь жить. До скончания веков. А что дальше будет — пес его знает.       — Ты знаешь всё, — устало напоминает Кавех.       — Нет, не всё. Если бы знала, то давно бы гуляла по просторам Тейвата без всех этих вертихвостых ритуалов.       — Только не говори, что предлагаешь найти способ свободно впустить тебя в мир. О да, и тогда ты, конечно же, избавишь нас с Хайтамом от своего проклятья, — усмехается Кавех, сгребая на прилавок целый мешок поддельных монет.       Астарот молчала.       Мешочек вдруг дрогнул, упал. Кавех переспросил:       — Ведь не так?.. Не так же?

— На двухтысячный год заточения во временной петле Кавех впервые получил подсказку от настырного бога: она обратила его внимание на любопытный и до того бесконечно ускользаемый факт. Его добрый друг Сайно уезжал в командировку во всех случаях, кроме того единственного года, когда с Кавехом в цикле находился аль-Хайтам. Что-то загадочное было в этом, подумал в тот момент Кавех, что-то аномальное и определенно ключевое.

— Ключ к ним. К концу их многовековой Истории. Она стара, как мир: злой бог, жаждущий сделать злое зло, и безнадежно влюбленные, которым не суждено быть вместе. Однако их История тем и отлична, что не могла определиться, чем ей быть. Оттого ее форма ломалась, как карточный домик, и топталась на месте, кружась в вечном вальсе.

Сцена три. Цикл 2 000.

      Кавех в Лесу Авидья. Хрупкое восприятие через воспоминание: не усмотреть и не увидеть. Не проглядеть и не прочувствовать насыщенность всеобъемлющих стволов деревьев, тропическую суету и жару, жару, жару. Влажность воздуха: 80% — показывали импортные гигрометры из Фонтейна, сложно барабанили пальцы по столу с приборами и срезами ткани окружающей флоры.       Тигнари взволнованно перебегал из одного угла в другой. Со стопками бумаг: роняя попутно то исследование аэрации почв при чрезмерных ливневых осадках, то фантиковый мусор — с загулов с Сайно. Кавеху только и оставалось, что смотреть, как он беспокойно мечется, взрывая сколько-нибудь значимые пожитки.       Из-за полога тянуло сладостью готовящейся пахлавы, и громко смеялись отдыхающие лесные дозорные. Трещали птицы. «Нет, Тигнари, ты только подумай, — говорил тогда Кавех и барабанил по столу. — По какой причине активизировались Пустынники, за которыми охотится Сайно?» А Тигнари терпеливо отвечал: «Меня с работы вот-вот попрут!» Или почти терпеливо.       С секунды на секунду, пока не соберется комиссия по увольнению, чтобы предоставить ей материалы по делу об отсутствии на рабочем месте в течение двух недель. С секунды на секунду — зайдет Фарузан, проворчит нечто целесообразно-осмысленное о дуростях молодого поколения и как опасно баловаться дурью вместо работы. Осмысленно. С минуты на минуту — и Тигнари пойдет на ковер, бить земные поклоны, а Фарузан останется и будет потирать бока по какой-то негласной старческой привычке, хотя они у нее вовсе не будут болеть. А неровные осколки кривых времен отобразят только детский визг заехавших на экскурсию детей и монохромный вальс частичек света на пятнистом папоротнике — когда Кавех бросит случайный взгляд в прореху потолочных листьев.       Это блаженно-блаженственно. Его окружают хорошие люди. За стеной доброго дома, в котором его, несмотря на затруднения в личной жизни, принял Тигнари, резвились дети, ходили красивые и умные люди. Говорили, правда, одно и то же и делали чаще всего те же вещи, что и всегда, но все равно: лощеные, счастливые. Довольные. Кавеха угощали чудесной пахлавой, обильно пропитанной сиропом, и Фарузан по секрету говорила: «В чертогах Академии, говорят, в самом сердце лаборантских и кафедр, хранится сейф. В нем — капсулы знаний, и вход туда строжайше запрещен. Однако некто уже в который раз пытается обойти охранную систему Архонта. Он почти пробрался к самому хранилищу. А самое ужасное — к тому…» Она осеклась. «К чему?» Фарузан задумчиво катала в руках нити пахлавы, пожевывала щеку. И было так тепло и покойно всем членам тела, сосуды ширились в комфортной комнатной температуре. Светило солнце, в единении текла жизнь. «К зеркалу».       Когда Кавех плыл домой, тихой сапой разливались медовые запахи нуги и халвы: лесные дозорные, желая порадовать экскурсию детишек, вовсю готовили гостинцы, и клекотали наперебой птицы. Хорошие люди, красивые люди. Щедрые друзья, за милую душу готовые отдать тебе последнюю нитку, слаженно-мягко качающиеся листья пальм на чуть уловимом ветру — и всё так разливанно, мирно.       В заводях, рассекая речную гладь шпилем крошечной лодчонки, — Кавех много думал. В сущности, он хорошо живет. По итогу — жизнь прекрасна.

— Сцена три возвещала о грянувших на Кавеха тревогах: неужели он забыл тебя, аль-Хайтам? А может, его более чем устроила новая размеренная и спокойная жизнь в стройной гармонии с самим собой и собственным проклятием? Возможно. Дальше.

Интермедия. Сцена четыре. Цикл 2 000.

      …18 числа N-ого месяца года Y на бульварах города Сумеру возлежит знатная ученая дама. На уродливой скамейке посреди сезонной муссонной слякоти. Она едва-едва приподнимет слабую грудь под цветастым палантином. Мокрая и больная, распятая недавним разводом мужа на дом и деньги. Брошенная всеми. Этот мутный облик бывшего человека — он скоро сгинет в водовороте жизни и растворится в круговороте смерти. Простое лицо в толпе.       Ее медленно чахнущий трупик, развороченный вытекающими телесными жидкостями, терпко ароматизирующий гаснущими тканями; порочная кожа. Простая бездомная в агонии. И взгляд, направленный в самый верх. Там человек незримо прокрадется в ночи. Безбрежно черной с многочисленным жемчугом звезд, скрытых в тучах, он постарается слиться с ней, образовать с той единое целое. Вместе с человеком проберется к стенам Академии бесплотным духом — Архонт.       Единственный свидетель. Архонт и человек остановятся. С мшистых ветвей дерева просочится влага, между босых пальцев ног набухнет холодная вода. Ботинки промокнут. С плеча человека спадет полотняная сумка — обычная, с такой ходит любой уважающий себя сумерец на рынок. Звякнет застежка; с возвышающихся позади шпилей башен будет литься лазурный свет — окрашивая внутренности сумки в серебристо-лунный отлив. Бутылек хлороформа. Веревка. Простейшая пороховая бомба. Отмычки.       Короткий обмен кивками. Они готовы.       Последний свидетель преступления, которому не суждено остаться в живых. Перед разверзающими пастями забвения ее зрение усилится, обострившись до предела, и она, комок тряпок и гнили, — вонь — протянет руку лучику спасения. Зеленому. Глаз Бога незнакомца засияет, заискрится: не вспыхнет. Изумрудный огонек задохнется в сером, стелющемся поперек ливне — и пропадет в изчерна-синей мгле. Никого нет. Никто не спустится помочь. Прости-прощай, не пропадай.       Тоненькие пальчики, пропитавшиеся дождевой водой и грязью, сожмут стопку бумаг. Разработки, которые никогда не увидят свет. Исследование, убитое на корню. По их расплывающимся чернилам прочертит линию слеза. Но линии не станет: так же скоро, как не станет и стены Академии, под благой и зловонной тенью которой умрет она. Злая ночь, нехорошая ночь. В ней всё индигово-темно, мутно. В вечерних ресторанах, в дешевых балаганах — везде разом загорятся огни тысячей свечей. Злобно оскалятся обезьяны внутри — взрыв! взрыв! В Академии теракт! Затанцуют, завоют обезьяны пред ее гаснущим взором. Умирать не больно, когда никто не видит. Мокрые камни и блестящий мрамор отразят черное небо, косой и темный блеск их нарушится плеском, шорохом, возней — ногами. Они пробегут с носилками, на них — мелькнут охранники; заскрипит, завоет Древо, и всё так громко, живо возбухнет. Живет!.. Пусть не она — так мир живет!..       Забьются в висках тревожные дафы: бу-бу-бум, бу-бу-бум! Стянет жилку на виске — значит, не совсем мертва. Но стянет мерзко, ползя к темени, и скажет жилка: бу-бум-бум, бум-бум-бу! Низким, трубным и барабанистым звучанием — как племенное родовое чрево изрыгнет из себя глотающий, жадный вдох. Осталось жизни: на три, на два, на один глотка. И тогда с потухшего шпиля Академии спрыгнет желтый ангел, зажав в руках полотняную сумку. Звякнет застежка: в ее нутре пропадет изысканно украшенный предмет. Не капсула ли? Не знает… Ток по нервным зрительным узлам вяло, уныло скользнет — устал. Не в его воле будет осветить тусклые очертания: горящих в зарницах луж, тьмы и ливня, сгорбленного и одинокого человека. Никаких загадочных духов, абсолютная пустота там, где представлялся Архонт. Закрутятся, завертятся черты, лица, светы, глазные яблоки и зрачки — глянут прощально туда, где представлялся человек, сжимающий родные, словно дети, промокшие листы. Опустится занавес, заглохнут дафы. Наступит благотворное ничего. Грязная вонючая рука рассыплет потемневшую бумагу, так и стукнется о мокрый камень бульварной мостовой. «На бис» никто не крикнет. А человек, взмахнув накидкой, двинется прочь.       Погибла.

