К тебе, через 10 000 лет

XIII.

      Он не помнил, когда просыпался в последний раз без режущего чувства хронического фарингита в глотке, а колено не ломило перед дождем от перепадов атмосферного давления. Кажется, врачи прописали ему ежедневные уколы циклоферона внутримышечно, и каждый вечер взаправдовским заядлым морфинистом он протирал бедро изопропиловым спиртом 70%, ставил на прикроватный столик, на котором обыкновенно располагались стакан минеральной воды «Натлан-су», очки прямоугольной формы с диоптриями +1,1 для чтения — зрение в последний год резко упало — и коричневый, перетянутый натуральной кожей рабочий блокнот, ставил медицинскую миску из нержавейки с обработанным шприцом и проспиртованным ватным диском внутри. Процесс введения препарата извечно проходил без сучка и задоринки, хотя и несколько синяков уже успело испещрить оба бедра. Впрочем, он не имел обыкновения разглядывать на себе букет периодически расцветающих боево-бытовых ранений. Как и не имел обыкновения прислушиваться к наставлениям участкового терапевта купить в аптекарской лавке глицин, а то и триптофан — «для поднятия настроения». «Господин аль-Хайтам, вам действительно не помешает снизить уровень стресса». «Вы же понимаете… мышечный тонус… угнетение работы нервной системы… гормональные сбои… сбой работы сердечно-сосудистой…»       Да, в плетеной корзине на кухне, в рядок с прочими лекарствами, стоял бутылек валидола. Да, на диване лежал незапакованный тонометр — на случай непредвиденных ситуаций. Да, было. И что?       Минимум раз в день он захаживал в соседнюю комнату — просто проверить, не слег ли в могилу сосед по нелепой или вполне осознанной случайности. Спали уже давно раздельно. Чему он до сих пор, не показывая вида, был несказанно рад — так это дому в пятьдесят с лишком квадратов. Недостаточно больших, которые, как следствие, ведут к увеличению отрезка времени передачи дома, но недостаточно маленьких, чтобы не спать позорной шавкой на диване. Пусть и приходилось порой. Вернуться в родные угодья собственной комнаты в некоторой степени приравнивалось к возвращению к истокам. Альма матер для чайников. Красивая присказка для идиота. Пенициллин для бедных.       В ней, забывшись часто тревожным, неспокойным сном, он взывал к слабеющей памяти, моля припомнить, с чего всё начиналось. Со здорового тела, крепкого душевного здоровья напополам с верой если не в лучшее, то точно не в худшее. Как вкусно пахло рахат-лукумом под сенью пальм и млели сосредоточенные руки.       Вчера он не зашел в ту комнату. Просто не хватило сил.       Выходя из дома, он подумал, что слишком громко хлопнул дверью — а тревожить лишний раз нельзя, вдруг очнется? Впопыхах забыл футляр от очков и набор для уколов циклоферона. Почему-то не забыл сменную одежду, зубную щетку. В пути зарядил дождь, промочив кейс с отчетами. Хотя из-за них он не волновался. В них — три лжи, три подкупленных отчета по недавней операции проникновения в племя литабов. Строго конфиденциально. Гриф секретности особой важности. Истина, почему уполномоченный по делам обмена человеческими ресурсами (т. н. торговля людьми) генерал махаматра чахнет в собственных покоях, принимая по ночам вновь изгнанного из дома секретаря Академии, временно отстраненного от обязанностей. По причине сокрытия информации от вышестоящих чинов. Осуществление манипуляций с артериями земли, обменным материалом для которых выступили человеческие ресурсы (т. н. дети). Незаконный характер, личный мотив. Стоил ли того личный мотив, дух возмездия бывшего стажера лесного дозора до сих пор дать однозначного ответа не мог, как и не мог дать ответ сохраняющий партизанскую немоту лесной страж, по чьей инициативе и исходила упомянутая процедура. В свою очередь, лесной страж взамен на строку «Человеческие ресурсы утеряны в связи с их ненадлежащим хранением преступной группировкой (т. н. партнеры в исследовании проекта «Астарот») обещался хранить немоту о весьма интимных и личных обстоятельствах дела. Подозрение в сексуальной связи участника операции с членом криминальной группировки. Этот же участник операции первым ратовал за допущение трех крупных ошибок, на данный момент, правда, пребывая не в молитвенных поклонах в стенах его офиса Академии, а над кофейным столиком в петле.       В петле.       Падение на колени осуществилось быстро, глупо и безыскусно. Заголовок газеты «В счастье и горести, в богатстве и бедности — отменяется!» смялся под ногами, испачкав штаны некачественными чернилами. Кажется, в ней ушлый писака, всячески переварив и обильно полив слюной официальное сообщение, вещал о постановлении Академии отозвать чтение закона о введении однополых браков. В тематическом отделе «О погоде» пишут: «Ясно и солнечно весь день, погода летная, идеально для планеров!» Температура комфортная, в заповедном парке Сумеру вылупился новый птенец кукузавра. Крик вышел из гортани сдавленным, сиплым и не настолько душераздирающим, каким его впоследствии описывали бы пройдохи-газетчики со слов очевидцев-соседей.       «Кавех, будь оптимистом!» Лежала подписанная открытка с изображением оперного театра «Эпикрез» в сепии. От матери. Она вчера приезжала. Посрались чутка. Не поссорились — посрались, как того стоят типичные семейные склоки. Неразрешенные годами, годами, годами. Он не вмешивался, когда сын своей матери ехидно отмечал, что сосед по дому изменился — разом весь состарился, сгорбатился, «потерял хватку и начисто утратил стремление жить». Сын своей матери, с синяком от пощечины на скуле, висит над столом, и его хладный труп покрывает целомудренный лик солнца.       «Прости, Хайтам, я так больше не могу». На прощальную записку о непосильном бремени жить на две с половиной тысячи моры в месяц ниже прожиточного минимума в три падает кейс с отчетами специальной контрразведывательной операции. Футляр от очков с диоптриями +1,1 прямоугольной оправы и набор для уколов циклоферона — забыл, оказывается, на столе в зале. Они тоже падают на пол. Вслед им катятся таблетки от фарингита, абстинентного синдрома и слабоумия. Последние генерал махаматра забыл, когда инспектировал их дом для последующего изъятия.       1 год, 1 месяц и 368 дней назад. Столько времени прошло. 2 года с парой монет моры по сути, а по факту — 1 год, 1 месяц и 368 дней назад. 1 год, 1 месяц и 368 дней необратимых изменений, 1 год, 1 месяц и 368 дней никчемных слов и пустобрехов. Он говорил: «Еще семь лет назад ты был совершенно другим человеком, с другими, не похожими на нынешние привычками и способностями. А сейчас что ты? — повешенный фыркал. — Так — старая развалюха».       Он издал крик счастья.       Он свободен.       1 год, 1 месяц и 368 дней чудовищной обыденности. Им пришел конец.       Он думал, как вольготно и славно теперь заживется. Представил, сколько можно сэкономить на врачах-наркологах и диспансерах, как можно отдать дом на съедение Академии и укатить в закат — там и махнуть от бдительного ока матр в далекие палестины. Жить можно как отшельник, раковину свою сбрасывать периодически то в одной стране, то в другой. И в момент, когда он как раз продумывал свой вояж по Нод-Краю, что-то шершавое, хриплое и полумертвое скрипнуло по ушам — с пронзительным свистом скрежетнуло по балке, тяжело бухнулось на половину стола. Вторая — на полу. И всё на полу: эти таблетки, любимая чашка, набор для уколов, грифель от карандашей, белые голубиные перья…       Сосед по дому привстает на локтях, заходясь в кашле. Рубец от неправильно затянутой веревки алеет на шее некрасиво. Вокруг раскиданы тарелки, таблетки, слюна, он. Он смотрит, как сосед по дому тяжело и медленно вдыхает и выдыхает, справляется с приступами нахлынувшей тошноты. И думает: ах, ну да. Ах, конечно. Повесился, как только услышал шаги у двери. Несколько секунд замешательства на входе в дом, несколько секунд больного, обезображенного крика — сосед по дому просто висел. Весел. Ха-ха-ха.       Ха-ха.       Он думает: ха-ха, конечно. Не умер. Не может. Это же его головная боль, его опухоль и извечная порча. Не свести ее так просто.       Ха.

XVI, XV, XIV, VII, VI, V.

      В отделении даршана уже ничему не удивлялись. Посмотрели не то сочувственно, не то уставше — опять лечить. Привычное дело. В конце концов, уже ни для кого не было секретом, что в мирной и выхолощенной жизни соседей по дому уже давно наступил период, именуемый ситуация. После провала проекта по строительству навесного моста, пересекающего большую часть крупных рек Тейвата, в том числе Великое Озеро, после аварии на мосту во время тест-драйва запатентованного изобретения ведущих ученых Кшахревара и Исследовательского Института Фонтейна — диптихмобиля, когда водители угодили в кювет, а подушка безопасности не сработала, — после всех этих неудач на черной полосе жизни архитектора никакие другие заказы больше не выходили так же бойко и смело, как раньше, из-под его руки. И, судя о состоянии архитектора по количеству участившихся рандеву в Бимарстан за очередной порцией фенциклидина, врачи окрестили всю его разом покатившуюся по наклонной жизнь так — ситуация.       В ситуацию, по одним лишь врачам известным причинам, посветили фонариком. Постучали молоточком по колену. Открыли рот, заглянув в горло, и важно сделали запись в медкарте: повесился. У ситуации глаза закатывались и сознание с завидной регулярностью шло на излет, но врачи лишь грустно щелкали языками и обиженно разводили руками: «Вы, — говорят, — господин аль-Хайтам, следите за ним внимательнее, — говорят, — вы, — говорят, — если еще раз покачаться решит — с языком аккуратнее, — говорят, — заваливается вон. И, — говорят, — не забудьте в следующий раз одежду ему расстегнуть, — говорят. — Чтобы дыхание не стесняла».       В следующий раз.       Они уже знали.       И помнили, как он впервые заявился с соседом наперевес через плечо в Бимарстан.       Уходя из кабинета суетящихся и бухтящих врачей, он вспоминал, как оно впервые вышло. Перепил, дурак. Не выдержал собственных демонов в голове. А те его сами жрать начали, прогрызая бреши в печени. Через бреши, как между пальцами раскинутой ладони смотря, глядел на самого себя в зеркалах и поверить не мог — он ли, не он. Чья-то фигура в шелках стоит, делает ручкой рукоплещущей толпе толстосумов на маскараде лицемерия и поддержки. Брызгая слюной, блещет речью и чертежом: мосты, мосты, мосты! Красоты инноваций, семимильный шаг вперед, не интервенция — великое содружество ждет нас впереди, стоит только построить этот легендарный мост! Лицемеры обмахиваются веерами, улыбаются масками маскарада поддержки и говорят: «Да!» На отмыв денег идут смело, чертежи отвергают браво. Ни один план не нравится и носами ворочают сущей знатью — не то, не то! Подавайте новый чертеж! Другое предложение! Хитрое предложение, заядлые игроки такие кидают: мы тебе — деньги, но мы у тебя эти самые деньги будем изымать на личные расходы по вопросам давно обещанной тобой библиотеки — а на что именно так и непонятно. Всасывались и усасывались средства. Приходили и уходили предложения по доработкам и разработкам, а мусорная корзина полнилась всё больше и больше. На полу и потолках, по диванам и комнатам — везде убитые идеи на пару с зарубленными на корню музами. Это — та часть жизни соседа, которую он бы пожелал навеки забыть и не вспоминать. Запечатать за семью печатями бутылок из-под вина, заточить в алко-замке роскошного портвейна и крепко отдающего северного виски — лишь бы не видеть и не слышать собственного позора. Как пошел на поводу у карикатурных масок, когда они сказали: «Наши коллеги то-то». «Просят то-то се-то». «Диптихмобили — будущее наших наций». «Построй, насяльника, дорогу да поухабистее, ага, так-то». Как сегодня или вчера он видит те лучезарные взгляды: бывшие члены литабов салютуют, освобожденные после месяцев заточения в тюрьме, и, гордые, встают перед мобилями. Их сердцам легко, на лицах