— Наш маленький фарс обращается в тоску зеленую. Ее сложнее, труднее, закрученнее смотреть. Упрощение? Увольте! Крайнее осложнение. Форма воспоминаний меняется, искажается. Чем больше их, чем глубже ты падаешь — тем сложнее становится. Потому, дабы скрасить последующую сцену, — пьеса.

— Сцена пять. Цикл 2 000. Вашему вниманию: «Particeps criminis».

«Particeps criminis»

Трагикомедия в трех действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

      Кавех, скучающий подстрекатель.       Сайно, гнусный злодей.       Тигнари, козырный хитрец.       Коллеи, скрытая Немезида.       Фарузан, пестующая закопанные надежды.       Астарот, под знаменем Нахиды.       Дети, во славу бога.       Большой вождь.       Первый ребенок.       Второй ребенок.       Матры.       Член литабов 1.       Член литабов 2.       Стражник, прислуга.       Действие происходит в доме Кавеха, Оазисе Собека и штабе племени литабов. Первое действие происходит спустя день после теракта в Академии, между первым и вторым действием разница в неделю, между вторым и третьи — порядка месяца.

Действие первое

      Главный зал дома Кавеха. Видны завешанные картины и сложенные горкою коробки. Все еще идет ливень, в комнатах темно и неприятно. «Сырая рухлядь», — слышна ругань строителей на улицах. Город взбудоражен недавними событиями, отчего сам дом Кавеха кажется удивительно покойным. В дальнем углу стоят Мехрак и полотняная сумка, из последней исходит едва слышное гудение.       Кавех лежит на диване и лениво перелистывает чертежи. Входят взволнованный Сайно и матры.       Сайно. Разрази меня Алый король! Четыре тысячи метров туда и четыре тысячи метров обратно — и ради чего? Академия в огне.       Кавех (зевая). Полно, полно. Когда-то и меня дернули из командировки. Было раз, значит, после восстания…       Сайно (матрам). Обыщите всё. Весь — вы слышите? — весь район переверните. Вверх дном, так, сяк и стопой об косяк — позарез, но найдите капсулу!       Матры неуверенно расходятся по сцене, вяло перетряхивая кринки, книжные полки и кадки с растениями.       Кавех. Брось полыхать, от тебя скоро искры пойдут. (Выглядывает из-за чертежей, присвистывает.) Гляди-ка, уже пошли.       Сайно (гневно ходит взад-вперёд*). А ты бы в каких ощущениях был, если бы у тебя из-под носа вывели ключевой объект защиты в деле по, на минуточку, террористам? *Примечание постановщику: создать в сцене спецэффект разлетающихся искр поможет пусковая машина или установленная в костюме актера хлопушка, выстреливающая краткой очередью через равномерные промежутки времени.       Кавех (безразлично). Пожалуй, что так. Да пусть попробуют разобраться в устройстве работы капсулы — околеют.       Сайно. Тем и плохо — они знают!       Сайно выразительно охает, осознав, что сказал лишнего. Отворачивается и, громко топая, отходит к правой половине сцены. Кавех роняет чертежи, приподнимаясь на диване. Матры замирают, слышатся перешептывания. С улицы — грохот, крики, где-то девушка минорно напевает: «Горе мое — ты и радость нетленная, Брат мой в судьбе первородного слова».       Кавех. Та-а-ак. А с этого момента поподробнее.       Сайно. Не обязан.       Кавех. Ан нет. Слово не пернатое. Выкладывай как на духу: где был, откуда знаешь?       Сайно (рассерженно поднимает чертежи). Говорю, не обязан, — не понимает! (Быстро просматривает чертежи, зачитывает.) «Как взломать капсулу знаний об Архонте времени… попытка номер один: неудача, попытка номер два: провал…»       Кавех. Упс, не то. (Подскакивает, забирает бумаги, всучивает Сайно другие. Ложится обратно.) Тю ты — не обязан! Я, быть может, мог бы и помочь…       Сайно (передразнивая). «С делом государственной важности». Так и бегу, роняю тапки.       Кавех. Оп-па. Мажешь ты, друг, сильно. Очень сильно. Глянул бы в бумажки — там, говорят, мультики показывают.       Сайно (морщась и бегло зачитывая бумаги). Мультики, мультики — мне, Кавех, не до мультиков и не до этого… хождения вокруг да около. Не восприми да глубоко. Тут намедни исследовательница скончалась, а она единственная занималась… ну, культурой молодчиков, за которыми я бегаю уж месяц какой.       Кавех. Продолжай, продолжай… (Осторожно встает с дивана и крадется к Сайно.)       Сайно. Как занималась — так и кончилась. И разработки ее кецлайну под хвост.       Кавех. Слушаю… (Подкрадывается за спину, стоит на изготовке.)       Сайно (отвлеченно, полностью поглощен чтением). А мне… вот… Они нужны. Я же… сколько времени пытался… пробраться в тыл к этим… чертям. Да не мог… без понимания их этой… философии… (Хмурится и перечитывает еще раз, приближая к себе бумагу.)       С улицы: «Мы разминулись одной вселенною И во вселенной мы встретились снова». Сайно с восторженным «А!» оборачивается, Кавех всплескивает руками и зеркально отвечает: «А!» Сайно с испуганным «А-а!» при виде Кавеха отшатывается. Кавех вновь зеркалит: «А-а!» Матры наблюдают с явственным недоумением.       Сайно (радостно хватая Кавеха за плечи). Друг! Всего один вопрос: откуда ты их взял? Как ты нашел ее исследования?       Кавех (также хватая Сайно за плечи). Друг! Есть вещи, о которых при всем желании я и…       Сайно. Нет, постой! Ничего не говори. Молчание — золото. Я сейчас же возьмусь за разработку плана по внедрению в племя литабов!       Отбегает к боковым дверям в комнаты, вновь пыща искрами. Одна неудачно попадает на крупную грибницу в кадке. Матры поспешно сбегаются к грибу, тушат его попавшимися под руку подушками и коврами.       Кавех! Я перед тобой в вечном долгу!       Уходит.       Кавех. Погодь же! Возьми меня с собой!.. Ай, проехали.       Девушка поет: «В небе цветешь ты, как божие деревце, Я же путем пролетаю безвестным…» Стучат телеги. Входит Тигнари в полном вооружении: лук, походный плащ, защитная повязка.       