отпечаток шпарящего безбожно солнца — но они улыбаются. Они думают, вступая в мобили, что станут первыми в тест-драйвах победителями и освободителями материка от закостеневших принципов, пресной идеальности норм морали и правил в механике и свободомыслии. Что дадут толчок к движению, открытиям нового и ранее неизведанного — баловством с реальностью и мечтам перед деловыми дядями и тетями с лорнетками в тонких пальчиках, перед посланниками Снежной в тяжелых тужурках посреди тропического Сумеру. Безымянная трагедия именной катастрофы — архитектор перерезает ленту на дороге и, отходя к толпе, сжимает нервно столбики ограды. Педаль в пол, газ вперед — топливо подается в двигатель, и сотни лошадиных сил ревут в унисон бешено взвизгнувшей толпе. На мощности сто двадцати трех лошадиных мобиль подпрыгивает на спроектированной точке — чтобы показать красу и безопасность исполнения подобных трюков на загадочной механической бандуре. Бандура подпрыгивает — замирание — ах — и врезается в держащий корень Священного древа. Ох. Подушка безопасности не срабатывает. Толпа молчит, взвизгивает богачка из тех, что наговаривала архитектору руководить проектом, — из-за изломанной двери диптихмобиля вытекает жидкая кашица чьих-то внутренностей. Она кричит: «Живой!», в то время как все — мертвы. И архитектор, не думая, бросается наперерез всему и вся — прямиком к нижним, опорным корням Древа.       Обрушение Священного Древа, трех этажей Академии, повреждение семи крупнейших дорог, четырех районов города. Канализации. На закуску — обвинение в убийстве Пустынников, преднамеренном или нет, не важно. Обвинение уже повесили, жители раздражены достаточно. На счастье, что он оказался поблизости и бросился следом за архитектором — к тому же получил причину для потянутого, а позже попеременно ноющего перед осадками колена. Фарингит после ныряния с головой в омут осыпающейся штукатурки и падающего булыжника. И вина за уже умерших Пустынников, присужденная в виде домашнего ареста как меры наказания. Домашний арест он нарушил шустро и весьма ожидаемо — ведя отчаявшегося архитектора из состояния интоксикации к человеческому виду.       Он не гнушался своей боли — он вкушал ее с острия ножа, впивал быстродействующим ядом, словно сладкий липовый мед. Наслаждение ей — сущая эскапада, но такая родная, родимая, близкая. Смотреть в ее глаза — в глаза свои, отраженные, — мило. Сладко. Приятно. Боль до удовольствия, удовольствие до боли. Она умчит в края непосредственные, где мрак беспробудных штрафов, долгов и работ, стерилизованного быта его «я» преобразится во что-то большее, величественное — воспарит птицей феникс над пеплом собственных стенаний и под красивой оберткой обезжиренных слов покажет, покажем всем!..       Архитектор улыбался и строил рожицы, рисовал зеленым от обезвоживания пальцем ему на груди:       :)       :(       х|       И говорил:       «Я вылечусь, аль-Хайтам. Обязательно».       «Небольшое увлечение. Оно скоро пройдет. Помнишь же, как было тогда».       По утрам просил воды, и он, накладывая предварительно компресс от застуженной вентиляторами спины, торопился преподнести ему стакан. Нес караул у его кровати с утра до ночи — там считал облака, зевки, гурканье птицы в клетке.       Птица. Простой белый голубь, завезенный как-то послом Ли Юэ в вольеры Академии, а позже — в их дом. Врачи посоветовали завести. Говорят, помогало сплотиться — это как завести ребенка, но только в клетке. Подконтрольного, говорили они.       Голубь смотрел на них маленькими глазами-зернышками, черными, не отражающими света. Ронял перья. И время от времени он, повинуясь невидимой длани скуки, выпускал голубя полетать по дому. Тогда голубь садился на подоконник — скользкий, деревянный, на нем обыкновенно располагались книги, — вырывал от жары, несвойственной его привычному климату, перышки. Ободранный, молчаливый. Тихий. Подергивая головой, голубь звонко цокал когтями по подоконнику, а он, коротая время за пересчетом выдранных перьев, пока ситуация лежал бездыханной грудой одеял, медленно подносил палец к ничего не подозревающему голубю. Медленно прижимал пальцем коротко торчащий хвост. Птица нервно вздрагивала, не крутила головой, но коротко гуркала. Несколько секунд истошно дергалась, скребла лапками по подоконнику, правда, быстро разубеждалась в собственных силах. В такие моменты она начинала хлопать крыльями, пытаясь взлететь, испуганно и неожиданно громко урчала — бесполезно. Воздух от потраченной энергии на попытки выбраться поднимался ввысь, трогал его волосы — прохладно. Бесплатная вентиляция с запашком пудры от птичьих перьев. Молитвенно устремленные в пространство тупые глаза птицы, подконтрольный ребенок и поднимающийся по комнате пух, и падающие листы бумаги кругом — ему не нравился тотальный контроль. Но смотря, как трепыхаются крылья, как всего один-единственный палец круто изменяет жизнь некогда независимого голубя — не испытающего никакого дискомфорта от пребывания в клетке, спокойно существующего в тех условиях, которые он сам для себя избрал, — он понимал: как же не глубока та кроличья нора, в которую он сам себя загнал. Всего-то и нужно, что сделать так, чтобы палец отодвинулся. Выдрать хвост. Клюнуть палец. Сделать всё что угодно. Лишь бы избавиться от того неизвестного груза, что сковывает его еженощными путами. Ежедневными. Ежегодными. Еже-еже. Просто избавиться от незнания, что оно такое, этот палец, кому он принадлежит. Он смотрел на сопящего соседа — ему он совсем недавно держал волосы над унитазом, спасая тех от судьбы угодить в чистейшую эссенцию блевантина. Но пальцем же был не сосед. Не сосед.       Не сосед.       М-да. Ситуация.       Он потряс головой, отгоняя хлынувшие воспоминания, и хлопнул дверью во вновь опустевшем доме. На календаре стояло воскресенье октября-месяца. Встреча, точно. Стоило только отвлечься, и забыл.       Самая что ни на есть настоящая. Ситуация.

XIX, XVIII, XVII.

      В доме генерала махаматры было пыльно, сумрачно и густо пахло порослью плесени. Пройдя через обильно заставленные грязной посудой, бельем и мусорными мешками коридоры, он прошел до нынешнего оперативного штаба Академии. Начальник штаба, по совместительству генерал, занимающий в том числе пост командующего со всеми прилегающими званиями и должностями, руководил операцией немедленного отступления от всех обязанностей.       Генерал бормотал, кутаясь в связисткой, имеющей оформление кровати и пледа, что эти три дня прошли в каком-то полузабытьи, отмечая каждую свою реплику обильной посыпкой из многоточий, пауз и тяжело ворочающихся при задумчивом подборе слов мыслительных процессов. В конце неизменно прибавлял какой-нибудь фразеологизм, а то и просто никогда не пользующиеся спросом фразы. Например, в конце этой реплики он сказал «Непруха». Потом: «Ни пуха ни пера». И: «За мной не заржавеет». Пришлось напомнить, что он пришел сюда не просто ради животрепещущей демонстрации познаний генерала в языке, но ради дела, на что генерал — также неизменно — отвечал: «Повсюду к концу времен». И: «Так или иначе». Уяснив для себя, что пытаться воззвать к остаткам здравомыслия генерала на данный момент бессмысленно, он продолжал рапортовать: не забыл указать день недели, месяц и основное событие объекта доклада. Словом дня стало «Повесился», но командующий вновь его не слышал. Ни слова дня, ни совета принять ингибиторы ацетилхолинэстеразы, которые генерал, естественно, сегодня еще не принимал. Хотя надо. Последнее обстоятельство весьма усугубляло эффективность рапорта человеку, страдающему от весьма глубокой стадии сенильности. Тем не менее он следовал заранее построенному алгоритму, заранее заданной цели — отчитаться. Отчитался: повесился, сомнения не оправдали себя, дело об обрушении Священного Древа однозначно подлежит закрытию. К тому же дал указания касательно закрытия дела, в частности комментарии и примечания с прямой цитатой, как стоило написать о самом архитекторе: «Не выдержал груза вины и собственной неполноценности от осознания неописуемого ужаса навалившейся ответственности». Отдал в приказном тоне совет организовать пресс-релиз, в ходе которого генерал прокомментировал бы его работу так: «Трезво оценив груз собственных поступков, готов был понести наказание за них в полной мере, и потому встал на защиту справедливости как единственно верной истины. На протяжении четырех месяцев давал показания по главному подозреваемому данного дела — бывшему светочу Кшахревара Кавеху». Только в тот момент генерал очнулся и с укоризной воскликнул, что народ будет порицать его за предательство собственного… собственного кого? Он промолчал. Спустя долгую минуту целого ничего он сказал — ему параллельно. Он сказал — он хочет уйти. И прибавил — что с соседом и домом генерал может делать всё, что ему заблагорассудится. Ему все равно. Отныне и вовек. Он счастлив не вместе, а в одиночестве. Заметно сглаженная, но сочившаяся меланхолия, с какой он произнес изобличающую себя самого речь, натолкнула генерал-командующего на не меньшую, если не на большую тоску. Тот припомнил, как между вчера и шестью годами назад пил на брудершафт с лесным стражем огненную воду. Несло соленым бризом, и первокурсники весело кутили на посвят. И они, наставники от своих даршанов, невольно поддавались всеобщему веселью. Ночь, полная луна, ее шатающийся лик под причалом Порт-Ормоса — генерал говорил, как помнил. Удивительно, но все еще помнил. Они стояли. Над ними высились бесчисленные поворотные краны, баржи, танкеры и молы — вся та мощь, составлявшая погрузочные доки портового городка, ее прелесть и великолепие раскинулись перед ними пьяными студентами, ними самими — не лучше их. Лесной страж был слегка пьян, генерал — в говно, и тогда он нагнулся к стражу и прошептал тихонько… «Медово-горчичный соус отлично подходит к салатам». Возвращаясь в настоящее, он фыркнул — теперь понимал, почему в лагере пустыни страж решил вернуть старый характер генерала обратно. Юмор был значительно хуже. А тем временем генерал, желая припомнить, вчера или сегодня на пенсию ушел ненавистный препод, попросил подать альбом с фотографиями. Он привычным жестом достал с полки альбом, и взгляд генерала смягчился: на секунду то выражение застарелого безумия, возникшего вровень после проведения ритуала, исчезло. Уже давно единственной отдушиной генерал-командующего стали альбомы — как единственное лекарство от деменции.       Деменция была болезнью, приставшей к генералу как следствие проведенного над ним ритуала. Смешение восприятия и поведения себя как студента третьего курса Спантамада в условиях совершенно незнакомой обстановки для этого самого студента третьего курса: посреди лагеря Пустынников, с друзьями повзрослевшими и друзьями, с которыми он еще и знаком не был, — в сочетании с заблокированными на время воспоминаниями и, предположительно, вселившегося в его тело Архонта, повлекло за собой весьма неприятные последствия. Вменять генералу вину Академия не осмелилась, но опускать руки в поисках козла отпущения не собиралась. Вышестоящим было невдомек, что преступники все еще на свободе. Все еще среди них — свои среди чужих. Работают на них, выслуживаются и воюют за их самого ценного, незаменимого кадра, их фигуры для представления в прессе — они на самом деле и есть волки в овечьей шкуре. Одна из них — бывший стажер лесного дозора, ключи которой уже гремят в замочной скважине, — организовала и отвела на заклание человеческие ресурсы. Расходный материал проведения ритуала. Бывший стажер — нынешний исполнитель генерала, его заверенное лицо, — пришла с задания по истреблению остатков литабов перепачканная грязью и редкими брызгами крови. Чистая работа. Пыль и песок на дорожном плаще, опухший от жажды и соленой воды язык выдавали особенно далекую экспедицию, но исполнительница не возражала — она молча хлопнула дверью, бросая по пути в ванную комнату вещмешок, затертые берцы, лук наставника и заметно поредевшие стрелы. Где-то на ходу, не глядя, обронила, что надолго. Уже