Тигнари. Кавех, мне нужна твоя помощь.       Кавех (вяло). Ну не проходной двор ли?.. (Вздыхает и берет из его рук плащ и лук). Садись уж. Уволили поди?       Тигнари. Секунду. (Матрам.) А вы что уши греете? А ну — шагом марш отсюда!       Уходят, подозрительно оглядываясь на сумку.       Тигнари. Оказия! (Садится на бумаги.) Вот уж точно: не понос, так золотуха.       Кавех. Значит, уволили.       Тигнари. Нет же, нет! Не путай понятия «Уже уволили» и «Пока не уволили». Если бы не этот Сайно… тьфу ты, поперек горла стоит.       Кавех (нервно дергая тетиву лука). Ты это… тут, помимо матр, еще кое-кто…       Тигнари. Тс-с… молчи лучше, просто молчи. Пустой треп — что грязь. Послушай меня, не отвернись. (Наклоняясь.) Так вот, о Сайно…       В задних комнатах слышно копошение.       Дело одно появилось. Уговориться я смог. Так, чтобы с лесных стражей не поперли.       Кавех. Черный конвертик?..       Тигнари. Я кто, по-твоему? Совсем? (Крутит пальцем у виска.) Не-ет, у меня идея качественнее пришла. Многократно. Помнишь же наставника моего?       Кавех кивает. С беспокойством оглядывается на задние комнаты.       На него вышел буквально только что. А сейчас вся Академия — никак улей разворошенный. Грызня идет: кто ловче капсулу отыщет, тот пуще гонорар получит. Наставник-то не молодеет, зато во мне силы хоть куда.       Кавех (скучающе натягивая лук). Дай-ка угадаю: тебе тоже надобно проникнуть в племя литабов?       Тигнари. Ты опять меня за психа держишь? Нет, конечно, нет! Хочу призвать в наш мир Бога.       Пальцы Кавеха срываются с тетивы, Тигнари вскрикивает. Ударная сила натяжения отдает в лук, тот с громким треском ломается.       Тигнари (вскакивая). Двадцать два несчастья!       Кавех. Какого Бога? Как призвать? И ты говоришь, не спятил! И к чему была эта преамбула с гонками за капсулой?       Тигнари (убито, садится к треснутому луку). Это Фарузан… Фарузан хотела к тебе обратиться… финансирование получить. Лук… сколько круток на него копил…       Кавех. К дьяволу лук! Одно скажи: что задумал?       Тигнари. Не я… наставник. По городу прошел слух о содержании капсулы. Думаешь, кто-то действительно, как миленький, побежит сдавать Академии тайны возвращения во времени?       Кавех (бормочет). Какое еще возвращение во времени? Мне же говорили, что там зеркало…       Пауза.       Тигнари. Зеркало, да. Не суть важно. Важно вот что: меня наставник просил ритуал провести.       Копошение в комнатах нарастает.       Проверить, так сказать, эмпирически… Звучит, конечно, претенциозно: «Призвать Бога» — однако, я уверен, нет там никакой информации дельной. Проведем эксперимент по-быстрому и…       Кавех. А точно ли это наставник твой задумал?       Сайно (почти в дверях). Кавех, я придумал, как проникнуть в племя!       Тигнари (шепотом, пригибается). А этот что здесь забыл?       Кавех (тоже шепотом). Уши надо было чистить.       Тигнари. Выставь, выставь!       Сайно (из-за дверей, напевая). «Не на что больше мне в мире надеяться, Жду и надеюсь на встречу с чудесным».       Кавех. Да как я тебе это сделаю? (Оглядывается и смотрит на диван.) Прячься!       Тигнари ныряет под диван. Входит Сайно навеселе, с ведром сажи. Останавливается перед полотняной сумкой.       Кавех. Это еще что? (Указывает на ведро.)       Сайно. Материалы для Коллеи.       Кавех. Чего?       Сайно. Того. Будет у нас засланным казачком. Видишь ли, согласно имеющимся у меня данным, литабы ищут детей. Одаренных детей. Желательно Пустынников. И — вот же гремучий случай, — судя по этим бумагам, они собирают детей для воспитания себе подобных ученых. Ради достижения своих целей.       Кавех (незаметно сгребая ногой остатки лука). Весело… А ты каким боком туда попадешь?       Пауза.       Сайно. Секрет фирмы.       Сайно отворачивается и вдохновенно принимается кружиться по залу. Из-под дивана высовывается рука Тигнари и быстро затаскивает себе остатки лука.       Кавех (мнется). Слуша-ай.       Сайно (кружась). Слушаю-с.       Кавех. Помнишь, ты упомянул как-то, что находишься отныне у меня в долгу.       Сайно. «Больше меня ни о чем не расспрашивай, Я пролетаю спасенною высью».       Кавех. У тебя есть шанс погасить его.       Сайно (в сторону). Хм, кого-то в этом плане не хватает.       Кавех. Как насчет того, чтобы взять меня с собой, а?       Сайно. А?       Сайно хлестко спотыкается о сумку и падает, оказываясь на одном уровне с подножием дивана. Из сумки между тем выкатывается капсула.       Сайно. А-а!       Тигнари (из-под дивана). А-а!       Кавех (в сторону). Цирк с конями…       Тигнари сконфуженно выползает из-под дивана. Сайно с выражением невыносимой радости сжимает его плечи.       Сайно. Вот кого не хватало!       Тигнари. Ты всё слышал?       Сайно. Что слышал?       Кавех (в сторону). Он всё слышал…       Сайно (Кавеху). А ты давай, перестань Мехрака кидать где попало. Совсем уже… распоясались. (Ногой загоняет капсулу обратно в сумку.)       Пауза.       Кавех (выдыхая). Так ты… возьмешь меня с собой?       Тигнари. Не меня!       Сайно (напыжившись). Всех возьму. Пригодитесь. (Встает посреди зала, вызывает копье и гордо поднимает его над головой. Свет — на него). Вперед же! Отправимся в самые потаенные глубины человеческого сознания, окунемся же в глубочайшие омуты зверских ритуалов, и вытащим же — вытащим — самую суть, самое золото и платину наших стенаний! Капсула знаний — ты и только ты снова будешь нашей! Вперед! Туда! Вперед! В бездну! Всё! (Выставляет вперед руку.)       Кавех. Вперед! Туда! Вперед! В бездну! Всё! (Кладет свою на руку Сайно.)       Тигнари. А отказаться можно?       Кавех и Сайно (вместе). Нет! (Кладут поверх своих его.)       Все вместе (взмахивая руками). Вперед! Туда! Вперед! В бездну! Всё!

Занавес

      Из-под занавеса выкатывается плохо уложенная капсула.