когда из ванной донесся шелест наполняемой бочки, дополнила: попросила приехать наставника. Вспомнить былые времена. Слухи о самоубийстве архитектора уже поползли, распространяясь со скоростью пожара. Ни в одном из них не упоминалось скромной приставки «Попытка». О ней не знала в том числе исполнительница. Поползшую было тишину нарушил плеск воды из ванной — наверняка исполнительница нырнула с головой в бочку. Невольно он представил, как она долго буравит взглядом поверхность воды, в которой, подернутой горячей дымкой, видит себя — грязную, падшую, вернувшуюся к тому, с чего начинала. Окровавленную. Она хмурит уже давно не маленький носик, недоверчиво оглядывая свои вытянувшиеся за годы руки, пальцы, внезапно оформившуюся фигуру. Со смешанным чувством, не удивления и не тоски, осознает себя в бочке почти на голову выше того уровня, чем те же 1 год, 1 месяц и 368 дней назад. Детство закончилось. Мимолетная элевация славных дней, выделенных взамен отобранного детства, — меньше, чем у обычного ребенка. Больше, чем ей полагалось, — думает она, вбирая в грудь побольше воздуха. Плеск — и она в позе эмбриона застывает в толще теплой, мягкой, банной воды. Хочет очиститься от крови на руках, но кровь такая же теплая, как вода, окружающая ее.       Следующая шкура овцы приходит волком под знаменем лесного стража. У того всё по-старому: он сжат в реальности тропической, околопоходной жизни. В рафинированное, четырнадцати процентов жирности существование стража не проникает прошлое, не заглядывает будущее и скромно ютится настоящее — сохраняя последние остатки душевного здоровья. Изрядно поколебленного, между прочим. В рутинных вопросах о фиксации изменения генетического фонда спор грибов класса Schizosaccharomycetes и лечения ячменя на глазу у одного из новобранцев дозора страж забылся, как забывался архитектор в собственной боли, исполнительница — в дороге, генерал — в исчезающе-клубящейся памяти, а он — в поддержании слабеющего здоровья. Тем не менее исключительные случаи требовали исключительных собраний — таких, как это. Лесной страж стоит перед ними, в извиняющемся жесте сжимая в руках шкатулку с тришираитом. Генерал, исполнительница и он стоят в рядок под фотографией в рамке, на которой изображен званый ужин в честь нового статуса отношений соседей по дому. Все, кроме весело болтающего архитектора, казались крайне уставшими, кроме его партнера, спокойно поглощающего купленные рыбные рулеты. На данный момент, правда, архитектор отсутствовал, а единственным в славном расположении духа пребывал генерал. Генерал весело обсуждал с ним и исполнительницей, как они могли бы при помощи игры на раздевание, запирания в одной комнате и откровенного разговора — в несколько этапов — продвинуть уровень отношений между собой и лесным стражем. Просил помочь, веселился. Сложная гамма эмоций на лице лесного стража, конфуз, зависший в воздухе. Он хотел сказать, что генерал предлагал подобное ровно 1 год 1 месяц и 330 дней тому назад, но прикусил язык. Вместо него заговорил лесной страж: с улыбкой через слезы сказал, что с радостью сыграет с генералом в «Священный призыв семерых».       Весь вечер они просидели за картами. Поминутно сыпались шутки генерала: пошлые, сатирические, плоские и сложные. Когда среди них мелькнуло слово «дыменция», страж, не выдержав, встал из-за стола. К тому моменту действие таблеток ослабло, и генерал зашелся истерическим криком. Утверждал, что попал во временную петлю, которая длится уже один год и один месяц и только через один год и один месяц он выберется из нее. Генерала увели спать. Все молчали, однако каждый своим молчанием давал понять: генерал забудет. Встанет на следующий день и, сколько фотографий ни показывай, больше ни в жизнь не вспомнит: как 1 год, 1 месяц и 368 дней назад исполнительница, архитектор и он отказали ему в игре, покрутив пальцем у виска. Только откровенный разговор помогли реализовать. Забудет и то, как генерал смог исполнить свою мечту хотя бы теперь, заодно попросив сфотографировать, чтобы не забыть. Забыть. И забыл. Глаза лесного стража ничего не выражали на следующий день. Как перестали что-либо выражать глаза исполнительницы и его. Не взгляд, а дохлая медуза у всех поголовно. Дохлые медузы смотрели на принесенную лесным стражем шкатулку с тришираитом, и лесной страж, подавая ее, бесцветным голосом сказал, что она для фотографий. Убирать ненужные — те, что приносят лишь привкус горечи на языке и ощущение неизгладимого внутреннего противоречия при взгляде на отражение, запертое в отражение. Искусственное счастье. Никто не возражал, и руки: тонкие, крепкие, загорелые, ослабшие — поползли в шкатулку единым комом, зажав в кулаках фотографии, — этот злостный придаток прогресса. Подумав, он завис над ножницами на кухонной тумбе. Без спросу, без разрешения — оно не нужно было — вырезал свою фигуру с каждой. Лица, части тела. Любое упоминание. Damnatio memoriae. Истинное. Шкатулку закрыли, и он, повторив исполнительнице распоряжения, отданные вчера самому генералу, пожал на прощание руку лесному стражу. Больше они не увидятся.       Он вышел. С исполнительницей так или иначе придется закрыть несколько условностей — на ней же лежат обязанности генерала. Домой — в почти чужой дом — шел медленно, не торопясь. Циклоферон подождет. Некоторое время он пытался насладиться — запахом свежестиранного канифаса на бельевых веревках, вина с грецким орехом и вяленым закатником, подаваемых на роскошных лоджиях, распиваемой в противовес по закоулкам ракы и надушенной розовой воды. Из ближайшей пекарни исходил чудесный запах миндальных курабье, и он, запамятовав этим утром о завтраке (а он привык доверять советам своего гастроэнтеролога, утверждавшего стратегическую важность завтрака для процессов энергетических и метаболических), повиновался зову желудка. Его приветствовал дородный, но не менее добродушный пекарь — насвистывал нынче модный мондштадтский шлягер. Вокруг прилавка расположились, один над другим, полки с румяной выпечкой — пышная, слоеная, песочная. Залитая теплым утренним светом. На любой вкус. Завидев его, пекарь пустил петуха и задорно улыбнулся, отирая руки в муке о фартук. Произошел весьма однобокий, впрочем, успешно не замечаемый добродушным пекарем, обмен репликами. Он заказал два бурека с сыром и зеленью. Один сладкий гуллеш. Связку симитов, покрытых семенами цветка-сахарка. Пакет миндальных курабье, начинка — розовая паста персика зайтун. Расплатившись, он обернулся к улицам базара. Рядом располагалась веранда близлежащего кафе, защищенного от солнца полосатым бело-зеленым тентом. Оттуда открывался вид на гавань. За столиками на плетеных стульях сидели пару человек. В городе расцветал рабочий день — редкие бездельники предпочитали прожигать зарплату в кафе за стаканом молочного чая со льдом. Однако одну макушку он признал мгновенно. Последний волк и его шкура.       Десять миндальных курабье. Начинка — паста персика зайтун. Три симита, покрытых семенами цветка-сахарка. Один бурек с сыром и зеленью. Половина сладкого гуллеша. Перед академиком разрослись целые батальоны различной выпечки, отчего она, задумавшаяся, крупно вздрогнула и взглянула на него. Знала, что придет. Понимала, что он так просто не отстанет. Академик опустила глаза за седеющей челкой. Глубокие борозды морщин испещрили уголки ее глаз и носогубную складку. Пигментные пятна, как пятна дизеля на воде, заплыли на ее некогда бледном лице. Глазницы ввалились. Щеки впали, а волосы поредели. Она дрожащей рукой поднесла к ссушившимся губам холодный молочный чай. С пряностями. Так без объявления войны нападают пропущенные годы, скатывая благословение вечной юности. Но дрожала ли рука от нейродегенеративных заболеваний или от страха — сказать не представлялось возможным.       Одно саботирование проведения ритуала над генералом махаматра в лагере литабов. Три доноса, тем не менее неудавшихся, на участников экспедиции. Две попытки восстания и бунта. Одна — удачная. Трижды изобличение фальшивого отчета о проведении операции. Гниющий в собственных покоях и лабиринтах распадающейся памяти генерал — это она. Лишенная детства и достойного будущего исполнительница — ее вина. Терзаемый чувством ответственности, бессильный и бегущий от реальности лесной страж — тоже. Она. Но не повешенный язвительный сосед с алкоголизмом и лекарственной зависимостью. И не он. Не она. Не ее вина. Не тоже она. Их.       Их мука мученская.       Сказал он. Сухие глаза академика слезились, ей оставалось недолго. Но слезились ли от нарушенной работы слезных желез или от стыда, раскаяния и горя — неизвестно. Навряд ли ему было это интересно. В лицо дул ветер, неся с собой запахи ила, рыбы и пресной воды. Одуряюще свежий, приводящий в себя. На улицах две женщины громко торговались за кувшин оливкового масла и корзину сушеного инжира. С бодрым гудением опыляли палисадники пчелы.       Я прощаю.       Еле слышно пронеслось в шуме городской суеты. И ушел.       …Еще долго к стынущим булкам не решались приближаться беспризорники — напуганные содрогавшейся в рыданиях старушкой. Неуверенно перешептывались в переулках, что за бормотания они слышали, мол, та пыталась сделать всё что угодно для чьего-то блага. И: не хотела подобной судьбы для некого стажера, пыталась отвратить. И: ее душила совесть за совершенное кем-то в лагере. Однако когда они поняли, что старуха за исповедью совершенно не видит мира вокруг, быстро и с недюжей хваткой украли булки.       Хотя бы у них сегодня будет пир.

XXVI, XXIV, XXI, XIX, XVI, XII, XI, VIII, III, I.

      В попытках привести в порядок бумаги для передачи дома он совсем перестал следить за собой, также отложив в дальний ящик заботы об утренних зарядках против защемления шеи и позвонков спины. Между тем подходило время для сдачи отчетов за третий квартал — вообще-то давным-давно просроченные по всем срокам, но тем не менее все еще каким-то образом прощенные ему. Попертый с должности в точности после сдачи его лжи академиком, за ним оставались лишь скромные подметки бывших обязанностей. Отредактируй структуру предложения, подправь даты. Проведи корректуру за бесценок, чтобы прокормиться хотя бы завтра. Официально значиться в наших рядах ты не будешь. Он не возражал, но и не лелеял мечт о полноправном возвращении. Так надо.       За окнами периодически галдели: мигрирующие жители толкались на пристани, ожидая кораблей. Компании жадничали, и билетов на всех не хватало. Народ бежал, а он, наблюдая за их некрасивыми, запавшими и уставшими лицами, думал, что скоро станет частью них же. Для того он подготовил всё: задвинул мебель по местам ей прилежащим, поправил редкие картины на стенах, а напоследок устроил в одиночестве прощальный завтрак. Создал уют для будущих жителей этого дома. Может быть, думал он, хотя бы их жизнь задастся как надо. Пойдет не по наклонной, а по накатанной. Здесь поселятся набожные, аккуратные пуритане, возможно, семья, и заживут свою мирную, неторопливую жизнь. Будут просыпаться ровно в семь утра, делать утреннюю зарядку, идти в пекарню, чтобы закупиться миндальными курабье с начинкой пасты персика зайтун у добродушного пекаря. Вместо того чтобы быть частью новостей, будут читать о них из досок объявлений на главной площади и, прикрывая раскрытые в потрясении рты или тонко и плоско посмеиваясь, делиться друг с другом сплетнями и впечатлениями. Взамен уже отправленным на повозке клумбам лесного стража посадят какое-нибудь симпатичное денежное дерево в горшке. Перед полуденным сном новые жители решат пролистать оставленные им на подоконнике книги. В исключительном случае — осмелятся тронуть струны брошенных дутаров. Но ни то ни другое не тронет их заурядных, недалеких умов, ведь главным в их пресной и оттого одобряемой жизни станет лишь следование укоренившимся привычкам, проволочки на скучной работе и мысли о выпуске новой порции дофамина путем покупки бестолковой, но приглянувшейся вещицы. Он не порицал. Это их выбор, их жизнь. Сам такую живет. Жил до недавнего времени, но жил по крайней мере осознавая. Без мутной туманки, окружавшей большую часть голов. На вкус и цвет краски разные. Пусть.       