Действие второе

      Глубокая ночь — луна почти в зените. Пустыня. Местонахождение — оазис Собека.       Позади возвышаются декорации гробницы Дешрета и Дюн. Свет — рассеянный, с колосниковых конструкций, приглушенный — призван повторить ощущение лунного сияния. На сцене: укатанная гужевая повозка, устланная соломой, орудиями и прочим скарбом; кибитка, запряженная яками; кострище, вокруг которого хлопочут Сайно и Фарузан. Герои, кроме Сайно, переодеты как Пустынники. Тигнари втирает в кожу сажу из кострища, Кавех перебирает из кусков ткани подходящий для наглазной повязки. Неподалеку от них, по диагонали, стоит деревянная, наскоро сколоченная подставка, на ней — шахматная доска. Тигнари играет за черных, Кавех — за белых. Софиты некоторое время беспорядочно высвечивают из тьмы каждого из присутствующих. Затем — замирают.       На авансцену выходит Коллеи с молитвословом в руке. Прожекторы направляются на нее.       Коллеи (осматриваясь, с чувством). «Мирская жизнь… состоит из трех дней!» (Подбегает к Фарузан, обнимает со спины.) «Что же касается вчерашнего дня, то он прошел вместе с тем, что было в нем». (Поворачивается к Сайно, дает ему огниво. Отходит к повозке, роется. Достает оттуда ведро сажи из первого действия и с почтением подает Тигнари.) «Что же касается завтрашнего дня, то, быть может, ты не застанешь его». (Подходит к Кавеху. Печально.) «Что же касается сегодняшнего дня… то он принадлежит тебе. Так совершай дела в нем».       Свет вновь переключается с колосниковых конструкций. Поднимается Фарузан, отряхивая платье.       Фарузан. Милая, не обязательно же зубрить всю книжку. Брось бяку, мозги хламом забьешь.       Коллеи. Что вы! Что вы, что вы! Это — дело важное. Я столько нового узнаю, вы бы только знали!       Кавех. Конь на B3.       Сайно (возится с огнивом). Полезное, полезное. Бишь как высекет глаголом — так те аж штаны от счастья потеряют. Примут без задней мысли. (Тигнари.) Не хватит нам пламени для сигнального огня. Не увидят.       Тигнари. Реакцию перегрузки вызови. Пешка на E5.       Сайно. Полетать, что ль, приспичило?       Кавех. Ладья на F3.       Фарузан (взволнованно). Нет, нет, нет и еще раз — нет! Никаких взрывов в мою смену! Закончим с миссией — а там хоть Храм Сурастаны взрывайте. Но сейчас извольте вести себя прилично. (Вздыхает.) Боязно мне — в лоно врага злейшего идем. Не теми, кто мы есть, чужой жизнью притворяться будем. Не так, совсем не так поступки добрые совершаться должны. Где же это видано? Сердце отдаем не труду, работе и любови своей — а шкафам со скелетами. Строим себе баррикады, штопаем костюмы, вешаем маски: не чтобы с человеком другим, братом своим, мочь разговаривать, а чтобы врать мастаками были.       Коллеи (обнимает молитвослов). А я — нет! Не боюсь! Ни тютельки! Представьте? Весь страх, всю скромность как рукой сняло и отбило! Сколь много интересного и удивительного увидим мы — сердце мое чует, и оттого что чует — поет! Глядите же: вокруг песка — валом, бесплодные земли простираются впереди, а я… (Хватает горсть песка и рассыпает по воздуху.) Одой о весне дышу.       Пауза.       Тигнари. Твоя пешка на H5 бита.       Кавех. А вот это ты зря. (Делает ход конем.)       Сайно (бросает огниво и плюет). Достало. Сами припрутся.       Коллеи. «Положим, я эгоист. Положим, есть в вас что-то внеземное, не от мира сего. Но не иначе, как через час, пройдет в вас ваша же уникальность — и вы растворитесь пред ликом толпы». (Отходит, декламируя молитвослов.)       Пауза.       В пустыне — мертвенная тишина. Ни звука. Еле слышно Фарузан вздыхает чему-то, смотря в небо. На заднике пирамид призрачно-зыбкие, перебежками слоняются чьи-то тени. Члены литабов взволнованно носятся по сцене, как будто ищут кого-то. Герои их не видят, как члены литабов — их.       Скучают.       Из кибитки доносится стук и копошение.       Тигнари. Что это?       Кавех. Позвольте проверить. Фарузан, подмени меня на шашках. (Отходит.)       Фарузан (пересаживаясь). Какие это тебе шашки, невежда. Фи, молодежь: сами не знают, во что играют.       Тигнари. Слон на A6. (Кисло.) Положительно не верю, что придет хоть кто-нибудь.       Сайно. Ой ли?       Кавех настороженно крадется к кибитке. Заглядывает внутрь.       Тигнари. Именно. Ну скажи, стали бы террористы верить их заклятому недругу? Стала бы добыча доверять охотнику?       Издалека доносится вой, похожий на волчий.       Фарузан. Ауф.       Сайно. Не балду же я гонял столько месяцев. Как-то, так-то да пробился.       Тигнари. На тебе и маскировки нет!       Фарузан. Ферзь на D3.       Сайно. Слышал такую поговорку: связи рулят миром?       Тигнари. Сам же и придумал. (В сторону.) Актер погорелого театра.       Сайно. Я так-то многое узнал. Не без помощи Кавеха, так-то, и с подключением собственных сил. Так-то.       Фарузан. Ферзь на C4. (Аккуратно сбивает черную пешку на С5.) А я верю Сайно. Интуицию не пропьешь.       Тигнари. Не про интуицию речь — про сами знания.       Сайно (вновь берет огниво, гневливо дергает его). Хорошо! Будут тебе знания. Что ты хочешь услышать?       Кавех (выглядывает из кибитки, недоуменно чешет голову). Экая идея в голове крутится. Помнится, ты обмолвился: племени этому известно, как капсулку открыть.       Сайно (угрюмо). Было дело.       Шорох из кибитки нарастает. Кавех заходит за нее, оставаясь в зоне зрения зрителей.       Фарузан (вытягиваясь). Ну? Ну так ну? Валяй уже, чего куксишься?       