От себя он оставил бросовый излишек. Какая-то парусиновая рубаха с базара, безымянные штаны, походный плащ. Сапоги. Пожалуй, стоило начать с очищения от городской грязи. Забуриться где-нибудь глубоко в пустыни, некоторое время пожить отшельником. Меньше людей — меньше комфорта. Но и с людьми того особенно не наблюдалось. Выбор из двух зол пал на очевидную.       Котомка — собрана. Сожаления — прочь. Он бросил прощальный взгляд на внутреннее убранство — неприкосновенное, как кукольный домик. И вот чудо, ничего не почувствовал. Ни жалости, ни сомнения. Ни связывавших его с этим местом воспоминаний. Лишь тоску по потраченному впустую времени.       Дверь закрылась.       Для того чтобы сжечь последние мосты, он должен был нагрянуть на две точки — к исполнительнице и к соседу. Не попрощаться — нет. Прощания ни к чему. За ним все еще остались обязательства, исполнить которых он считал не делом чести, но делом принципа. А если аукнутся в его новом неизведанном, лишенным персонажей прошлого будущем? Не годится. С исполнительницей проблем не возникло: быстро и по делу бумаги по передаче дома обратно во владение Академии составили, документы удостоверения личности переделали, дело полностью закрыли. За то он и одобрял исполнительницу — несмотря на неизменную изможденность и нелюдимость, делала она свою работу тщательно и без лишней воды. С ней он расстался уважительно, как со старой коллегой — пожав руку и кивком удалившись.       Однако с последним пунктом назначения он не торопился. Долго топтался перед Бимарстаном, долго размышлял над бумагами о передаче собственности: а нужна ли ему, собственно, эта дурацкая подпись? Может, плюнуть и забыть как страшный сон? Сбежать, трусливо поджав хвост, — пока не засосал в бездну собственных проблем и недомолвок. Живется плохо, видите ли. Вдохновения нет, знаете ли. Он посмотрел на дверную ручку отделения даршана. С затаенной надеждой оглянулся на огни больших дорог, зовущих его в далекий путь. И вступил внутрь.       Пропитанные лизолом белые стены поверх белой плитки под кристально чистым потолком не пугали его. Скорее, наталкивали на мысли. Жив или мертв — не столь важно, как путь впереди. В спертом воздухе проползла тоненькая струйка сквозняка — и удалилась далеко к раскрытой форточке, к окну. От него — к проглядывавшему шпилю ротонды Алькасар-сарая. Несколько секунд он без всякого выражения на лице смотрел на нее — этот его след воспоминания, позорный миг, когда он поддался неведомой силе всплеска окситоцина и эндорфина. С их разгоряченных долгим подъемом тел градом катился пот и ныли натруженные мышцы ног, а они стояли — в блике уходящего солнца, отраженные от проспоренного по синьке полового органа. Кажется, тогда он не устоял перед очарованием. Очарование лежит в соседней палате под капельницами. Только за эту капельницу очарование заплатит уже из своего кармана. До двери он дошел сам, без чьей-либо помощи — понимал, что положили наверняка в ту же палату, что и в прошлые разы. Так же, как в тот раз, когда за соседом впервые обнаружилась ситуация. Но не так же, как когда он просто перепил по дурости в доме лесного стража. Дурак он, в то время еще не ситуация, а очарование, — перепутал рецепт курицы в тандыре, добавив в несуществующий соус вино. Небось исполнительница по сей день вспоминает, как очарование скандировало странные лозунге вырезке из газеты с обсуждением видов браков. Сам-то он улыбается перед дверью палаты — невольно, одними уголками губ. Очарованию — не ситуации. Открывая дверь, он все еще улыбался — очарованию. А встретил разочарование. Лежавшее на кровати, принимавшее сегодняшнюю дозу фенциклидина. При виде его и его улыбки разочарование на секунду застыло. Потом с видом загнанного зверя незаметно проглотило таблетки и, оправив ворот больничной робы, под которым алела уродливая борозда, цивильно уселось — смиренно сложило руки поверх одеяла. По-видимому, расценив улыбку в свой адрес, оно выпалило предложение прогуляться.       Незнамо, на что надеялся. Хотел уйти и не возвращаться — теперь помогает ему дойти до туалета и подает воды в постель. Холодная вода из погребов дрожала в руках соседа, и тот также незнамо чему улыбнулся. День улыбок. Разочарование сказало: как в старые добрые времена, а? Имел в виду окончившийся бесплатный пробный период. Размытые слова, как он думал обо всем и ни о чем. Счет облаков, переворотов с бока на бок, бесконечно-синее небо и бессонные ночи караула с медным тазом у дивана. Как другая реальность. Когда он говорил, что думает обо всем и ни о чем, а на самом деле — не думал. Невозможное прошлое, в котором он мог позволить себе не задумываться о будущем, подходят ли они друг другу и не срубит ли тонкие ростки вазопрессина серая нить будних испытаний.       Их день улыбок продолжался: он помогал разочарованию, приобретшим на миг ореол исчезнувшего очарования, одеться. И, пока доставал из шкафа больничный халат, а разочарование рядом искало тапочки для выхода на улицу, чихнул от поднявшейся пыли. Раздался хмык. Действительно, как в старые добрые. Совсем не новые злые. В шкафу случилось и неловкое напоминание того, что он поклялся не забывать, — первый поцелуй. Ситуация, но в добром смысле, хорошем. Их тех старых и тех добрых, которые не приводят к трагедиям. Он не забудет, но и не будет вспоминать. Очарование — разочарование — улыбается, улавливая его взгляд. Разочарование. Ты мое разочарование. Не мое — просто разочарование.       