Тигнари. Слово не пернатое — вылетит не…       Сайно (заталкивая ему в руки огниво). Жди от волка толка! Ладно… (Поворачивается к вдохновенно декламирующей Коллеи.) У них порядки особливые. Это вам не кучка бастардов и отребья — на философии, видите ли, зиждутся. Для них вся жизнь построена на капсуле, на идолопоклонстве божку их дикому: говорят, мол, есть временная богиня, которую ни убиться, ни пробиться как надо к нам притащить. Сделает мир лучше, говорят.       Из кибитки появляется Астарот в облике Нахиды. Шикает, зажимает рот готовому закричать Кавеху и указывает на Сайно.       И философия их такая, мудреная: якобы все мы есть отражение чего-то большего, определенно великого и куда более значимого. Говорят, видим мы — отражая лишь виденное, ощущаем — лишь апеллируя уже ощутимым, и книгу читаем — образы и символы, отражения, — считываем, как машинка — код, а что за кодом и символами стоит, самую суть, исток всего сущего — не в силах мы углядеть, говорят-то. Из отражений мир состоит и отражениями же дышит.       Тигнари (задумчиво и легко высекая искру). И да только бог укажет нам истинный путь… Как имманентно.       Фарузан (ставя черного слона на D6). И что же, что? Нешто отгадали-то, как божка их жуткого вытащить?       Астарот высовывается из-за кибитки, грозно показывая фигу. Кавех затаскивает ее обратно.       Сайно. Отгадали. (Умно.) Знаете же, что служит передатчиком между, так сказать, отражением и, собственно говоря, тем, что оно отражает?       Коллеи (вдалеке). «…Нет никакого сомнения, что Бог способен создать всё то, что я способен воспринимать… я никогда не считал, будто он не может создать какие-то вещи, за исключением тех случаев, когда мне что-то мешало воспринимать эти вещи ясно».       Тигнари (дергая ухом, крадется в направлении кибитки). Не… знаем… (В сторону.) Непорядок будто там-то…       Астарот (убирает руку Кавеха). Слушаешь? Запоминай. Узнаешь, как капсулу открыть, — вытащишь и меня следом надобно. Останусь я здесь, в Тейвате, в теле своем, — от проклятия освободишься и Хайтам твой также.       Кавех. А цена? Цена какая за то?       Сайно. Верно! Не иначе, как зеркало, им нужно.       Фарузан (отодвигает черного ферзя на Е6). Придурошные, точно.       Тигнари (подслушивая, эхом). Точно…       Сайно. Но вы погождите еще! Я ж-то запамятовал предупредить. Когда нас примут, обязуйтесь соблюдать правила местные.       Астарот. Цена? Когда это она тебя волновала? Тем более… (Медленно обходит его кругом.) Чем тебе уже не сущее благословение — иметь самого Архонта времени в товарищах?       Фарузан (ставит белого ферзя перед черным королем). Шах.       Тигнари (выпрыгивая). Мат!       Астарот и Кавех (вместе). Ах!       Сайно. У них есть три «никогда не». Первое! (Взмахивает повязкой и надевает на Фарузан.) Никогда не снимай повязь — в очах наших нет истины, ибо очи наши умеют лишь отражать.       Тигнари. Значит… вот оно, значит, как… (Надвигаясь.) Вот… что ты… скрывался так…       Сайно. Второе! (Приводит за руку декламирующую Коллеи и прикладывает палец к губам.) Никогда не перечь предводителю — ибо вождю нашему известен путь к истине.       Кавех. Стоп машина! Я могу всё объяснить…       Астарот (голосом Нахиды). Умозрей же, отрок, личность человече пред тобой стоящего.       Сайно. И третье — самое важное! (Подбегает к Тигнари, вдохновенно касается его спины.)       Пауза.       …Никогда не оставляй включенную газовую конфорку без присмотра.       Тигнари (раздраженно стряхивая Сайно). Могу я к вам присоединиться?       Кавех. Чего?       Астарот. Чего? В смысле… ожидаемо.       Входят члены литабов.       Член литабов 1. Здравия желаем. Товарищ… (Сдержанно смотрит в записную книжку.) Товарищ Сикамбр на месте?       Член литабов 2 (кричит с самокруткой во рту). Чтоб вас черти драли! Три часа пустыню обнюхивали — не-е-е, дудки нам. Как провалились, олухи!       Сайно (оборачивая повязку, подает руку). Да, да, это я.       Член литабов 2. Костер сигнальный обучись разводить! Дебень хренов.       Сайно. Несомненно.       Член литабов 1 (пожимает руку). Премного благодарны. (К Коллеи.) А это ребенок нам обещанный, я так понимаю-с?       Коллеи (солдатиком). Ave Deus sive Natura!       Член литабов 2. Волками от отчаяния выли! Вол-ка-ми!       Член литабов 1. Grazie. Ее берём. А остальных…       Член литабов 1 окидывает всех внимательным взглядом. Астарот незаметно скрывается за кибиткой. Кавех, Тигнари и Фарузан выпячивают груди колесом и настороженно жмурятся.       Пауза.       Член литабов 1. …берём на испытательный срок. Товарищу Сикамбру грех не довериться. Проследуйте за нами.       Уходит.       Член литабов 2 (скалясь, уходит). Собирайте манатки. И попы мажьте вазелином: будет вам сладкая жизнь.       Все выдыхают. Неуверенно смотрят друг на друга, в глазах каждого — вера и упрямство. По очереди, мелкими шажками, уходят. Коллеи на ходу бормочет молитвослов, Кавех угрюмо следует за Тигнари, а Фарузан потерянно осматривается, идя в одиночестве.       На сцене никого не остается. Прожекторы направляются на шахматную доску и тлеющий костер. Выходит Астарот. Оглядывает в тишине зал. Садится и сгребает с доски все фигуры, кроме двух ферзей, двух слонов и черного короля.       Астарот (зрителям). Я жду. Знаю и жду. Скучно мне, господа. Вынуждена я ждать, когда линии реальностей ваших пленок соприкоснутся. И когда вы увидите самих себя: одного — навеки живого, второго — настоящего и забывшего самую суть собственной смерти.       Крутит в руке белого короля, не ставя на доску. Костер пускает несколько искр; тухнет.       Астарот. Пат.       Крошит в труху белого короля.

Занавес

Действие третье

      Крошечная неотапливаемая клеть штаба литабов, в глубине Дюны Пиршеств. Внутри — на редкость пусто, не обставлено; типичных руин эпохи царя Дешрета нет. Помещение явно нечасто используется, из предметов присутствуют только: дровня, строительный мусор, большое железное ведро с сажей из первого действия — стоящие справа, и небольшая газовая плита с подключенной канистрой, грязная тумба, занавеска, прикрывающая некое пространство, — слева*. За дровней находится дверь во внутренние помещения. Из глубины сцены исходит приглушенный свет, затемнения в зале нет. *Примечание актеру: обязательно занять положение, при котором развязка не доставила бы физических повреждений. Учесть!       За дверью доносится смутный шум.       Голос Тигнари. Ну Кавех! Ну! Окстись, прислушайся ко мне!..       Голос Кавеха. Ишь ты, шельма, поберегись!.. Всё покоя не найдешь? Я ему раз говорю — он не понимает.       Голос Тигнари. Сейчас! Здесь — в укромном месте, обсудим!       Голос Кавеха. Я ему два говорю — он не понимает.       Голос Тигнари. Я не понимаю!       Снова возня, шорохи, среди которых прорываются восклики: «Сюда», «Ай ты!», «Вот те раз!» Чуть погодя входит Тигнари, волоча Кавеха. У Кавеха при себе сума с овощами.       Кавех. Тьфу! Затащил-таки. На кой?       Тигнари. Пардоньте. Тут пусто — тут и поговорим.       Кавех. Не нашел места лучше, окромя как племени, поклоняющемуся самому Архонту времени! Пойду я…       Тигнари. Сидь! Зачем тебе выходить к ним, к этим? Гоняют понапрасну по ерунде, мести полы ставят да в неведении держат. Как прислугу. К ним и то с большим пиететом!       Кавех. Брось пургу гнать, не всё так плохо.       Входит прислуга. Протяжно шмыгает носом и бросает к ногам Кавеха вторую суму. Тот отпрыгивает — попало в самый палец.       Прислуга. Нате. И супа сваргань, зелененький.       Исчезает в дверях.       Кавех (потирая больной палец). «Зе-ле-не-нь-кий» — а сам-то цвета темноты негра в жо…       Тигнари. Во-о-от! (Хватает сумы и движется к плите.) Ты — готовишь. Я — помогаю. Ты — слушаешь. Я — говорю.       Кавех. И ладно! Все равно не буду слушать. (Производит махинации с овощами и кастрюлей, зажигает плиту.) Флаг тебе в руки.       Тигнари (становится рядом). Обстояло дело так… наставника как-то черт дернул во времени вернуться. Горе такое: был у него друг — хороший, что надо, за таким в огонь и в воду не жалко. И славно бы жили они себе, не тужили, да только у друга свои планы явились… Приударить он вздумал. Не за наставником, упаси Архонты: за девицей одной. И тогда-то пошло-поехало по накатанной. Пили, буянились, рогами бодались — толку-то? Нету… Пошла их дружба вековая под откос — а всё из-за чего?       Кавех. Женщины…       Тигнари. Мужчины…       Кавех (подавая из сумы курицу, с кислым видом). На-ка, разделай. Полегчает.       Тигнари (с курицей). Какова печаль! Какая драма! Наставник смотрел, как уходят в Лету их чудесные с другом года — и он понимал, как хотел вернуть их обратно. Тогда, когда трава была зеленее, вода свежее, цветы ярче и птицы голосистее! Тогда, когда с другом дела обстоялись ясными и безоблачными, никаких сложностей, недомолвок… вопросов к себе — не надо думать, что да как. И думается: вернуться бы тогда, отмотать время назад. Будь на то хоть бы микроскопическая надежда, каков жалкий пшик, — на день вернуться назад. День — прожить, прожить…       Кавех. Стоит ли оно того? Много хочет твой наставник.       Тигнари. Много. Кабы не зажрался. Но разве иногда, чтобы смело глянуть в вежды будущего, не надо ли помянуть прошлое?       Кавех (тоскливо). Я что прошлого, что будущего давно уже знать не знаю — за твои слова не ручаюсь.       Тигнари. То-то же. Не понять тебе чувств наставника! (Драматично бросает курицу в кастрюлю.)       Ставят суп на огонь, Кавех кидает последние овощи и закрывает крышку. Задумывается. Из-за двери в помещения слышатся приглушенные переклички, звоны, крики: «Пароли и явки! Сообщите им пароли и явки!»       Тигнари. Ну? И?..       Кавех. Не трожь супа. (В раздумьях отходит к дровне). Тигнари! Ты же друг мне? Так позволь поделиться с тобою болью души моей. Представь такую вещь: ты болен. Долго, сильно, глубоко болен. Беспросветная тьма окружает тебя вокруг и около, и нет из нее выхода — нет. Боль, страх и ожидание — любимые спутники жизни теперь. И единственное твое спасение, лучик света, — в… скажем, кокаине. Да, пусть он будет аллегорией моей панацеи. Вот ты принимаешь его — принимаешь — питаешься им и забываешься, но от унылой обыденности жизни тебя его чудесный порошок не спасает. Еженощно лежа у окна в перинах, ты вынужден наблюдать чудовищно однообразный вид из окон своей квартиры: как люди ходят, торгуют, спешат и блекнут. Каково б тебе было?       Тигнари (усмехаясь). Но позволь, Кавех, ты пребываешь в здравии.       Кавех. Отложим реальность — возьмись за представление. Итак, ты тяжелобольной, прикованный к койке, — вынужден наблюдать за миром из-за гардины. И вдруг — о чудо! — ты получаешь шанс выйти из дому, присоединиться к прохожим и стать частью них же. Правда, блажи нет: плата за то — заражение собственной болезнью людей иных, возможно, торговля дозами того же кокаина, что принимаешь ты. На твоем пороге стоит дядя серый кардинал, протягивает две таблетки: чахнуть в квартире или заставлять чахнуть других. Что бы ты выбрал?       Тигнари (заглядывая под крышку кастрюли). Ну-ну, к чему столько радикализма? Мир ведь не биполярен. Найди компромисс: выйди на улицу в санитарном костюме.       Кавех. Именно! Вернуть наставника твоего назад во времени мне совесть не позволит — зато дать ему альтернативу вполне… вполне… Как насчет, скажем, перенесения личности из прошлого в настоящее? Конечно, не без посредства не самых приятных процедур — и вообще, поколеблем моральные устои мы ох как знатно, однако, однако… (Подмечает, бросается и щелкает Тигнари по рукам.) Ку-у-уда-а-а под закрытую кастрюлю?       Тигнари. Да брось, я просто посмотреть, как идет!       Входит прислуга.       Прислуга. Товарищи! Проследуйте за мной для получения новых паролей. Зачитываю… (Уходя.) Предпоследние даты каждого девятого, десятого и одиннадцатого месяцев — «У попа была собака»…       Кавех (уходя следом). Ему сказали не открывать — он открывает.       Тигнари. Да понял я, понял! Показывай альтернативу свою лучше! (Уходит.)       Прислуга (из-за двери). Последние даты пятого, седьмого и восьмого месяцев — «Искусство быть обманутым»…       Кавех (из-за двери). Ему сказали не открывать — он открывает…       Голоса постепенно исчезают. Ненадолго воцаряется молчание: шум в помещениях все еще отдаленно стоит, но едва ли слышен. Булькает в кастрюле. Чуть погодя появляются легкие шепотки. Детские. Они движутся с неумолимой скоростью к клети. Вскоре появляются дети, первый ребенок, второй ребенок и вместе с ними Коллеи. Осторожно озираются, крадутся внутрь на цыпочках.       Дети (шепотом, встают в хоровод). У попа была собака,       Он ее любил,       Она съела кусок мяса,       Он ее убил.       Первый ребенок (вскакивая в центр круга). И в ямку закопал       И надпись написал:       Второй ребенок (громче, в хороводе). «У попа была собака,       Он ее любил»…       Пауза. Смотрят на Коллеи.       Коллеи (замявшись). Она возвела очи горе…       Он… он ее… добил.       Дети переглядываются, несколько странно смотрят на нее. Затем разверзаются смехом.       Первый ребенок (вытирая слезу). Ох-хей, Змея, такой уморы редко где услышишь. Только если от тебя. «Она съела кусок мяса, Он ее убил, В землю закопал, Надпись написал». Ну ты что, не знаешь, чой ли?       Коллеи. Н-не знаю…       Второй ребенок. Не дави ты так. В долгу мы у нее. За то, что привела сюда, от стражников улизнуть помогла. Сдержим обещание — расскажем о себе. А сейчас…       Дети (восторженно сдергивают повязки). Снимаем маски!!!       