Вышли. Пошли по захирелым дорогам ввысь, против потока зомби-студентов с тубусами астрономических карт и футлярами для сборных телескопов. Проведя ночь напролет за игрой в карты, он вдруг представил себя их частью — не являясь ими же. Забавное совпадение. По пути очарование много говорило: точно позабыв обо всех склоках, интересовалось его состоянием, спрашивало, как идут дела у исполнительницы, стража и генерала, виделся ли он с ним. На то он неизменно отвечал: сказал всем, что очарование повесилось. Недалеко от истины. Очарование сконфуженно усмехнулось, правда, с расспросами не закончил. И не закончил бы, не подоспей вовремя Архонт, заприметившая их уже у самого храма Сурастаны. Позвала к себе. Говорили. Еще больше, чем с очарованием. Им было о чем: о грехах и проповедниках, о миграции и нехватке двух светочей Академии в своих рядах. Выражала сочувствие — хотя и так всё знала. Как в воду глядела, что им ничего не светит. Столько событий, невыносимый объем воспоминаний. Тактично она опустила факт скорой убыли его в иные края, одним выражением лица умоляя сообщить очарованию, не умалчивать. После полудня они, сраженные бессонными ночами, болезнями и демонами, заснули там же, где сидели с Архонтом.       Ему снился сосед. Не будучи очарованием или разочарованием. Просто. Сосед. Что-то большее, ставшее меньшим. Прекрасный утренний свет, подобный тому, в пекарне, и щетинистая коса веревки. Смотря на кукольно болтающиеся ноги — одна секунда, две, три — он думал: ничего. Ничего. Они не те. Это не ноги и не руки в засохшей кровавой крошке — те, которые он знал, — колышутся на ласковом утреннем ветру. Не то лицо с двумя кроваво-красными дырами на месте глазниц смотрит поверх солнечных лучей и застывших на свету пылинок. Определенно не та шея, когда-то выгибавшаяся дугой под его губами, нашла свой приют в теплых объятиях смерти.       (нет).       (нет) — не потому что он всеми силами отрицает случившееся. (нет) — потому что он не может поверить в то, что это наконец случилось. Больше того времени, в течение которого мог бы продержаться человек, будучи в петле. В скобках — поскольку он открыл глаза и проснулся. Соня-засоня. Очнулся под самую ночь. Куда уж так. Рядом спало разочарование — во сне умерщвленный, в реальности сопящий, блаженный в собственном неведении. Архонта в храме не оказалось, но мысль, что сон был делом ее рук, пристала как банный лист и отцепиться уже не смогла. Не сейчас. Не после — когда они двинулись дальше. Завершить прогулку, поставить подписи, скрыться в лике поднимающейся луны — его остановило очарование, негласно прося следовать за ним. По кочкам, по кочкам, по маленьким пенечкам. На ветвь дерева — бух. Уселись.       Город засыпал, и, убаюканный мягкой качкой нагой небесной сферы, сворачивался в клубок: закрывал свои лавчонки, гасил свет в разряженных домах и смывал с улиц вошь-людей. И те засыпали. А небо расцветало так, как расцветает певица шансона под фанеру. Красит губы — мажет диффузной полосой парада планет. Подводит глаза как полумесяц светит и пудрит носик звездой. Красавица выходит на променад, готовясь торговать лицом на эстраде чьих-то восхищенных ахов, но он не поддается ее чарам. Не видит и красоты. Для него давно исчезла прелесть ночных видов, как приедается вечернее нытье. Ровно столько звезд на календаре его с соседом переписок. «Купи бидон молока». «Сходи к врачу». «Массаж в 19:00». «Где мои таблетки?» «Спрятал». «Урод». «Если урод — так съезжай». «Дом мой». «Но платишь аренду ты». «Мразь».       «Вот бы тебя не было».       Очарование болтает ногами и говорит, как любит его. Де не бросил в момент нужды. Не оставил болтаться под потолком пиньятой. Навестил. Он говорит, начнем всё заново. Ты и я. Я и ты. На пороге смерти открылась правда жизни, открылось второе дыхание. Я изменюсь. Правда. Обещаю.       «Вот бы тебя никогда не существовало».       Певица колышет полотном дорогих шелков, бросая пыль в глаза, а пыль — отсвет несуществующих систем. Сбросило свою вуаль очарование, так розовые очки сползают вниз. Проходили уже. В точно таких же декорациях. Теми же приемами: сначала вызови приятные воспоминания, потом покажи свою приглядную сторону. Скажи — люблю тебя, задобри, разжирей его. Красочная обертка для пустого разочарования. Оттого и небо пустое. И чувств — нет. Ведь он не поддастся. Ведь он не забудет всего плохого и не будет думать, когда скажет:       — Господи… вот бы ты умер.       Клятвы любви разбились — прямо о руку, занесенную для подписи на бумагах. Разочарование думало врезать ему как следует, но передумало. Еще свеж был собственный синяк. Но он не уходил. В разливающуюся соловьем на сцене профурсетку бросают гнилым помидором — разве может она, униженная и оскорбленная, так просто уйти? Распомаженное небо, лишенное своего шарма, гневается, топает каблучком, отчего ее надуманная прелесть звезд, очарование загадочных космических глубин смылась — хватило лишь поверхностных туч а-ля художественно-драматический фильм. Главную роль исполняет разочарование, театрально вдыхающий и выдыхающий через ноздри, — опять исполнитель второй главной роли играет не по сценарию. Как же трогательный момент воссоединения? Как же затертая до дыр романтика под звездным небом? Нет ее, романтики. Главный герой. Ни дна тебе и не покрышки. Уже тучи затянули хитиновым скелетом небесные органоны; стемнело. А он еще сидит, непонятый.       Разочарование быстро тянется к его лицу, проводя пальцем по линии челюсти. Словно по наморднику. Рвано целует. Не извиняясь — жадно. Так целует утопающий, чтобы украсть у плывущего частичку воздуха, которого ему самому не хватает. Тянет на дно и проводит языком по сжатым зубам, молит пустить. Пусти меня к себе. Дай душу снова перекопать вверх дном, пусти, чтобы я нагадил под дверьми, спалил твой дом, убил семью и вырвал наживую зуб. Он не пускает. И не отвечает на жалобно елозящие губы. В голове играют бубны пустоты, а в ней последним эхом трезвон воспоминаний — Астарот. Призыв и жертвы. Чьи-то имена на запыленных стенах пирамиды головорезов и разбойников. Запах крови и страха. На них смотрит бездна зеркалами, как глазами их возвращенной памяти. В ней отражались осколки очарования, очарования и еще раз очарования: как воевали за дом против негоциантки, против пагубных привычек генерала и стража. Готовили тирамису.       Вот бы вернуть всё назад. Думает он, невольно приоткрывая губы. Вернуться назад и начать их историю заново. Он разжимает зубы. Возвратиться в день икс, когда что-то пошло не так. И дает втянуть себя в бессмысленный и беспощадный. Поцелуй.       «…Я убью тебя во что то ни стало».

— Конец антракта.