Повязки падают на пол, все сдержанно ликуют: гладят друг друга, ощупывают свободные лица, смотрят в глаза — с непосредственностью, какой бывает только у тех детей, которым долго ограничивают свободу. Постепенно рассеиваются по клети, каждый благодарит Коллеи. Где-то собираются отдельные группки, хороводы, расстилают бумажку с нарисованными классиками. Вокруг Коллеи остаются только первый ребенок и второй.       Второй ребенок. Каково тебе у нас?       Коллеи. Нравится! Безумно нравится! Столько людей: новых, интересных, ровесников паче. И со всеми что играть, что болтать можно. Понимающие, заботливые… как знала, что люди добрые попадутся! Сердце чуяло!       Из группы детей выбегает маленький ребенок. Подходит к Коллеи, играет с ней в ладушки. Напевают:       Ладушки, ладушки,       Где были? — У вождя-дедушки.       Что ели? — Супчику.       Что пили? — Наливочку.       Супчика масленького,       Наливочки сладенько,       Дедушки злобленького       Съели мы!       Попили, поели,       Штабчику захватили,       На бутылку стражей посадили,       Посадили, посмеяли       И дальше играться поскакали!       Ребенок обнимает Коллеи и, смеясь, отходит.       Первый ребенок (нетерпеливо). Как же надоели! Маски то, маски сё — а о нас когда подумают? Кожа уже чешется носить их. И эти дурацкие правила и ограничения… учиться не пойми зачем, зубрить теории не пойми для чего — надоели!       Второй ребенок. Как — зачем? Для высшей цели…       Первый ребенок (передразнивая). «Вы-с-ша-я це-ль». Плевал я на нее! От мамки свалить просто хотел, а вот куда — хоть на край света. Но не в эту дыру же…       Второй ребенок. Да ты уж определись куда.       Коллеи. Почему хотел? Ненамного ты младше меня. С мамой жить — чем плохо?       Первый ребенок. А-а-а, так вон оно чего тебе невмочь расспросить было: вынюхиваешь, видно. Али досье на нас составляешь.       Второй ребенок (пиная его в бок). Тише ты. Будь человеком — благодаря кому мы здесь.       Коллеи. Н-нет! Упаси Архонты, нет! И в мыслях не было никакого досье!       Первый ребенок. Да ну?       Коллеи. Да! Я же просто… недавно у вас, так мало знаю… боязно мне тут. Страшно: как чужая среди своих…       Первый ребенок. Не съедим же! Ха-ха! (Ёжится под взглядом второго.) Ну чой это я… не документ же гос важности храню. Чего таить, попал я сюда намеренно. С маман жизнь в тягость шла. Не любила она меня… Совсем…       Коллеи. Как же не любила? Разве есть матери, которые детей своих не любят?       Первый ребенок. А вот и есть! Ты, по глазам вижу, везучая у нас, тяжбы не видала: когда тело элеазарчик съедает, жить-двигаться не дает. Детства лишает, такая падла. Да на счастье пропала, чешуечки ее отпадать взялись. Но не было ж раньше разумения, что уйдет болячка, отцепится от нас, як клещ. Вот и лечили нас медициной, значится, народной. И все по-разному: кого припарочками, кого дохтурами в лабраториях. Всяко лечили, ни один родитель чадо свое не оставлял. А моя — оставила! Так я от нее и сбежал сюда, чтоб не повадно было.       Второй ребенок (вздыхая). Ничего она тебя не оставляла, не выдумывай. Просто отказывалась лечить.       Первый ребенок. Прямо-таки услужила! Чем бездействие не преступление?       Второй ребенок. Потому и отказывалась: не существовало никакой панацеи волшебной, что излечила бы всех разом. Моя тоже: сдала сюда, надеялась, вернут во времени обратно да от болезни упекут. Не нашли. А когда пришла меня возвращать, я — отказался. Уж больно понравилось мне здесь. Люди идут: куда-то, к чему-то, но идут. Чувствуешь собственную значимость, общее неравнодушие!.. Я служу на благо общества, собираюсь сделать открытие хлеще Академии пресловутой — прорвать саму ткань пространства и времени!.. Не хочу в деревню родную идти и каким-то там столяром потомственным быть; это — ниже моей судьбы!       Первый ребенок. Ага, а старика-вождя также свергнуть хочешь.       Второй ребенок. Потому что дурак он никудышный!       Первый и второй ребенок пререкаются, пока Коллеи сидит — тиха и неподвижна. Постепенно свет смещается на нее, с каждой секундой становится всё ярче и ярче, затемняя окружение. На фоне с нарастающим гвалтом дети пересказывают притчи.       Дети (тихим хором). Однажды поздно вечером один старик вернулся домой из торговой галереи… «Ну, что купил?» — спросили его друзья. И старик открыл свою кулемку. «Варенец просроченный, тыквенное семя отшелушенное, бидон сыворотки, рыбьи хрящики, сухарики, боярышника плоды, сверток свиного жира обезжиренного, творог 2%, фитнес-крекеры, луковые шелушки, собачий ворс, гниль по скидке и маленечко пи-и-и-и…       Свет — ярче, ярче, ярче. Первый и второй ребенок замирают, как поставленные на паузу, дети — тоже.       Дети. …и-и-и-ив…       Единственным живым героем на сцене остается Коллеи: медленно сжимает зубы, кулаки до крови. Свет нестерпимо ярок.       Дети. …ва-а-а-а-а-а…       Прожекторы на секунду переключаются на красный — резко гаснут. Свет возвращается в обычный режим. Герои вновь двигаются, как раньше. Коллеи улыбается.       Коллеи. Вот как? Вам не нужны родители?..       Первый ребенок (напыжившись). Точно. Без них обойдемся. Устроим здесь свое детское царство и будем жить так, как захочется.       Второй ребенок. Скажем больше: все мы когда-то захворали той или иной болячкой, или показали недюжий талант, или вошли в неугодность семье. Так и попали сюда.       Дети (слева, эхом). Мы все.       Дети (справа, эхом). Все мы.       Коллеи. Ясно…       Задумчиво проходится среди играющих детей и разбросанных повязок, не смотря ни на кого. У кипящей кастрюли достает из-под плаща молитвослов, внимательно листает, делает шаг и — поскальзывается. Книга опрокидывает кастрюлю с громким звоном, тот долго висит в воздухе. Дети в ужасе замирают. Ждут.       За дверью доносится яростный топот.       Второй ребенок. Быстро! Надевайте маски!       Все второпях натягивают повязки, многие не в силах завязать. Вдруг заходят стражник, Большой вождь и Сайно.       Большой вождь. Чувствительно приветствую, юниоры.       Стражник. Ах вот вы где, поганцы! (Заворачивает рукава, надвигается.) Вас-то штаб весь… ищу-свищу…       Большой вождь. Постойте, товарищ. Не судите строго — дети, однако ж. Препроводите их, будьте добры, в классы. Профком даст на них характеристику, когда придет время.       Стражник. Но повязки, вождь, повязки!.. Не приведи Астарот, они еще и вас за спиной обкладывали почем зря: два «никогда не» нарушили!       Большой вождь (натянуто улыбаясь, протягивает первому ребенку упавшую повязку). Когда придет время, товарищ… когда придет время. Ну же, бегите на уроки.       Первый ребенок хмуро смотрит на повязку. Сплевывает, недовольно берет и, толкая плечом Большого вождя, убегает прочь. За ним неуверенно подтягиваются остальные дети, подталкиваемые копьем стражника. Коллеи выходит последней. Проходя мимо Сайно, на секунду оборачивается, хочет что-то сказать, но скоро вновь мрачнеет и уходит.       На сцене — Большой вождь и Сайно. Большой вождь со скепсисом подходит к опрокинутой кастрюле.       Пауза.       Большой вождь (со смешком). Гляньте-ка, Сикамбр. Кое-кто нарушил у нас третье «никогда не». Не ваши ли это товарищи? Намедни и девчонку новенькую заметил среди ребят…       Сайно. Если это так, то весьма прискорбно. (Всполошившись.) Вы их покараете?       Большой вождь. Что вы, товарищ, не изверг же я сущий. Вообще, товарищ, я склонен думать, что немедленное наказание за нарушение правила — это не педагогично. Человек не кобыла; бьешь розгой по морде — не примет. Кабы не восстал. Напротив, товарищ, людям необходимо напоминать, что правила не для красоты написаны — а кровью. Как этого достичь, спрашивается? (С ухмылкой смотрит на занавеску.) Дать им на собственной шкуре ощутить последствия обдуманных решений. И на то у нас уже выделены особые ресурсы.       Сайно. Хотелось бы поинтересоваться, но, боюсь, как бы не аукнулось мне мое любопытство.       Большой вождь. Как всегда, сообразительны, Сикамбр.       Сайно. Оставьте условности. Наедине ни к чему псевдонимы.       Большой вождь (серьезнее. Оставляет кастрюлю и увеличивает подачу газа). Пожалуй. Поговорим о деле и о ваших союзниках.       Сайно. Недовольны?       Большой вождь. Не то чтобы. Девчонки справляются что надо, а парнишки… в некотором роде бесполезны. К тому же, насколько понимаю, они не приемлют содержание наших поставок.       Сайно. Увы. Однако, ежели позволите, я могу попробовать им всё…       Большой вождь (отстраняя бледной рукой). Не заморачивайтесь. Ради драгоценного сотрудничества готов и потерпеть.       Сайно (подвигая ведро с сажей). Покрасьте руку. Иначе заподозрят.       Большой вождь. Бросьте! Болваны и без того во мне души не чают! Только дети, черти прозорливые, скумекали неладное. Но ничего, ничего… скоро мы достигнем своего. (Смотрит в начищенные бока ведра, как в отражение.)       Пауза.       Большой вождь. А все же, товарищ генерал, не делаем мы ничего плохого.       Сайно. Не делаем.       Большой вождь. Не делаем потому, что и поступки наши продиктованы не нами — а какой-то высшей силой, сложной перипетией судьбы, развитием телесным и умственным, авторитетами нашими. И те — продукт влияния других продуктов… Что же за зеркальная ловушка, в которую мы попали, и как из нее выбраться, если не через разрыв между теми, внешними богами, и нами?..       Сайно. Увольте… вы вновь за старое.       Большой вождь. Товарищ мой неосведомленный! Послушайте же. Вам дана уникальная возможность, одна на миллион, исследовать вопрос, способный переменить всё наше представление о мире. Послушайте же. Моя теория существования некоего промежуточного пространства между отражением и тем, что оно отражает, где способно находиться неограниченное количество времени тело человека, не умирая, но и не живя, однозначно потрясет научное сообщество! По сути говоря, если предположить, что сознание может быть совершенно изолировано от тела путем той самой зеркальной ловушки, в которую нас запирают силы высшие и нам неподвластные, тогда мы приходим к объяснению самой материи, из коей соткано наше бытие!..       Сайно (нетерпеливо). Потрясающе. К сожалению, предпочитаю вопросам «почему?» вопрос «как?» Как насчет того, чтобы поговорить об упомянутой вами Гоморры?       Большой вождь. Действительно. Ваша коллега… Фарузан, кажется, — уже изучила вопрос? Где она?       Сайно (щурясь к двери). Уже здесь.       Появляется Фарузан. Сайно указывает на нее пальцем.       Сайно. Вон стоит, на пригорочке.       Фарузан. Опять эти ваши цитирования… никуда уже без них не можете. (Вкладывает в руки Большого вождя свитки, отходит на середину сцены.) Итак, свитки и древние руны проглядела. Мой вердикт — описанный зал действительно есть.       Сайно. Где?       Большой вождь. Всё перелопатили — нет.       Фарузан. Пока нет. Закавыка вот в чем: эфемерно оно и проявляется лишь после создания некоего Содома. Уж не знаю, каким местом вы переводили. Видите? ᨑᨙᨅᨗᨀᨂᨗᨈᨙ и ᨈᨙᨑᨙᨅᨗᨀᨂᨗ — различны. Причем в вашей же библиотеке хранится нужный словарь. Неумехи.       Большой вождь (бегло просматривает свитки). И… где же найти Содом?       Фарузан (хорохорясь). Не где, а как! Как: судя по записям, божок ваш исполнит желание и проявит Содом только как только вы угодите ему — вселите его в чужое тело.       Сайно. Вот оно как…       Большой вождь. Как оно вот…       Сайно и Большой вождь собираются вокруг свитка, приглушенными голосами обмениваясь комментариями. За обсуждением совершенно забывают о Фарузан. Свет резко переключается на центр сцены. Фарузан с непроницаемым лицом смотрит на зрителей и вздыхает.       Фарузан. И вот — про меня вновь забыли. Как тряпичная кукла, ношусь я по волнам самозабвенного времени и не знаю, куда пойти. Ни там, в пропитанных теплом, добром и благодатною влагою тропиках, ни здесь, кровавом оплоте зла и притаившихся змей, — нигде мне нет места. И кажется, что только я и я видим сущность их слов: исчезла из них правда, плетутся козни. Мы, столь долго пребываемые вместе, не видим друг друга, не слышим, не говорим — а лишь имитируем разговоры. И если у других — других! — козни идут из душ их, из постоянного, химического и повторяемого, тупого взаимодействия, наши — от отсутствия связи между нами же. Не соединены мы ничем, не соединены мы никак — и потому считаем, что творить всё, что сердце нашему заблагорассудится, разумно.       Пауза.       Пусть так. Пусть! И вовсе мне неважно, что из этого выйдет. Поплыву по течению, подчинюсь общей массе: тоже начну преследовать исключительно свои цели! Но как же пусто, грустно и одиноко мне здесь… хоть бери и бейся о стенку. Никому не нужна, рудимент и осколок прошлого… (Простирает руки вверх.) И как удачно, что именно мне выпала возможность переводить тексты древних секретов варварских племен. И как удачно, что сам вождь племени безоговорочно доверяет мне.       Замирает. Свет медленно перемещается с Фарузан на смотрящих на нее Большого вождя и Сайно.       Большой вождь. Она же в курсе, что мы всё слышим?       Сайно. Не обрывайте монолог.       Большой вождь (потянул носом). Поздно пить минеральные воды. Пахнет уже. Идемте.       Тихо уходят. Фарузан некоторое время пылко двигает руками в собственном ритме, играющем у нее в голове, затем — движется прочь. Шум за дверью наконец стихает.       Три минуты полного молчания*.       *Примечание режиссеру: авторское видение сценариста для достижения большего катарсиса.       Надвигается тьма. Прожекторы тухнут. В полном молчании на сцену выходят Астарот и Кавех.       Пауза.       Кавех. Тебя устраивает затея?       Астарот (со смешком). Оригинально ты решил разнообразить рутину.       Кавех. Так да?       Астарот. Попробуем. Воззвать из глубин памяти к старому характеру человека — мне по силам. Жаль, придется распрощаться с чудесной способностью свободно перемещаться между телами и читать чужие мысли.       Громко тянет носом. Закашливается.       Астарот. Возмутительно. Похоже, скоро нашей прекрасной трагикомедии придет заслуженный конец.       Кавех. Трагикомедии?       Астарот. Верно. Не находишь последний месяц сплошной затянувшейся театральной постановкой?       Кавех. Нет…       Астарот. Я тоже. По мне, вся ваша История уже — одна большая пьеса. Просто без должного оформления.       Кавех. Не вижу трагедии. По крайней мере, здесь.       Чиркает спичка. Астарот на мгновение освещает лицо кротким отблеском огня.       Астарот. Сейчас покажу.       Взрыв.

— Э, нет. Бюджета, увы, нам не подали достаточно, чтобы изобразить во всех эпитетах спецэффект. Перейдем же сразу к сладкому.

      …Среди шума и гомона, разрывающихся клубов. Ревело. Гремело. Кавех глухо откашлялся, чуть не поглощенный взрывной волной. Впереди подрагивал еле видимый Дендро барьер — поставил исключительным чудом. И рефлексом. Как-то запоздало дошла мысль: а. Конфорка. Третье «никогда не», упомянутое Сайно. Не зря придумали.       Не зря придумали.       Роговицу жгло невыносимо яркое пламя. Белый в пику. Черный в низу. Беспощадный и неумолимый. Астарот, конечно же, исчезла. И он был один в глубине пламенного ада. Он и смерч. Он и эпицентр взрыва. Он и       тень человека в глубине.       «Мне не кажется?» — Кавех, не веря, протер глаза свободной рукой. Двигался.       Сквозь огонь медленно шла чья-то фигура. Шаг — движение вперед. О, не может быть. Шаг — видно лицо. О, неужели. Взрыв стихал. Шаг — он здесь.       О. Боже.       — Какая жалость. А мне только-только удалось уснуть.       Из самого взрыва вышел аль-Хайтам.